Главная Обратная связь

Дисциплины:






Галилео Галилей, т. I. бросают в противоположную сторону густые тени, более определенные и резкие, чем наши тени



 

бросают в противоположную сторону густые тени, более определенные и резкие, чем наши тени. Если бы они были прозрачными, то мы не могли бы заметить никаких неровностей на поверхности Луны и не могли бы видеть освещенных вершин, отделенных от той грани, которая разделяет освещенные части от неосвещенных; равным образом мы не видели бы так отчетливо эту грань, если бы в самом деле солнечные лучи проникали в глубь Луны. В силу сказанного автором переход и границу между освещенными и неосвещенными частями следовало бы также видеть неопределенными и состоящими из смеси света и мрака, ибо необходимо признать, что такое вещество, которое пропускает солнечные лучи на глубину двух тысяч миль, уничтожает всякое различие, происходящее от разницы в одну сотую или еще меньшую часть такой глубины; а между тем граница, разделяющая освещенную и неосвещенную части, явственна и настолько резка, насколько резко отличие белого от черного, в особенности там, где эта граница проходит по той части Луны, которая является по природе более яркой и более неровной; там же, где находятся издавна известные пятна, которые суть равнины, идущие со сферическим наклоном и получающие таким образом солнечные лучи более косвенно, граница теряет свою резкость благодаря более слабому освещению. Наконец, то, что вторичный свет Луны, по вашим словам, не уменьшается и не ослабевает по мере роста Луны, но постоянно сохраняет ту же силу, ложно; свет мало заметен в квадратурах, когда, наоборот, он должен был бы казаться более ярким, ибо тогда мы могли бы видеть его не только в сумерках, но и среди темной ночи. Итак, мы можем прийти к заключению, что отражение Земли чрезвычайно значительно на Луне; особенно заслуживает вашего внимания то, что отсюда можно почерпнуть другое прекраснейшее совпадение, а именно: если правда то, что планеты дей^во^ть^светом воздействуют на Землю своим движением и светом, то и Земля, ?на небесные тела, обратно, в состоянии оказывать на них воздействие тем же светом, а также, может быть, и движением; но если даже она и не движется, то такое воздействие все же может сохраняться, ибо, как мы видели, действие света должно быть одинаковым, так как свет является отражением солнечных лучей, а что касается движения, то оно не производит ничего, кроме изменений видимости, происходящих совершенно одинаково, заставим ли мы двигаться Землю, оставляя Солнце неподвижным, или же наоборот.

Симпличио. Вам не найти ни одного философа, который говорил бы, что низшие тела действуют на тела небесные. Аристотель же утверждает прямо противоположное.

 

Сальвиати. Аристотель и другие, которые не знали, что Земля и Луна взаимно освещают друг друга, достойны извинения, но заслуживают порицания те, которые, требуя, чтобы мы признали и поверили им, что Луна действует на Землю своим светом, и допуская вместе с нами, что Земля освещает Луну, отрицают возможность воздействия Земли на Луну.



Симпличио. В результате я все же крайне не расположен к признанию возможности тех взаимоотношений Луны и Земли, в существовании которых вы хотите меня убедить, ставя последнюю, так сказать, на одну доску со звездами. Как бы то ни было, но обособленность и большое расстояние, отделяющее ее от небесных тел, как мне кажется, должны привести к огромной между ними разнице.

Сальвиати. Видите ли, синьор Симпличио, это — старая привязанность к установившемуся мнению; оно настолько прочно укоренилось, что те факты, которые вы сами приводите против себя, кажутся вам подтверждающими его. Если обособленность и удаление являются факторами, достаточными для того, чтобы вызвать большие различия в природе, то, наоборот, смежность и близость должны вызывать подобие; а разве Луна не ближе к Земле, чем любое из других небесных тел? Признайте же в силу вашего собственного допущения (разделяемого с вами и многими другими философами), что между Землей и Луной существует огромная близость. Но пойдем далее; скажите, что еще остается рассмотреть из тех возражений, которые вы выдвигаете против 1 сходства между этими двумя телами?

Симпличио. Вряд ли остается еще что-либо по вопросу о твердости Луны, о которой я утверждал, что она гладка и полирована, а вы,— что она гориста. Другое, возникшее у меня затруднение, вытекало из убеждения, что отражение моря должно быть вследствие своей ровной поверхности более светлым, чем отражение от земли, поверхность которой неровна и непрозрачна.

Сальвиати. Относительно первого сомнения я скажу, что из частиц Земли, которые в силу своей тяжести все стремятся приблизиться насколько возможно к центру, некоторые все же остаются более удаленными от него, чем другие; например, горы более удалены, чем равнины, что происходит от их прочности и твердости (ибо если бы они состояли из материи жидкой, то они выровнялись бы); точно так же то, что некоторые части Луны остаются приподнятыми над сферической поверхностью частей ; более низких, говорит о их твердости, почему можно допустить, ? что и материя Луны образует сферу в силу всеобщего стремления

11*

 

ее частей к центру. Относительно второго сомнения замечу, что после того опыта, который мы произвели с зеркалами, мы, кажется, прекрасно можем понять, что отражение, идущее от моря, будет значительно слабее, чем идущее от земли, подразумевая отражение всестороннее, ибо, что касается частного случая отражения от спокойной водной поверхности в определенное место, то я не сомневаюсь в том, что тот, кто будет находиться в таком месте,

Отражение света увИДИТ СИЛЬНОв Отражение ОТ ВОДЫ, НО ИЗ ВСвХ ДРУГИХ ТОЧвК моря гораздо ела- _ „

бее, чем от земли, поверхность воды покажется более темной, чем поверхность земли.

И чтобы убедиться в этом на деле, пойдемте в залу и выльем немного воды на этот каменный пол; скажите, не кажутся ли вам Опыт, показываю- эти мокрые плиты более темными, чем другие — сухие? Конечно, кажутся; и такими они будут казаться с любого места, за чем отражение зем'- исключением одного, а именно того, куда отражается свет, падающий на них из этого окна. Будем же постепенно отходить от него.

Симпличио. Отсюда я вижу мокрую часть более светлой, чем остальной пол, и вижу также, что это происходит оттого, что свет, падающий из окна, отражается по направлению ко мне.

Сальвиати. Налитая вода не делает ничего другого, кроме того, что заполняет мельчайшие углубления, которые имеются на плитах, и превращает их поверхность в совершенную плоскость, от которой отражающиеся лучи идут вместе к одному и тому же месту; остальной пол, оставшийся сухим, сохраняет свою неровность, т. е. бесконечное разнообразие наклонов мельчайших частиц, откуда отражающиеся световые лучи идут в разные стороны более слабыми, чем если бы они шли вместе, а потому он мало или вовсе не изменяется по внешнему виду при наблюдении с разных точек; изо всех мест он кажется одинаковым и притом менее светлым, чем то прямое отражение от мокрого места. Отсюда заключаем, что поверхность моря, видимая с Луны, представлялась, за исключением островов и скал, совершенно ровной и в то же время менее светлой, чем поверхность гористой и неровной Земли. Если бы я не боялся показаться желающим слишком многого, то сказал бы вам, что по моим наблюдениям над Луной вторичный свет вторичный свет, который я считаю отражением земного шара, ^&инеткм, ™мпослё значительно более ярок за два или три дня перед соединением, него• чем позже, и ярче, когда мы видим Луну поднимающейся на во

стоке, нежели вечером, после прохождения Солнца, на западе; причиной таких изменений является то, что земная полусфера, противолежащая Луне, на востоке имеет мало моря и много суши, заключая в себе Азию, в то время как, находясь на западе,

 

она имеет перед собой огромные моря — весь Атлантический океан до самой Америки; достаточно правдоподобный аргумент для доказательства того, что отражение от воды меньше отражения от суши.

Симпличио43. «Итак, по вашему мнению, Земля должна по виду казаться такой же, как обе основные части поверхности, которые мы различаем на Луне». Но полагаете ли вы, что те большие пятна, которые замечаются на лунном лике, действительно моря, а остальная более светлая часть — суша или ее подобие?

Сальвиати. То, о чем вы спрашиваете, является главным различием, которое я нахожу между Луной и Землей, на которую нам пора спуститься, ибо, пожалуй, мы слишком долго оставались на Луне. Итак, я говорю, что если бы в природе не существовало иных причин, по которым две поверхности, освещенные Солнцем, казались бы одна светлее другой, кроме той, что одна есть поверхность Земли, другая — поверхность воды, то необходимо пришлось бы признать, что поверхность Луны состоит частью из земли, частью из воды, но так как нам известно много причин, могущих давать такие же эффекты, и, вероятно, еще большее число их остается нам неизвестными, я не возьму на себя смелость утверждать, что то и другое должно существовать на Луне. Мы уже видели ранее, как пластинка отбеленного серебра после полировки и шлифовки превращается из светлой в темную, мокрая часть земли представляется более темной, чем сухая; горы в части, покрытой лесами, кажутся более темными, чем голые и бесплодные; последнее происходит от того, что на лесистые склоны падает множество теней, тогда как голые места залиты Солнцем; эта примесь тени действует таким же образом, какой вы можете видеть на узорчатом бархате: подстриженный шелк кажется гораздо более темным, чем неподстриженный, вследствие теней, рассеянных между отдельными ворсинками; равным образом, простой бархат много темнее эрмизина, сотканного из того же шелка, так что если бы на Луне существовало нечто, подобное огромнейшим лесам, то по виду они могли бы представляться нам теми пятнами, которые мы наблюдаем; такое же различие было бы и в том случае, если бы они были морями; и, наконец, пе исключается возможность, что эти пятна в действительности более темного цвета, чем остальное, вроде того, как снег делает горы более светлыми. Во всяком случае, ясно видно, что на Луне части, более темные,— это равнины с немногими, но все же встречающимися на них скалами и плотинами; остальное, более светлое пространство все заполнено скалами, горами, плотинами, круглыми и других

 

очертании, причем преимущественно вокруг пятен тянутся грандиозные горные цепи. Что пятна эти являются поверхностью плоской, в этом нас убеждает граница, отделяющая освещенную часть от темной: при пересечении пятен она образует ровную черту, в светлых же частях представляется очень извилистой и зубчатой. Но я не знаю, может ли эта ровность поверхности сама по себе считаться достаточной для того, чтобы она казалась темной, и думаю, что скорее нет. Независимо от всего этого я считаю Луну чрезвычайно отличной от Земли, так как если я даже и представляю себе, что это не пустые и не мертвые страны, то все же не утверждаю на этом основании, что там существуют движения и жизнь, и еще меньше, что там рождаются растения, животные и другие вещи, подобные нашим; а если все это даже там и есть, то оно совершенно отлично от нашего и далеко превосходит всякое наше воображение. Думать так меня побуждает прежде всего то, что я считаю материю лунного тела не состоящей из земли и воды, а этого одного достаточно, чтобы исключить рождения в изменения, подобные нашим; но если даже и предположить, что там есть земля и вода, то все же ни в коем случае там не рождались бы растения и животные, и это — по двум главным основаниям-. Во-первых, для наших рождений настолько необходимы изменяющиеся полояшния Солнца, что без них ничего подобного не было бы. Но поведение Солнца по отношению к Земле весьма отлично от поведения его по отношению к Луне. Что касается суточного освещения, то у нас на большей части Земли каждые двадцать четыре часа бывает частью день и частью ночь; на Луне же это явление проходит в один месяц, что же касается годичного понижения и повышения, в результате которого Солнце приносит нам различные времена года и неравенство дней и ночей, то на Луне они заканчиваются также в один месяц; и если Солнце у нас повышается и понижается так, что от максимальной до минимальной высоты оно проходит разницу примерно в сорок семь градусов, т. е. столько, сколько составляет расстояние от одного тропика до другого, то на Луне эта разница составляет только десять градусов или немногим больше, т. е. столько, сколько образуют максимальные широты Дракона по ту и по другую сторону эклиптики. Примите теперь во внимание, каково было бы действие Солнца в пределах жаркой зоны, если бы оно непрерывно в течение пятнадцати дней поражало ее своими лучами; вам нетрудно понять, что все деревья, травы и животные погибли бы; и если на Луне все же происходят рождения, то травы, деревья и животные должны быть совершенно отличны от существующих у нас.

 

Во-вторых, я считаю твердо установленным, что на Луне не бывает дождей, так как если бы там в какой-нибудь части собирались облака, как вокруг Земли, то они должны были бы заслонять что-либо из видимого нами посредством телескопа на Луне; словом, какая-нибудь частичка "изменилась бы с виду; такого явления я никогда не замечал, несмотря на долгие и прилежные наблюдения; наоборот, я всегда видел однообразную чистейшую ясность.

С а г р е д о. На это можно было бы возразить, что или там бывают сильнейшие росы, или что дожди идут там во время ночей, т. е. когда Солнце не освещает Луну.

Сальвиати. Если бы в силу других совпадений у нас были указания, что на Луне происходят рождения, подобные нашим, и отсутствовало бы только содействие дождей, то мы могли бы найти то или другое средство для замены их, как это происходит в Египте с разливами Нила. Но раз из многих условий, необходимых для произведения подобных явлений, мы не встречаем ни одного, которое совпадало бы с нашими, то не приходится стараться ввести одно-единственное; могущее быть допущенным, и то не в силу достоверного наблюдения, а просто в силу отсутствия возражений. Кроме того, если бы меня спросили, что именно диктуют мне первое впечатление и чистое естественное рассуждение о возникающих там вещах, похожи ли они на наши или же отличны от них, то я всегда отвечу, что они совершенно отличны и для нас совершенно невообразимы, и это, как мне кажется, соответствует богатству природы и всемогуществу создателя и правителя.

С а г р е д о. Крайней дерзостью всегда, казалось мне стремление сделать человеческую способность разумения мерой того, что природа может и умеет сотворить, тогда как, наоборот, нет ни одного явления в природе, как бы мало оно ни было, к полному познанию которого могли бы прийти самые глубокомысленные умы. Эта столь вздорная претензия понимать все может иметь основание только в том, что никогда и ничто не было понято; ведь если бы кто-нибудь попробовал один-единственный раз понять в совершенстве что-нибудь одно и познал бы на самом деле, что такое полное знание, то он узнал бы, что в бесчисленных других выводах он ничего не понимает и.

Сальвиати. Рассуждение ваше чрезвычайно убедительно; в подтверждение его у нас есть опыт тех, которые понимают или не понимали чего-нибудь: чем более они мудры, тем скорее они сознают и тем искреннее признают, что знают мало; и самый

 

мудрый человек Греции, признанный оракулами, открыто говорил, что он знает только то, что ничего не знает.

Симпличио. Приходится, значит, сказать, что или оракул, или сам Сократ был лжецом, так как первый считает его самым мудрым, а второй говорит, что признается в своем полном незнании,

Сальвиати. Отсюда не вытекает ни то, ни другое, так как оба изречения могут быть истинными. Оракул признает Сократа [ мудрейшим по сравнению с другими людьми, мудрость которых ограничена; Сократ признается, что ничего не знает по отношению к абсолютной мудрости, которая бесконечна, а так как в бесконечности такую же часть составляют «много», как «мало» и как «ничто» (чтобы прийти, например, к бесконечному числу, безразлично — складывать ли тысячи, или десятки, или нули), то потому Сократ прекрасно знал, что его ограниченная мудрость — ничто перед бесконечной мудростью, которой у него не было. Но так как среди людей все же встречается некоторое знание и оно не равномерно распределено на всех, то Сократ мог обладать большей его частью, чем другие, и тем самым оправдывается изречение оракула.

С а г р е д о. Мне кажется, я прекрасно понимаю это положение. У людей, синьор Симпличио, есть власть действовать, но она не в одинаковой степени причастна всем; и, несомненно, могущество императора гораздо больше могущества частного лица; но и то, и другое — ничто по сравнению с всемогуществом бо-жиим. Среди людей одни понимают земледелие лучше, чем многие другие; но что общего между умением посадить виноградный черенок в яму и умением заставить его пустить корни, извлекать питание, из последнего выделить части — одну, пригодную для образования листьев, другую — для формирования побегов, третью — для гроздьев и еще другие для сока или кожицы, — т. е. со всем тем, что творит мудрейшая природа? А это лишь один пример из бесконечного числа творений, которые производит природа. На нем одном уже познается бесконечная мудрость, и можно сделать вывод, что божественное знание бесконечное число раз бесконечно.

Сальвиати. А вот и другой пример. Не говорим ли мы, что умение открыть в куске мрамора прекраснейшую статую вознесло гений Буонаротти над заурядными способностями других людей? А это творение — всего только подражание одной позе и расположению внешних и поверхностных частей тела неподвижного человека; может ли это идти в сравнение с человеком,

 

созданным природой, составленным из стольких внешних и внутренних частей, из такого множества мускулов, сухожилий, жил, костей, служащих для множества разнообразнейших движений? А что скажем мы о чувствах, о способностях души и, наконец, о разумении? Не можем ли мы с полным основанием сказать, что изваяние статуи бесконечно уступает образованию живого человека и даже образованию самого жалкого червя?

Сагредо. И чем, по-вашему, отличается голубь Архита от природного голубя? 45

Симпличио. Или я не принадлежу к числу понимающих людей, или в этом вашем рассуждении имеется явное противоречие. Из всех способностей, приписываемых человеку, созданному природой, вы ставите выше всего присущий ему дар познания, а немного раньше вы говорили вместе с Сократом, что его познание было ничтожно; следовательно, нужно сказать, что даже природа не уразумела способа создать разум, способный к познанию.

Сальвиати. Вы очень остроумно возражаете; для ответа на ваше замечание приходится прибегнуть к философскому различению и сказать, что вопрос о познании можно поставить двояко: со стороны интенсивной и со стороны экстенсивной; экстенсивно, т. е. по отношению ко множеству познаваемых объектов, а это множество бесконечно, познание человека — как бы ничто, хотя он и познает тысячи истин, так как тысяча по сравнению с бесконечностью — как бы нуль; но если взять познание интенсивно, то, поскольку термин «интенсивное» означает совершенное познание какой-либо истины, то я утверждаю, что человеческий разум познает некоторые истины столь совершенно и с такой абсолютной достоверностью, какую имеет сама природа; таковы чистые математические науки, геометрия и арифметика; хотя божественный разум знает в них бесконечно больше истин, ибо он объемлет их все, но в тех немногих, которые постиг человеческий разум, я думаю, его познание по объективной достоверности равно божественному, ибо оно приходит к пониманию их необходимости, а высшей степени достоверности не существует.

Симпличио. По-моему, это сказано очень решительно и смело.

Сальвиати. Это — общие положения, далекие от всякой тени дерзости или смелости; они не наносят никакого ущерба величию божественной мудрости, как совершенно не умаляет его всемогущества утверждение, что бог не может сделать созданное несозданным. Но я подозреваю, синьор Симпличио, что вы боитесь моих слов потому, что поняли их не совсем правильно.

 

Поэтому для лучшего разъяснения моей мысли я скажу следующее. Истина, познание которой нам дают математические доказательства, та же самая, какую знает и божественная мудрость; но я охотно соглашаюсь с вами, что способ божественного познания бесконечно многих истин, лишь малое число которых мы знаем, в высшей степени превосходит наш; наш способ заключается в рассуждениях и переходах от заключения к заключению, тогда как его способ — простая интуиция; если мы, например, для приобретения знания некоторых из бесконечно многих свойств круга начинаем с одного из самых простых и, взяв его за определение, переходим путем рассуждения к другому свойству, от него — к третьему, а потом — к четвертому и так далее, то божественный разум простым восприятием сущности круга охватывает без длящегося во времени рассуждения всю бесконечность его свойств; в действительности они уже заключаются потенциально в определениях всех вещей, и в конце концов, так как их бесконечно много, может быть, они составляют одно-единственное свойство в своей сущности и в божественном познании. Но это и для человеческого разума не совсем неведомо, хотя окутано глубоким и густым мраком: он отчасти рассеивается и проясняется, если мы становимся хозяевами каких-нибудь твердо доказанных заключений и настолько овладеваем ими, что можем быстро продвигаться среди них; словом, разве в конце концов то обстоятельство, что в треугольнике квадрат, противоположный прямому углу, равен двум другим квадратам, построенным на сторонах, не то же самое, что равенство параллелограммов на общем основании между двумя параллельными? И не то же ли самое в конце концов, что и равенство тех двух поверхностей, которые при совмещении не выступают, а заключаются в пределах одной и той же границы? Итак, те переходы, которые наш разум осуществляет во времени и, двигаясь шаг за шагом, божественный разум пробегает, подобно свету, в одно мгновение; а это то же самое

Аd

что сказать: все эти переходы всегда имеются у него в наличии . Поэтому я делаю вывод: познание наше и по способу, и по количеству познаваемых вещей бесконечно превзойдено божественным познанием; но на этом основании я не принижаю человеческий разум настолько, чтобы считать его абсолютным нулем; наоборот, когда я принимаю во внимание, как много и каких удивительных вещей было познано, исследовано и создано людьми, я совершенно ясно сознаю и понимаю, что разум человека есть творение бога и притом одно из самых превосходных 47.

 

Сагредо. Я много раз наедине с собой размышлял по поводу только что сказанного вами, а именно, о том, как велика должна быть острота гения человеческого. Когда я пробегаю многочисленные и удивительнейшие изобретения и открытия, сделанные людьмвн&ак в искусствах, так и в литературе, а потом подумаю о моих собственных способностях, недостаточных не только для того, чтобы открыть здесь что-нибудь новое, но даже усвоить уже найденное, то я теряюсь от восхищения и предаюсь отчаянию, считая себя почти несчастным. Глядя на какую-нибудь превосходнейшую статую, я говорю сам себе: «Когда научишься ты совлекать покров с куска мрамора и раскрывать в нем прекрасную, совершенную фигуру? Когда научишься ты смешивать и распределять на полотне или на стене различные краски и изображать все видимые предметы, как Микеланджело, как Рафаэль, как Тициан? Если я вижу, что люди нашли распределение музыкальных интервалов, что они установили правила и наставления для пользования ими ради чудеспого услаждения слуха, то как могу я перестать восхищаться? Что скажу я о многих и столь различных инструментах? Каким удивлением преисполняет чтение превосходнейших поэтов, если внимательно присматриваться к найденным ими образам и их истолкованию? Что скажем мы об архитектуре? О мореходном искусстве? Но разве не выше всех изумительных изобретений возвышенность ума того, кто нашел способ сообщать свои самые сокровенные мысли любому другому лицу, хотя бы и весьма далекому от нас по месту и времени, говорить с теми, кто находится в Индии, говорить с теми, кто еще не родился и родится только через тысячу и десять тысяч лет? И с такой легкостью, путем различных комбинаций всего двадцати значков на бумаге! Пусть это будет венцом всех достойных удивления человеческих изобретений и заключением наших рассуждений за сегодняшний день. Уже миновали самые жаркие часы, и синьору Сальвиати, я думаю, приятно будет насладиться прохладой наших мест в лодке; а завтра я буду здесь ожидать вас обоих для продолжения начатой беседы.

День второй.

Комический ответ одного философа в связи с изысканием начала нервов. Начало нервов, по Аристотелю и по мнению врачей ... Что требуется для того, чтобы быть хорошим философом наподобие Аристотеля. Остроумное средство научиться философии из любой книги. Изобретение подзорной трубы заимствовано у Аристотеля. Алхимики видят в вымыслах поэтов указания на секрет делать золото. Многие приверженцы Аристотеля унижают его достоинство, всячески стараясь преувеличить его значение. Космическая история одного ваятеля. Бессовестный образ действий одного философа-перипатетика. Узость многих приверженцев Аристотеля. Чрезмерная приверженность к Аристотелю достойна порицания. Тот, кто никогда не философствует, не должен присваивать себе титула философа. Движения Земли незаметны для её обитателей. Земле могут принадлежать лишь такие движения, которые кажутся нам присущими всем частям вселенной вообще, кроме Земли. Суточное движение, по-видимому, есть движение, общее всему миру, за исключением Земли. Аристотель и Птолемей оспаривают приписываемое Земле суточное движение. Почему суточное движение скорее должно принадлежать одной Земле, чем всему остальному миру. Для предметов, захваченных равномерным движением, это последнее как бы не существует и проявляет свое действие только на вещах, не принимающих в нем участия. Положение Аристотеля взято им от предшественников, но изменено. Первое доказательство того, что суточное движение принадлежит Земли. Природа не употребляет многих средств там, где она может обойтись немногими. Из суточного движения не возникает никаких изменений в расположении небесных тел относительно друг друга; все изменения имеют отношение только к Земле. Второе доказательство суточного движения Земли. По Аристотелю не существует противоположностей в круговых движениях. Третье подтверждение того же мнения. Чем больше орбиты, тем продолжительнее движение по ним. Сроки обращения Медицейских звёзд. 24-часовое движение высшей сферы нарушает порядок сфер низших. Четвертое подтверждение. Большая неравномерность движений отдельных постоянных звезд, если их сферы движутся. Движения постоянных звезд становятся в разное время то быстрее, то медленнее, если движется звездная сфера. Шестое подтверждение. Седьмое подтверждение. Свободно плавающая, взвешенная в жидкой сфере Земля, по-видимому, неспособна к сопротивлению силе суточного движения. Одно простое подвижное тело имеет только одно естественное движение; все остальные движения ему сообщены извне. Нет движения без движущегося предмета. Один единственный опыт или строгое доказательство обращают в ничто соображения, основанные на вероятности. Бесконечное могущество, вероятно, проявит себя скорее в большом, нежели в малом. В бесконечности нет ни больших, ни меньших частей, хотя бы таковые были неодинаковы. При аксиоме Frustra fit per plura etc. — прибавка aeque bene излишня. Соображения Аристотеля в пользу неподвижности Земли. Соображения двоякого рода по вопросу о том, движется ли Земля или нет. Основания Птолемея, Тихо и других, помимо Аристотеля. Первый аргумент, почерпнутый из движения твердого тела, падающего сверху вниз. Подтверждение его примером тела, падающего с вершины корабельной мачты. Второй аргумент, почерпнутый из движения тела, подброшенного высоко вверх. Третий аргумент, почерпнутый из стрельбы из пушки к востоку и к западу. Подтверждение аргумента практикой выстрелов, направленных к югу и северу. То же подтверждается практикой выстрелов к востоку и западу. Коперниканцы пришли к своему взгляду не вследствие незнания доводов противоположной стороны. Христиан Вурстейзен прочел несколько лекций, посвященных учению Коперника; каков был результат их? Коперниканцы ранее придерживались противоположных воззрений; приверженцы Аристотеля и Птолемея никогда ранее не разделяли противного мнения. Движение и покой — главнейшие свойства природы. Ложное не может быть так хорошо доказуемо, как истинное. Для правильных положений всегда находятся многие убедительные аргументы; но не то по отношению к доказательству положений ложных. Аристотель опроверг бы доводы противников или изменил бы свое мнение. Аргумент, взятый из движения облаков и птиц. Аргумент, взятый из опыта с воздухом, который кажется нам при езде дующим нам навстречу. Аргумент, почерпнутый из силы отбрасывания и рассеивания, присущего вращательному движению. Правда и красота идентичны, так же как ложь и безобразие. Возражение на первый довод Аристотеля. Насильственное не может быть вечным, а что не может быть вечным, не может быть естественным. Два необходимых условия для вечного движения — неограниченность пространства и неразрушаемость тел. Прямолинейное движение не может продолжаться вечно и потому не может быть от природы присуще Земле. Возражение на второй аргумент. Рассуждение Аристотеля против движения Земли несостоятельно с двух сторон. Возражение на третий аргумент. Возражение на четвертый аргумент. Ошибка Аристотеля и Птолемея, которые принимают за известное то, что требуется доказать. Аристотель принимает, что огонь движется прямо вверх по своей природе и по кругу — в силу соучастия. Различие между падением камня с мачты корабля и падением с высоты башни. Часть атмосферы ниже высоких гор следует за движением Земли. Движение воздуха может увлекать очень легкие вещи, но не тяжелые. Камень, падающий с корабельной мачты, всегда попадет в одно и то же место, движется ли корабль или стоит на месте. Брошенное тело движется, по Аристотелю, не вложенной в него силой, но средой. Действие среды при продолжающемся движении брошенного тела. Разные опыты и доводы против принимаемой Аристотелем причины движения брошенного тела. Среда не вызывает движения, но препятствует ему. Замечательное свойство движения брошенных тел. Различные любопытные проблемы, связанные с движением брошенных тел. Линия, описываемая свободно падающим телом при предположении вращения Земли около своего центра, вероятно, была бы окружностью круга. Тело, падающее с вершины башни, движется по окружности круга. Оно движется не больше и не меньше, чем если бы оставалось наверху. Оно движется не ускоренным, а равномерным движением. Прямолинейного движения, кажется, вовсе не существует в природе. Соображения, в силу которых кажется, что дальность выстрела из орудия к западу должна быть больше, чем при выстреле к востоку. Опыт с двигающейся повозкой для обнаружения разницы в дальности выстрелов. Опровержение аргументов, почерпнутых из рассмотрения стрельбы из пушки на восток и на запад. Замечательный пример Сагредо для доказательства того, что общее движение не производит никакого действия. Достаточно безвкусные тонкости, заимствованные из некоей энциклопедии и приведенные иронически. Возражения против суточного движения, основанные на отвесном пушечном выстреле. Опровержение возражения с указанием логической ошибки. Другое опровержение того же возражения. Брошенные тела продолжают движение по тем же самым прямым линиям, которые они описывали, когда еще находились в соединении с бросающим. Поскольку Земля вращается, ядро, проходящее прямой канал пушки, движется Ее по прямой, а по кривой линии. Как стрелки попадают в птиц, летящих по воздуху? Опровержение возражения, основанного на выстрелах из пушки, направленных на юг или на север. Разрешение проблемы, возникающей в связи с выстрелами по направлению к востоку и к западу. Коперниканцы, идя навстречу противникам, принимают за правильные многие сомнительные утверждения. Вычисление величины, на которую при предположении, движения Земли должны отклоняться от цели пушечные выстрелы. Весьма остроумно доказывается, что при предполагаемом движении Земли пушечные выстрелы давали бы не большее отклонение, чем при покое. Можно только с большой осторожностью признавать правильными опыты, на которые ссылаются люди, никогда их не производившие. Опыт и доводы против движения Земли кажутся нам доказательными, пока мы не уяснили себе дела вполне. Великое, завидное счастье тех, кто мнит, что всё знает. Опровержение возражения против движения Земли, основанного на полете птиц. Опыт, показывающий несостоятельность всех опытов, приводимых против движения Земли. Глупость людей, полагающих, что Земля начала вращаться с того времени, как пифагорейцы начали утверждать, что она движется. Аристотель и Птолемей, кажется, оспаривают движение Земли перед людьми, думающими, что она сначала находилась в покое и пришла в движение во времена Пифагора. Быстрое вращение производит отбрасывание и рассеивание. Наше знание, согласно Платону, есть род припоминания. Движение брошенного тела может быть только прямолинейным. Брошенное тело движется по касательной круга прежнего движения в точке отрыва. Тяжелое брошенное тело с самого момента его отрыва от бросающего начинает склоняться вниз. Геометрическое доказательство невозможности отбрасывания тел вследствие вращения Земли. Сила правды иногда укрепляется нападками на неё. И материальная сфера касается материальной плоскости только в одной точке. Определение сферы. Доказательство одним перипатетиком того, что прямая линия есть кратчайшая. Ошибка этого перипатетика, доказывающего ignotum per ignotius ( неизвестное через неизвестное). Доказательство того, что сфера касается плоскости только в одной точке. Почему абстрактная сфера касается абстрактной плоскости в одной точке, а материальная, конкретная — не в одной. Абстрактные положения вполне согласуются с конкретными. Касание в одной точке не является исключительно особенностью совершенных сфер, а свойственно всем криволинейным фигурам. Труднее найти фигуры, которые соприкасались бы частью своих поверхностей, чем соприкасающиеся в одной точке. Сферическая фигура легче воспроизводится, чем всякая другая. Построение круга, принятое как постулат. Круглые тела различной величины могут быть воспроизведены при помощи одного и того же инструмента. Неправильные формы трудно воспроизводимы. Вопрос о системе мироздания. Причина отбрасывания не возрастает пропорционально возрастанию скорости, обусловленной увеличением колеса. Если существует суточное вращение Земли, то постройки, горы и даже, быть может, весь земной шар разрушились бы, если бы Земля была каким-либо препятствием остановлена. Склонность тяжелых тел к движению вниз равняется их сопротивлению к движению. Большая скорость возмещает в точности большую тяжесть. Другие возражения двух новейших писателей против Коперника. Первое возражение современного автора книжки заключений. Пушечное ядро, по мнению современного автора книжки Заключений, затратило бы более шести дней, чтобы упасть с лунной сферы до центра Земли. Нелепость возражения, основанного на падении тела с лунной сферы. Точное вычисление времени падения пушечного ядра с лунной сферы до центра Земли. Естественное ускорение движения падающего тела происходит соответственно последовательному ряду нечетных чисел, начиная с единицы. Пройденные падающим телом пространства относятся как квадраты времени. Вся область знания, касающаяся местного движения, открыта Академиком. Ошибка Аристотеля, утверждавшего, что тяжелые тела при падении движутся со скоростью, пропорциональной их весу. Если бы падающее тяжелое тело продолжало в течение равного времени двигаться равномерно со скоростью, им достигнутой, то оно прошло бы пространство, двойное против того, которое прошло, двигаясь ускоряющимся движением. Движение качающихся тяжелых тел при устранении препятствий продолжалось бы вечно. Если бы земной шар был просверлен насквозь, то тяжелое тело, падающее по такому колодцу, поднялось бы по другую сторону центра на такую же высоту, с которой оно спустилось . Ускорение движения свободно падающего тела растет постоянно с мгновения на мгновение. В естественных науках математическая строгость не нужна. Тело, подвешенное на длинной нити, колеблется медленнее, чем подвешенное на короткой. Колебания одного и того же маятника происходят одинаково часто, велики ли эти колебания или малы. Причины, задерживающие маятник и приводящие его к состоянию покоя. Нить или цепочка, на которой подвешен маятник, при колебаниях сгибается дугой, а не остается прямой. Мы не лучше знаем то, что движет тяжелые тела вниз, чем то, что заставляет звезды двигаться по кругу; мы знаем только обычное для этого явления название. Сила, которая заставляет брошенные тела подниматься вверх, для них не менее естественна, чем тяжесть, двигающая их вниз. Противоположные принципы не могут естественно находиться в одном и том же субъекте. Естественное движение превращается само собой в такое, которое именуется противоестественным и насильственным. Склонность элементарных тел следовать за Землей имеет ограниченную сферу. В смешанных движениях мы не замечаем круговой его части, так как сами движемся кругообразно. Сначала должны быть налицо тяжелые субстанции, а потом уже центр тяжести. Если переместить большую часть тяжелых субстанций в другое место, то оторвавшиеся от них частички пойдут вместе с ними. Не исключена возможность, что окружностью маленького, не много раз вращающегося круга можно пройти или описать линию, которая больше какого угодно большого круга. Коперниково учение обращает в ничто критерий философии. Общее движение — как бы движение несуществующее. Аргумент, заимствованный из отвесного падения тел, опровергается иным способом. Каким образом замечается движение падающего тела? Движение глаза доказывает нам движение наблюдаемого объекта. Опыт, доказывающий, что движение общее не замечается. Тонкий вопрос — может ли подзорная труба так же хорошо применяться на вершине мачты, как у ее подножия. Различные происходящие от качки корабля движения. Два рода изменений положения трубы вызываются качкой корабля. Годовое движение Земли должно было бы вызывать постоянный и весьма сильный ветер. Если мы остаемся в соприкосновении с одной и той же частью атмосферы, мы не чувствуем никакого толчка. С точки зрения Коперника необходимо отказаться от показания чувственного опыта. Наше движение может происходить от внутренних или внешних причин без того, чтобы мы его замечали или чувствовали. Движение судна неощутимо для находящихся на нём. Движение лодки может быть заметно благодаря чувству зрения и при помощи разумных соображений. Движение Земли познается по звёздам. Аргументы против движения Земли ex rerum natura ( как противоречащее природе). Три аксиомы, которые принимаются как явно правильны. Простое тело, каким является Земля, не может двигаться тремя различными движениями. Земля не может выполнять ни одного из приписанных ей Коперником движений. Возражения против аргументов, опровергающих движение Земли ex rerum natura. Четвертая аксиома против движения Земли. Члены животных необходимы для выполнения различных движений. Другой аргумент против троякого движения Земли. Члены животных не предназначены для того, чтобы производить ими различные движения. Движения животных все одного рода. Концы всех подвижных костей круглы. Указания на то, что по необходимости концы костей должны быть круглы, а движения всех животных кругообразны. Вторичные движения животных обусловлены первичными. Для движения Земли не требуется членов. Хотят знать, посредством каких членов земной шар может выполнять три разных движения. Один единственный принцип может вызывать многие движения. Другое возражение против троякого движения. Грубая ошибка противников Коперника. Хитроумное и вместе с тем глупое возражение против Коперника. Ошибка противника обнаруживается и объясняется тем, что годовое и суточное движения, если они присущи Земле, направлены в одну сторону, а не противоположны друг другу. Из другой грубой ошибки вытекает, что противник Коперника мало учился. Представляется сомнительным, понял ли противник третье, приписываемое Коперником Земле движение. Опровержение того же возражения подобными примерами других небесных тел. Движение более отлично от покоя, чем прямолинейное движение от кругового. Скорее можно допустить наличие у Земли двух принципов для прямолинейного и кругового движения, нежели одного принципа для движения, а другого для покоя. Движения частиц Земли при возвращении к своему целому, возможно, кругообразны. Различие движений дает возможность познания разнообразия вещей. Природа создала сначала вещи по-своему, а только потом человеческий разум со способностью их понимать. Коперник ошибочно приписывает разным вещам одинаковое действие. Общие свойства не могут дать познания разнородности предметов. Согласованность элементов в одном и том же движении значит не больше и не меньше, чем согласованность в одном и том же состоянии покоя. Тела одного и того же рода имеют движения одинакового рода. Другой аргумент, также направленный против Коперника. Из темноты Земли или световой силы Солнца и неподвижных звезд может быть сделано заключение о движении первой и о неподвижности последних. Другое различие между Землей и небесными телами, касающееся чистоты и нечистоты. Коперник вносит беспорядок во вселенную Аристотеля. Ошибочный вывод автора Антитихо. Глупость утверждения, что Земля находится вне неба. Аргумент, заимствованный от животных, которые нуждаются в отдыхе, хотя их движения естественны. Аргумент Кеплера в пользу Коперника. Автор Антитихо представляет возражение против Кеплера. Быстрота кругового движения возрастает вместе с возрастанием диаметра круга. Объяснение истинного смысла слов Кеплера и защита его. Большая и малая величины тела обусловливают различие при движении, но не при покое. Порядок природы таков, что меньшие пути проходятся в меньшие сроки, большие — в более продолжительные. Воображаемый ответ Кеплера со скрытой иронией. Животные не уставали бы, если бы их движение происходило так, как происходит движение, приписываемое Земле. Причины утомления у животных. Движение животных можно назвать скорее насильственным, чем естественным. Сила не уменьшается там, где она не встречает противодействия. Возражение Киарамонти обращается против него самого. Для правильных положений находятся убедительные доказательства, но не для ложных. Скорее можно опасаться усталости небесных сфер, нежели усталости земного шара.

 

Сальвиати. Во время вчерашней беседы у нас было так много разнообразных отклонений от прямого пути наших основных рассуждений, что без вашей помощи я, пожалуй, не сумею вернуться на их след для того, чтобы идти далее.

Сагредо. Я не удивляюсь, что вы, стараясь запомнить и удеря<ать в голове как все то, что уже было сказано, так и то, что остается еще сказать, находитесь теперь в затруднении. Но я, будучи простым слушателем, удержал в памяти лишь услышанное и потому, вероятно, смогу, припомнив все это в самой общей форме, восстановить основную нить рассуждения.

Итак, если память мне не изменяет, главная тема вчерашних рассуждений заключалась в исследовании двух мнений и того, какое из них более вероятно и обосновано: то ли, которое считает субстанцию небесных тел невозникающей, неуничтожаемой, неизменной, непреходящей, словом, свободной от всякой перемены, за исключением перемены места, а потому признает существование пятой сущности, весьма отличной от наших стихий, образующих земные тела, возникающие, уничтожаемые, изменчивые и т. д., или другое, которое отрицает такое различие частей вселенной и считает, что Земля наделена тем же самым совершенством, как и другие тела, входящие в состав вселенной, т. е. является подвижным и блуждающим шаром, подобным Луне, Юпитеру, Венере и

 

другим планетам. Напоследок приводилось много частных параллелей между Землей и Луной, именно Луной, а не другой планетой, может быть, потому, что по причине меньшей удаленности мы имеем о ней больше сведений, почерпнутых из чувственного опыта. Так как в конце концов мы пришли к заключению, что это второе мнение вероятнее первого, то, мне кажется, дальнейший наш путь должен заключаться в исследовании того, должно ли считать Землю неподвижной, как до сих пор думает большинство, или же подвижной, как думали некоторые античные философы и как полагают некоторые современные; и если Земля подвижна, то каким может быть ее движение.

Сальвиати. Теперь я понимаю и узнаю направление нашего пути. Но прежде, чем идти дальше, я должен вам кое-что заметить по поводу ваших последних слов, будто мы пришли к тому выводу, что мнение, считающее Землю одаренной теми же самыми свойствами, что и небесные тела, более вероятно, чем противоположное. Я не делал такого вывода, как не собирался поддерживать ни то, ни другое из этих противоположных мнений; моим намерением было привести те доводы и возражения, доказательства и опровержения, которые до сих пор выставлялись с обеих сторон другими, а также иные соображения, которые по длительном размышлении на эту тему пришли мне в голову; решение же я предоставляю другим.

Сагредо. Меня увлекло мое собственное чувство. Думая, что с другими должно происходить то же самое, что и со мной, я сделал общий вывод, тогда как должен был сделать частный. Действительно, я допустил ошибку, тем большую, что не знаю взглядов присутствующего здесь синьора Симпличио.

Симпличио. Признаюсь вам, что всю эту ночь я передумывал вчерашние рассуждения и, действительно, нахожу в них много прекрасного, нового и смелого. При всем том я чувствую себя гораздо больше связанным авторитетом многих великих писателей, в частности... Вы качаете головой, синьор Сагредо, и улыбаетесь, как если бы я сказал нечто ужасное.

Сагредо. Я только улыбаюсь, но поверьте мне, я почти лопаюсь, стараясь удержаться от хохота, так как вы заставили меня вспомнить один замечательный случай, происшедший при мне несколько лет тому назад. Там же были и некоторые из моих благородных друзей, которых я мог бы даже назвать вам.

Сальвиати, Хорошо бы вам рассказать этот случай, а то, может быть, синьор Симпличио не перестанет думать, что вы смеетесь над ним.

 

G а г р е д о. Пусть будет так. Как-то был я в доме одного весьма уважаемого в Венеции врача, куда иногда собирались — одни, чтобы поучиться, а другие из любопытства — посмотреть на рассечение трупа, производимое рукою этого не только уче-ного, но искусного и опытного анатома. Как раз в тот день ему J случилось заняться изысканием происхождения и зарождения i нервов, по каковому вопросу существует известное разногласие между врачами-галенистами и врачами-перипатетиками 2. Анатом показал, как нервы выходят из мозга, проходят в виде мощного ствола через затылок, затем тянутся вдоль позвоночника, разветвляются по всему телу и в виде только одной тончайшей нити достигают сердца. Тут он обернулся к одному дворянину, которого знал как философа-перипатетика и в присутствии которого он с исключительной тщательностью раскрыл и показал все это, и спросил его, удовлетворен ли он теперь и убедился ли, что нервы идут от мозга, а не от сердца. И этот философ, задумавшись на некоторое время, ответил: «Вы мне показали все это так ясно и ощутимо, что если бы текст Аристотеля не говорил обратного,— а там прямо сказано, что нервы зарождаются в сердце,— то необходимо было бы признать это истиной».

Симпличио. Прошу вас заметить, синьоры, что спор о происхождении нервов далеко еще не закончен и не решен, как, может быть, кое-кто себе представляет.

Сагредо. Он никогда и не придет к концу, поскольку будут существовать подобного рода оппоненты; но то, что вы говорите, ничуть не уменьшает необычайности ответа перипатетика: против столь убедительного чувственного опыта он приводит не другие опыты или соображения Аристотеля, а только лишь авторитет и чистое Ipse dixit.

Симпличио. Аристотель приобрел такой огромный авторитет только благодаря силе доказательств и глубине своих рассуждений; однако необходимо понимать его, и не только попимать, но и обладать такой большой осведомленностью в его книгах, чтобы составить совершеннейшее представление о них так, чтобы всегда иметь в памяти все, что было им сказано. Ведь Аристотель писал не для толпы и не считал себя обязанным нанизывать свои силлогизмы обычным стройным методом; таким образом, не соблюдая строго порядка, он иногда помещает доказательство какого-либо положения в такие тексты, которые как будто говорят о другом. Потому-то и необходимо иметь представление обо всем в целом и уметь сопоставить данное место с другим, чрезвычайно далеким; и, несомненно, обладающий такой практикой

 

сумеет почерпнуть из его книг основания для всякого знания, так как в них есть все.

С а г р е д о. Однако, дорогой синьор Симпличио, если отрывки, разбросанные то тут, то там, не наскучивают вам и если вы думаете выжать сок путем соединений и сопоставлений разных частиц, то уверяю вас, что то же самое, что вы и другие храбрые философы делаете с текстами Аристотеля, я сделаю со стихами Виргилия и Овидия и, составляя из них центоны, объясню ими все поступки людей и тайны природы. Но зачем мне говорить о Виргилии или Овидии? У меня есть книжечка, гораздо более краткая, чем книги Аристотеля и Овидия; в ней содержатся все науки, и после очень недолгого изучения о ней можно составить совершеннейшее представление: это алфавит; и, несомненно, всякий, умеющий располагать и соединять ту или другую гласную с той или другой согласной, почерпнет из нее самые истинные ответы на все сомнения и извлечет из нее знания всех наук и всех искусств. Именно так поступает живописец; различными простыми красками, отдельно имеющимися на палитре, путем наложения немного той, немного другой, немного третьей краски он изображает людей, деревья, здания, птиц, рыб, словом, изображает все видимые предметы, хотя на палитре нет ни глаз, ни перьев ни чешуи, ни листьев, ни камней. Наоборот, в самих красках, коими можно было бы представить все вещи, в действительности не должно быть ни одной из подлежащих изображению вещей и ли одной части их; если бы в красках были, например, перья, то они могли бы послужить только для изображения птиц или плюмажей на шляпах.

Сальвиати. Еще живут и здравствуют некоторые дворяне, которые присутствовали при том, как один доктор, лектор знаменитого учебного заведения, сказал, прослушав описание не виденного им еще телескопа, что изобретение это заимствовано у Аристотеля; доктор велел принести текст, нашел определенное место, где приводятся основания, почему со дна очень глубокого колодца можно видеть днем звезды на небе, и сказал окружающим: «Вот вам колодец, который обозначает трубу, вот вам густые пары, откуда заимствовано изобретение стекол, и вот вам, наконец, усиление зрения при прохождении лучей через прозрачную, более плотную и темную среду».

С а г р е д о. Это положение об охвате всего знания весьма похоже на другое, согласно которому мраморная глыба содержит в себе прекраснейшую статую и даже тысячи прекраснейших статуй; задача заключается только в том, чтобы суметь ее

 

обнаружить. Однако это подобно пророчествам Иоахима или же ответам языческих оракулов, которые становятся понятными только после того, как случится предсказанное.

Сальвиати. А почему не упоминаете вы о предсказаниях астрологов, которые так хорошо читают по гороскопу и даже по расположению небесных светил то, что уже произошло?

С а г р е д о. Таким путем алхимики под влиянием меланхолических соков находят, что все самые возвышенные умы писали только о том, как делать золото, но чтобы не открывать этого толпе, они придумывали один — одну, другой — другую уловку и тем затемняли истинный смысл написанного. Весьма забавно слушать их комментарии к античным поэтам, у которых они обнаруживают самые важные тайны, скрытые под видом мифа; они находят их в рассказах о любовных похождениях Луны — ее нисхождении на Землю из-за Эндимиона, гневе на Актеона или в рассказах о том, как Юпитер превращается в золотой дождь или пылающий огонь, о великих тайнах искусств, сокрытых у Меркурия, о похищениях Плутона, о золотых ветвях*.

Симпличио. Я думаю и отчасти знаю, что на свете нет недостатка в весьма причудливых умах; однако вздорность их не должна была бы идти во вред Аристотелю, о котором, мне кажется, вы иногда говорите недостаточно уважительно. Казалось бы, одна древность его и тот авторитет, который Аристотель при-обрел в глазах многих выдающихся людей, должны быть достаточными, чтобы сделать его достойным уважения всех ученых.

Сальвиати. Дело обстоит не так, синьор Симпличио; это только некоторые из его малодушных последователей дают повод или, лучше сказать, могли бы дать повод менее почитать Аристотеля, если бы мы согласились приветствовать их легкомыслие. Скажите мне, пожалуйста, неужели вы сами так просты и не способны понять, что если бы Аристотель присутствовал и слышал доктора, стремившегося сделать его самого изобретателем телескопа, то он гораздо больше рассердился бы на доктора, чем на тех, кто смеялся над доктором и над его истолкованиями? Разве вы сомневаетесь в том, что если бы Аристотель мог видеть все новости, открытые на небе, то он не задумался бы изменить свое мнение, исправить свои книги и приблизиться к наиболее согласному с чувством учению, прогнав от себя тех скудных разумом, которые трусливо стараются всеми силами поддержать каждое его слово, не понимая, что, будь Аристотель таким, каким они его себе воображают, он был бы тупоголовым упрямцем с варварской душой, с волей тирана, считающим всех других глупыми

 

скотами, желающим поставить свои предписания превыше чувств, превыше опыта, превыше самой природы? Именно последователи Аристотеля приписали ему авторитет, а не сам он его захватил или узурпировал; а так как гораздо легче прикрываться чужим щитом, чем сражаться с открытым забралом, то они боятся, не смеют отойти от него ни на шаг и скорее будут нагло отрицать то, что видно на настоящем небе, чем допустят малейшее изменение на небе Аристотеля.

С а г р е д о. Подобные люди напоминают мне того скульптора, который придал большой глыбе мрамора образ, не помню — то ли Геркулеса, то ли Громовержца Юпитера, и сообщил ему с удивительным искусством такую живость и свирепость, что каждого смотревшего на него охватывал ужас и даже сам скульптор начал испытывать страх, хотя все движение и выражение фигуры были делом его рук. Страх его был так велик, что он уже больше не осмеливался приблизиться к статуе с резцом и молотком.

Сальвиати. Я много раз удивлялся, как могло получиться, что эти люди, стремящиеся поддерживать буквально каждое слово Аристотеля, не замечают того вреда, который они наносят репутации Аристотеля, и как они, вместо того, чтобы увеличивать его авторитет, подрывают к нему доверие. Ибо, когда я вижу, как они упорно стараются поддержать те положения, ложность которых, на мой взгляд, совершенно очевидна, как они стремятся убедить меня в том, что именно так и надлежит поступать истинному философу и что именно так поступил бы и сам Аристотель, то у меня сильно уменьшается уверенность в том, что он правилько рассуждал и в других областях, для меня более далеких. В то же время, если бы я видел, что они готовы уступить и изменить свое мнение перед очевидной истиной, я, может быть, подумал бы, что в тех случаях, когда они стоят на своем, можно представить другие, более основательные доказательства, мне пепонятные или неизвестные.

Сагредо. А может быть, чувствуя, что рискуешь репутацией и своей, и Аристотеля, если сознаешься в незнании того или иного заключения, найденного другими, можно все же заняться поисками такового в его сочинениях путем соединения отдельных мест по способу, преподанному синьором Симпличио? Ведь раз в трудах Аристотеля заключается всяческое знание, то значит, его там можно найти.

Сальвиати. Синьор Сагредо, не относитесь легко к подобной предусмотрительности; ибо мне кажется, что вы провозгласили этот тезис шутя. Ведь не так давно один философ с большим





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...