Главная Обратная связь

Дисциплины:






ГЕНРИ ДОДД-ГАМПСОН БЕШЕНСТВО ДОМАШНЕЙ ТЕХНИКИ 6 страница



– Глупый мальчик, – сказала Мисси. – На самом-то деле ему просто хотелось увидеться с родной матерью.

– Может быть, и так. Но честолюбие не сделало его безрассудным. Он изобрел пару предохранительных клапанов. Изготовление почти точной копии кольца было первым шагом. Али тоже был неплохим союзником.

– Вы сказали: «почти точной»?

Мисси вытянула левую руку ладонью вниз и рассматривала свои чуть согнутые пальцы. Она до сих пор носила три обручальных кольца и еще пару простых.

– Что в этой копии было «почти» точным?

– Теодос заказал копию аметистового кольца своего отца и просил золотых дел мастера соблюдать особую точность в оправе и огранке камня. Но оправа была не золотой, а медной. И аметист в перстне был заменен гранатом. Перстень получился очень похожим, но сравнительно дешевым. Цвета и выделка совпадали настолько точно, что тот, кто однажды видел оригинал, не мог не узнать копию. Но ценность была гораздо ниже… – голос у Бодича сорвался, и он закашлялся.

– Проклятье, – сказал Дэйв, отхлебывая из почти опустевшей пинтовой бутылочки. – Эта история напоминает мне тот случай, когда ураган отнес нас с капитаном Джошем к самой Кубе в тысяча девятьсот семьде…

– Тише, – предупредил Бодич, – это полицейское дело.

– И тогда было то же, – вздохнул Дэйв, – кха…

– Дэвид, – нетерпеливо перебила Мисси, – заткнитесь. Разве вы не видите, что Теодос с Али направляются в пасть смерти?

– В Гаване все было не так плохо, – признал Дэйв.

– Карты предсказывали смерть, – подтвердил Бодич. – В записях, сделанных при дворе Юстиниана, есть намеки на появление Теодоса. Пока дама-прислужница развлекалась и устраивала свидание, Феодора успела составить собственный план. Цель его была очень проста. Сын от кого бы то ни было, кроме императора, мог только подорвать ее положение. Ее особенно беспокоила реакция Юстиниана. Конечно, он хотел сына – какой монарх не хочет? – но Феодора оказалась неспособна подарить ему наследника. Из любви к ней Юстиниан смирился с отсутствием потомства. Теодос мог только раскачать лодку. Помимо всего прочего, Феодора и Юстиниан были исключительно близки. Они обсуждали все – или почти все. Они стремились приумножать состояние – оба были необычайно алчны. Они были изощренны и холодны. Не могло быть и речи о том, чтобы разделить власть, богатство, почести, дозволить нарушить хрупкое равновесие другому человеку. Кстати, Теодос назвался Иоанном в надежде, что под этим именем мать скорее узнает его. Имя было ей памятно. В конечном счете, это и ввело в заблуждение Прокопия, который, как уже было сказано, находился в то время в Италии со своим господином, полководцем Велизарием, и с римской армией. Впоследствии он услышал имя Иоанн, и это имя попало в его «Тайную историю», которая, в свою очередь, оставалась неизвестной – во всяком случае, на западе – еще тринадцать столетий после написания. Феодора, конечно, мгновенно узнала сына; и если бы не хитрые предосторожности юноши, приказала бы убить его немедленно. Только аметистовое кольцо, недоступное для нее, спасло парня. Если бы он не запасся несомненным доказательством ее прошлого и своего происхождения, представив фальшивое кольцо как доказательство существования подлинного, Феодора избавилась бы от него тут же. Капкан был расставлен. Сохранившаяся книга записей двора Юстиниана не объясняет почему, но упоминает, что бронзовые двери, обыкновенно открытые, закрылись за неким посетителем. В ожидании его прихода двух дворцовых львов три дня не кормили. Помимо угрозы, которую оно несло в себе, подлинное кольцо было истинной драгоценностью, а Феодора никогда не упускала случая приобрести что-либо ценное. Ей хотелось заполучить перстень. Теодос на это и рассчитывал. Третья деталь, продлившая жизнь юноши: Феодора знала о существовании Али. Али был для императрицы нежелательным свидетелем. Ее шпионы, заполонившие город, ничего о нем не доносили, и она предпочла действовать с осторожностью. Схватить Теодоса и затем, пыткой и прочесыванием округи, пытаться вывести на свет непокорного слугу – означало дать Али время для бегства. И потому, пустив в дело все свое немалое обаяние, а заодно танцовщиц и добрую трапезу, она, словно бы невзначай, заключила с Теодосом сделку. Хотя доказательство его происхождения выглядит надежным, сказала она, но, не осмотрев аметистового перстня и не сравнив его со вторым, она не решится представить дело перед императором. Он понял не сразу. «Со вторым?» – спросил Теодос. «Ну да, – отвечала его мать, – двойник перстня уцелел. Он давно был единственным и тайным знаком моего материнства. Я не вынесла бы расставания с ним». Затем она без обиняков высказала, что если Теодос подтвердит свои притязания, представив аметистовый перстень для формального сравнения с двойником, она примет его как сына. Она немедля представит его императору Юстиниану, как если бы он был их общим сыном. Было известно, что она обладает огромным влиянием на супруга. Искушение для Теодоса, как и было задумано, оказалось велико. Да, второй перстень. Феодора открыто объявила, что все семнадцать лет хранила его. Когда Феодор представит свой, парный, она прикажет доставить первый, хранившийся, по ее словам, в неком храме, посвященном реликвиям ее жизни до возвышения. Теодос с готовностью согласился на предложение. Однако, сказал он, предосторожности, принятые им, чтобы обезопасить перстень и его хранителя (доказательствами верности которого ее величество уже располагает), настолько сложны, что понадобятся три дня, чтобы извлечь их из тайника. О да, согласилось Феодора, такой верный слуга, безусловно, заслуживает великой награды, и, хитро добавила она, среди нас есть одно сердце, на которое Али стоит только предъявить права. «Я непременно скажу ему, – обещал Теодос и низко склонился, чтобы поцеловать порфир у ног матери. – Ожидай нашего возвращения с главными доказательствами не менее чем через три дня, но не более чем через пять», «Это будут самые долгие три дня в моей жизни», – заверила его императрица. И коснулась ладонью его щеки.



 

XXI

 

– Боже мой! – воскликнула Мисси, взвизгивая от восторга.

– Кха!

Бодич покачал головой.

– Я охрип. Мне нужно перекурить. Пусть рассказ закончит сержант Мэйсл.

– Но вы так хорошо справляетесь, – запротестовала Мисси.

– Под конец я читал прямо по ее тексту, – сказал Бодич, тщетно пытаясь скрыть кашель под привычной ворчливостью. – Мы, должно быть, уже на стороне В.

Он скормил магнитофону кассету и нажал кнопку перемотки. Потом показал нам сигареты:

– Не возражаете?

Никто не возразил. Дэйв взял одну для себя. К тому времени, как сигареты были раскурены, кассета прокрутилась. Мягкий ирландский акцепт в голосе женщины уравновешивал жестокость повествования.

 

«Теодос не намеревался возвращаться, потому что, увидев императрицу собственными глазами, он в ужасе распознал в ней свое рождение и свою смерть. Позже он говорил Али, что ни на миг не утратил отваги, и что разгадка этой шарады потребовала от него полной сосредоточенности. Ему оставалось только надеяться, что проделка с подложным перстнем оттянет конец его жизни. Он каждую минуту ждал, что императрица кликнет свою стражу и прикажет покончить с ним или, самое малое, нарезать с его тела дюймовые ремни, пока она не убедится, что он в самом деле не знает, где искать Али и аметистовый перстень, после чего все равно убьет его.

Мать поразила юношу красотой. Ее глаза лучились умом, и он чувствовал, что они видят его насквозь. То были, сказал он Али, глаза богини. Он разыграл разинувшего рот простофилю, что оказалось не слишком трудно: дворец был полон чудес. Евнухи, и девы, и „язвительные уроженки Амазонии“ тайком перешептывались под беседу матери и сына. Две огромные львицы возлежали по сторонам трона Феодоры. Шелковые занавеси, выкрашеные экстрактом пурпура – краски, дозволявшейся лишь царственным особам, – дышали вдоль стен. Входили и выходили люди, разодетые на все лады. Высоко под мозаикой купола лучи света пробивали дымный сумрак. Порхали туда-сюда редкостные птицы, кричавшие странными голосами, и иной раз одна из них плавно опускалась на пол, усыпленная экзотическими благовониями. Мягкие слои аравийских ковров невредимой принимали птицу, которую тут же подхватывал один из придворных бездельников, чтобы лаской и поглаживанием привести в чувство и снова отпустить в полет. И горе тому, – рассказали Теодосу – кто повредит хотя бы единое перышко. Короче, его окружали чудеса, и он без труда изобразил, что теряет голову.

Ранее мы обсуждали монофиситов и их влияние на Юстиниана и Феодору. Али говорит нам, что только вера, превосходящая, по его убеждению, любую ересь, какую могла исповедовать эта дьяволица, его мать, помогла Теодосу выдержать ее вопросы. Под конец, горячо напомнив о его обещании вернуться не более чем через пять дней, она одарила Теодоса кошелем, полным золотых солиди, и великолепным конем. Многократно заверив в своем скором возвращении и в страстном желании восстановить союз с возлюбленной матерью, он был выведен дворцовой прислугой на месенскую дорогу, уходившую на запад от города.

Она не станет целовать на прощанье странника, кокетливо заявила Феодора, в надежде вскоре приветствовать поцелуем принца.

Впоследствии Теодос рассказал Али, что, когда он садился на коня, которого звали Беллерофон – прекрасного горячего коня, достойного принца, – над дорогой прямо перед ним пролетели два ворона, своим карканьем словно призывая его поторопиться. Он едва ли нуждался в подобном знамении. Он был уверен, как никогда и ни в чем не был уверен прежде, что возвращение во дворец Феодоры означает для него, самое малое, никогда более не вдохнуть воздуха свободы. Каким глупцом он был, вообразив, что эта тигрица может признать права, принадлежащие ему по рождению! Но каков дворец! Какая роскошь! Девушки! Африканские птицы! Надушенные евнухи! Обстановка, самоцветы, благовония… Однако ясно: все это не для него. Недостижимо. Наивная мечта. Надо отдать ему должное: мгновенно отринув честолюбивые замыслы, Теодос обратил мысли к способу спастись из когтей императрицы.

Составленный ими план был прост. Али оставляет у себя аметистовый перстень и за три дня до аудиенции исчезает, так что Теодос не имеет понятия о его местонахождении. Такова была суть плана, в который Феодора, признав его гибкость, не посмела вмешаться. Пока не посмела.

Пройдя сквозь западные ворота города – называвшиеся, между прочим, Золотыми воротами, – Теодос двинулся вдоль стены по часовой стрелке, пока не вышел к воротам Харисия, откуда повернул прямо на север. Эта дорога вела к Анхиалу, маленькому порту на Черном море, где он надеялся найти корабль. Если бы бегство морем не удалось, он мог, выйдя на ту же дорогу, кратчайшим путем достичь реки Данубы – ближайшей границы империи.

Полтора дня он ехал на север, не оглядываясь ни назад, ни по сторонам. С какого-то момента – Теодос не знал, когда – Али начал наблюдать за ним. План был прост. Если Теодос не появляется в течение дня, Али волен скрыться, прихватив с собой перстень как дань благодарности за годы службы. Если Теодос покажется со следами пытки, если он не один, если за ним следят, Али тоже должен скрыться. Только убедившись, что помехи не будет, он мог показаться на глаза.

Почти сразу план оказался под угрозой. Вскоре после того как Теодос покинул город, его по дороге на север обогнал гонец – не верхом и не в колеснице, без знаков императорского герба, можно сказать, гонец в штатском. Этот скороход мог нести любое поручение? послание богатому купцу, сообщение военачальнику или письмо о свидании от патриция к его любовнице. Он мог иметь и поручение от императрицы, не имеющее к ним отношения.

Теодос, конечно, ни на минуту не поверил в случайное появление королевского гонца. Тот скрылся вдали, спустился в низину, появился как малая точка на следующем холме и исчез.

Часом позже в том же направлении пробежал второй скороход, В промежутке между ними Теодосу встретился молодой человек, бегущий на юг. Еще через час он встретил нового гонца на юг. Установился порядок, который уже не изменялся.

Вскоре после полудня второго дня, когда Теодос проезжал густую купу деревьев, рядом с ним возник Али, верхом на собственной лошади. В поводу он вел двух сменных.

– Славный копь, – сказал Али.

– Да. Его зовут Беллерофон.

– Они по этому коню узнают тебя, господин.

– Да.

Али наблюдал за дворцом. Гонцы начали появляться за час до того, как Теодос сел на Беллерофона. Не в силах отгадать уловок сына, императрица предприняла собственные меры предосторожности. За неделю до встречи с ним она собрала легион скороходов, чтобы в случае, если ему удастся почему-то вырваться из дворца, сын не ушел из ее рук. Как только Теодос показался во дворце, поэт, известный тонкостью описаний в своих стихах, возможно, некий Павел Силентарий, продиктовал подробное описание внешности юноши: одежду и повадку, лицо и возраст. Конь тоже был приготовлен заранее. Подробное описание Али было получено от его любящей родственницы. Еще до того как Теодос покинул дворец, поспешно заученные сведения начали расходиться по каждой дороге из столицы, разбегаясь, как капли по спицам все быстрее вращающегося колеса. Даже в кошельке, врученном Теодосу, монеты были особые, с профилем не Юстиниана, а его предшественника Юстина. Такие давно вышли из обращения.

В каждом передаточном пункте, на расстоянии около ста стадий, или десяти миль, ждали два гонца. Первый, выслушав описание Теодоса, отправлялся назад в Константинополь, второй же в направлении от столицы. Все они высматривали Теодоса, но еще пристальнее – приметного Беллерофона. Человек может изменить внешность. Но Беллерофон выиграл множество воскресных скачек на ипподроме и зачал много великолепного потомства. Такого знаменитого жеребца не спрячешь.

Эти посланцы не умели читать – более того, ради сохранения тайны им запрещалось овладевать этим искусством. Описание Теодоса передавалось из уст в уста. Заучив его со слов прибывшего, удаляющийся от дворца гонец получал свиток с письменным описанием и отправлялся в путь. Первый гонец дожидался возвращающегося скорохода, получая, таким образом, час на отдых. Тот же порядок повторялся на каждом следующем дорожном пункте до двенадцатого от столицы, примерно в ста двадцати милях от нее, и на каждой дороге, уходящей от него, ждали несколько гонцов. Здесь грамотный эскувитор принимал доставленный свиток и зачитывал его вслух. Таким образом, информация расходилось центробежно от дворца властителей, а известия стекались к нему центростремительно. Сборщики сведений во дворце быстро установили, что Беллерофона и Теодоса видели только на одной дороге – на дороге к Анхиалу.

Пока не было признаков отклонений от намерений, высказанных Теодосом, – вернуть перстень и Али, императрица не наносила удар. Она уверенно полагалась на жадность своего сына – еще одно доказательство их родства, – которая должна была вернуть его к дверям дворца, к самым вратам гибели.

Али с Теодосом, заметив гонцов, переменили свой план соответственно. Договорившись, что чем дальше они окажутся от столицы, тем лучше, Али снова скрылся из вида, и Теодос поехал на север один. Заметив время появления скороходов, Али выбрал момент. Поздно вечером второго дня Теодосу встретился ежечасный гонец на юг. Едва тот скрылся вдали, Али присоединился к своему господину. Они перевели своих лошадей на шаг, и очень скоро их обогнал новый бегун на север. Когда он поравнялся с ними, Теодос свалил его ударом меча плашмя. Они оттащили бесчувственного юношу в кусты. Поодаль от дороги Теодос переоделся в одежду гонца, а Али – в одежду Теодоса. Затем они убили обнаженного гонца и скрыли его труп, насколько позволяла спешка. Они расседлали и отпустили трех запасных коней, отогнав их к западу от дороги в надежде, что любой крестьянин, поймав хорошую ничейную лошадь без эмблем и значков, вряд ли станет сообщать о ней властям.

Беллерофон, однако, представлял отдельную проблему, и это великолепное животное они оставили при себе, как и ту малость неприметных денег, которая у них имелись. Оружие Али и лишнюю одежду закопали, прикрыв кошелем с золотыми солиди, в расчете, что если на захоронку наткнется кто-либо, кроме императорских агентов, улики вполне могут исчезнуть бесследно.

Потом Али с Теодосом вдвоем сели на Беллерофона, и скакун быстро наверстал потерянное время. Сочтя, что поравнялись с местом, которого должен был достичь убитый гонец, Теодос сошел с седла, попрощался с Али и пешком пустился на север.

Али вспоминает, как трудно было ему, сидя в седле, сдерживать Беллерофона, пока их общий господин не скрылся за следующим холмом, убегая, подобно скороходу, навстречу в лучшем случае неверной судьбе. Хотя гонцы, как и сам Али, не умели читать, все они слышали описание подлинного Теодоса. В его же пользу был факт, что эти посланцы, как того требовало их занятие, все были в расцвете юности и здоровья, так что Теодос легко мог затеряться среди них. Беллерофон же по своей исключительности оставался их лучшим прикрытием. Белый, как новенький парус, в шестнадцать пядей ростом – его невозможно было спутать с другим конем.

Следующий посланец, направлявшийся в Константинополь, явно принял Али за Теодоса. Пять минут спустя Али рискнул обернуться. Гонец уже скрылся на юге. Али тут же развернул Беллерофона и шагом двинулся на юг. Полчаса спустя, повстречавшись с гонцом на север, он сбил его, оттащил бесчувственного юношу от дороги в овражек, переодел в одежду Теодоса и убил. Отрубив голову и старательно изувечив лицо, он спрятал ее отдельно от тела.

Теперь, одетый в одежду убитого гонца и сохранив из имущества своего господина только его острый кинжал, Али снова сел на коня и погнал Беллерофона на север, пока не счел, что продвинулся на милю дальше того места, где оказался бы сейчас гонец, останься он в живых, между тем как со следующим посланцем на юг он еще не столкнулся. И здесь, говорит нам „Кодекс“, Али совершил самое трудное деяние.

Беллерофон был великолепен: горячий, послушный и благородный конь – по словам Али, достойный царя. И потому, заведя коня в гущу деревьев, Али прочитал молитву, как за царя, прежде чем перерезать ему горло.

Пешком, ровной побежкой профессионального бегуна, Али покрыл пять или шесть миль, направляясь к следующему передаточному пункту где, к своему облегчению, нашел у колодца Теодоса, дружно евшего оливки вместе с двумя-тремя другими юношами. Среди них был направлявшийся на юг гонец. Никто как будто ничего не подозревал. При появлении Али Теодос вскочил на ноги, словно заждавшись.

– Где Фанос? – громко спросил он.

– Он наступил на гадюку, – отвечал Али.

Они задержались ровно настолько, чтобы обменяться паролем, который понадобился бы каждому для свободного прохода на север: этот пароль Теодос успел выспросить у посланного на юг гонца. Если на последнем участке никого не видели, гонец должен был сказать „отис“ – по-гречески „никто“ или „никого“…»

 

– Ни хрена! – вырвалось у меня.

– В чем дело? – спросил Бодич, задержав зажигалку под очередной сигаретой.

– Ш-ш-ш, – шикнула Мисси.

– Тихо, – пробурчал Дэйв.

– Остановить запись? – спросил Бодич.

– Нет! – одновременно возразили Мисси и Дэйв.

– Нет, – тихо отозвался я и покачал головой.

 

«…видели одного Беллерофона, – продолжалась запись, – тогда паролем становилось слово „альфа“, а „бета“ означало Беллерофона с Теодосом. Ключевым же паролем служила „гамма“, означавшая двух людей и Беллерофона была ли при них вторая лошадь, значения не имело. И в случае „гамма“ он должен был заметить положение солнца и номер следующего верстового столба. Через час после получения сигнала „гамма“ императрица намеревалась нанести удар.

Расхаживая вокруг колодца, тяжело дыша и положив руки на пояс, Али провожал взглядом Теодоса, ставшего теперь очередным посланцем на север. Гонец на юг, успевший за это время перевести дух, был не прочь посплетничать, пока отдыхает Али. Разговор он вел о том, как глуп Теодос; о том, что станется с Теодосом, когда императрица сочтет, что пора вернуть его; и как замечательно будет посмотреть вблизи на Беллерофона. В его болтовне не проскользнуло ни намека на родство между императрицей и ее жертвой. Эта информация оставалась тайной.

Казалось, не прошло и минуты, как из сгущающейся темноты вынырнул следующий гонец на юг. Прозвучало слово „отис“, и отдохнувший бегун помчался на юг, к Константинополю.

Для Али „отис“ значило, что Теодос, встретившись с этим гонцом, остался неузнанным.

Новый гонец не желал разговаривать, чему Али был только рад. Ночной воздух стал душным и жарким, и, думая о шестидесяти или семидесяти милях, которые ему предстояло одолеть бегом, он старался воспользоваться каждой минутой отдыха.

Полчаса спустя показался следующий гонец на север. И от этого Али услышал слово „отис“. Никого из разыскиваемых. Не видел он ни Беллерофона, ни слугу Али.

Посланец торопил его, и Али пустился в путь. Он на час отставал от своего господина на его смертном пути».

 

XXII

 

– На смертном пути, – прошептала Мисси.

– Смертном, – кивнул Дэйв.

«Отис», – думал я.

 

«Они бежали всю ночь и весь следующий день, – звучала запись. – Теодос был впереди. На каждом передаточном пункте Али передавал ему слово „отис“, и Теодос начинал следующий отрезок пути. На каждой остановке они сплетничали с другими гонцами: направлявшимися на юг и сменными. Добыча скрылась. Паролем стало „отис“. Ни коня, ни человека никто не видел.

Весть о внезапном исчезновении Беллерофона и его всадника могла достичь конца цепочки, где гонцам дозволялось отоспаться, прежде чем пуститься в обратный путь – до Константинополя на юге или до Анхиала на севере – примерно через сутки. Иными словами, когда императрица Феодора услышала бы о внезапно оборвавшемся путешествии своего сына, Али с Теодосом были бы мучительно близки к свободе. Перед ними все еще маячили серьезные преграды. Вспомним, что двое гонцов были мертвы. Скороходы были рабами, а рабы принадлежали владельцам. Их внезапное исчезновение могло выдать двух самозванцев, и здесь им не помогло бы выигранное время. У Али и Теодоса не было времени на отдых.

Достигнув на следующую ночь Анхиала, где запах моря казался запахом свободы, Али приметил около лагеря несколько растений Delphinium stavisagria, и это навело его на одну мысль. Лекарственное растение, произрастающее в Южной Европе и в восточной части Средиземноморского бассейна, было известно Али под латинским именем, которое назвала ему бабушка: hierba vomita, или буквально „тошнотная трава“. Его семена, как известно в наше время, содержат алкалоид, гарантированно вызывающий рвоту. В древнем мире они использовались в основном при тяжелом нарушении пищеварения, дизентерии и отравлении. Конечно, сильная рвота могла быть принята за результат отравления, а не лечения, на что и рассчитывал Али.

Словно предчувствуя, к чему это приведет, сообщает Али, Теодос неохотно согласился на эту меру. Он спорил, предпочитая рискнуть, полагаясь на выигранное время. Но Али указал ему, что они безоружны, лишены средств передвижения и остались почти без денег и что на них одежда рабов. От нищеты их отделяли только два перстня, но именно эти перстни мгновенно выдали бы их. Они не смели и пытаться обратить драгоценности в деньги или взятку, пока не оказались бы далеко от владений императрицы.

Как бы то ни было, Теодос не сумел предложить ничего лучше затеи Али. Оба были подменными гонцами, и на следующий день их ожидал обратный путь на юг, назад в Константинополь. Хуже того, всего в шестидесяти милях от Анхиала лежали трупы двух людей и прославленного жеребца, и дневной свет неизбежно открыл бы их армии наемных охотников.

Теодос против воли согласился на предложенную уловку. Али торопливо, не давая господину времени придумать новых возражений, разжевал дюжину семян. „Лучше я, чем господин“, – думал Али, запивая горькую кашицу жидким вином, которое давали рабам. Он хорошо знал, какую слабость вызывает hierba vomita, потому что бабушка не раз лечила его этим средством, и считал, что его господину необходимо сберечь силы на случай, если что-то пойдет не так. Семена немедленно вызвали у Али тяжелое недомогание. Теодоса серьезно встревожила такая сильная реакция, и Али, хотя не показывал вида, тоже испугался. Он, говоря современным языком, опасался передозировки. Прием семян вскоре заставил его корчиться на земле. Его постигла не только тяжелая рвота, как ожидалось, но и судороги. Возможно, рассуждал Али много позже, диктуя „Кодекс“, семена в Анхиале имели большую силу, чем в Самане, где он вырос.

В обязанности элитных кадров экскувиторов, или имперских легионеров, помимо поиска жертвы императрицы входило поддержание порядка среди отдыхающих гонцов. К суровому и мрачному представителю этой касты воинов обратился за помощью Теодос, скрывая благородную осанку заискивающими манерами. Он рассказал, что они с заболевшим Али принадлежат одному семейству из Константинополя. Если легионер должен был освободить от службы Али, что, очевидно, представлялось необходимым, то, может быть, он позволит и Теодосу задержаться, чтобы выхаживать товарища, пока тот не наберется сил для возвращения домой.

Экскувитор отказал. Согласившись, что Али выглядит негодным к тому, чтобы пробежать сто двадцать миль, он приказал приковать того к дереву на ночь или на неделю, если столько понадобится ему для выздоровления. Приказ был поспешно выполнен. Что до Теодоса, экскувитор уверенно признал его годным отправиться в Константинополь, как только рассветет, и отдал соответствующее распоряжение.

Легионер повернулся, чтобы уйти. Теодос, как с тоской вспоминает Али, всегда готовый на широкий жест в их детских играх в театр, решился на последнюю актерскую импровизацию. Однако он совершил при этом промах, забыв свое место. Он упал на одно колено, склонив голову, но положил руку на запястье экскувитора. Представитель Рима, признававшийся по всему цивилизованному миру живым воплощением абсолютной власти, не позволял себя коснуться. Экскувитор, развернувшись, обнажил меч и с ловкостью, отточенной целой жизнью, проведенной на войне, снес Теодосу голову с плеч».

 

– Боже мой! – вскрикнула Мисси и прижала ладонь к губам, чуть не расплескав стакан.

– Порази меня бог, – шепнул Дэйв.

«Смерть», – думал я.

На пленке слышался взволнованный ропот зала, в котором читала свою лекцию сержант Мэйсл. Но она предвидела действие своих слов на слушателей: дав им несколько секунд на выражение чувств, она закончила рассказ.

 

«Али описал этот момент сиракузскому писцу в мучительных подробностях. Корчась в пыли от судорог в животе, со скованными лодыжками, потрясенный Али видел, как его надежды на будущее гибнут в неверных тенях сторожевых костров. Экскувитор невозмутимо смотрел, как обезглавленное тело выплескивает остатки крови. Прожив половину жизни, Али отмечает, что у солдата, конечно, были свои проблемы, не касающиеся какого-то докучливого раба. Наверняка императрица грозила снести голову самому экскувитору, если Теодос, Али, Беллерофон, аметистовый перстень и его гранатовая копия, а возможно, даже кошель с золотом уйдут из ее рук. Такая ответственность может лишить человека сна, а тут какой-то раб смеет не только оспаривать его суждения, но еще и касаться его. Ну что ж, придется заплатить компенсацию хозяину. Столь мелкая помеха в исполнении долга в столь неподходящее время заслуживала лишь короткой расправы».

 

Мисси всхлипнула. По ее щекам катились слезы, и она рассеянно разглаживала складки пледа.

 

«Тело Теодоса еще содрогалось, – договаривал голос на пленке, – когда экскувитор вытер меч о тунику мертвого раба и, не оглядываясь, ушел, ногой откинув с дороги отрубленную голову.

Али никогда больше не видел этого экскувитора.

„О-тис“ – диктовал Али писцу тридцать лет спустя.

В ночь убийства Теодоса он повторял это снова и снова, хотя слезы и рвота мучили его до рассвета.

Последняя строка, которую продиктовал Али писцу в Сиракузах:

„Отис – Никто – Мой принц“».

 

 





sdamzavas.net - 2017 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...