Главная Обратная связь

Дисциплины:






Итальянская операция



 

Ко времени завершения кампании в Северной Африке главами союзных западных держав уже было принято решение о направлении дальнейших военных действий. На очереди стояла высадка на Сицилии. Однако оставалось под вопросом, куда союзники направятся далее. Эйзенхауэр считал, что затем надо будет нанести удар по Сардинии и Корсике, чтобы пока не решать, какая страна станет объектом дальнейших действий — Италия или Франция. Эти рекомендации направлялись начальству «по обязанности», так как сам Эйзенхауэр полагал, что пора приступать к непосредственной подготовке «Раундапа» — высадки на севере Франции.

Состоявшееся в мае 1943 года в Вашингтоне совещание начальников штабов союзных армий пришло к выводу, что крупные операции на севере Европейского континента могут начаться только весной 1944-го. До этого времени необходимо было принять решение о действиях после занятия Сицилии, и начальники штабов доверились Эйзенхауэру, но на всякий случай решили дать ему некие «общие» указания, которые на деле оказались достаточно конкретными. Рамки его самостоятельности были резко сужены — операцию следовало «планировать так, чтобы вывести Италию из войны и максимально сковать германские вооруженные силы».

Это решение явно было продиктовано Черчиллем, который вскоре сам прилетел в Алжир, чтобы проследить за тем, в каком направлении будет планироваться удар. По сути под давлением сэра Уинстона Эйзенхауэр отказался от намерений захватить Сардинию и Корсику и сосредоточил внимание своего штаба на подготовке действий на материковом побережье Италии. Со свойственной ему бульдожьей хваткой Черчилль изобретал всё новые аргументы в пользу своей позиции. Он пробыл в ставке Эйзенхауэра около недели и всё это время — за завтраком, обедом и ужином, да и в перерывах между ними — убеждал собеседника готовить высадку на «итальянском сапоге».

Так как Рузвельт и Маршалл в конце концов поддержали британского союзника, Дуайту пришлось на время отказаться от собственных не только отдаленных, но и ближайших планов. Его штаб разработал план высадки на наиболее благоприятных участках южного побережья Италии, быстрого продвижения к Риму, чтобы заставить Италию капитулировать и ликвидировать фашистский режим Муссолини.

Но прежде надо было овладеть Сицилией, а до нее — группой лежавших на пути к ней островов, которые, по данным разведки, были хорошо укреплены. Прежде всего это касалось Пантеллерии, наиболее крупного острова в Сицилийском проливе. С 8 мая по плану Эйзенхауэра остров подвергался постоянным атакам с воздуха, а потом его стали обстреливать с моря. Когда 11 июня на Пантеллерии началась высадка американского десанта, итальянцы не оказали сопротивления.



В тот же день их гарнизон капитулировал, а вслед за этим без боя сложили оружие итальянские части, расположенные на соседних островах Пелагского архипелага.

На 9 июля была назначена высадка на Сицилии. Эйзенхауэр накануне прилетел на Мальту, чтобы непосредственно наблюдать за ходом боевых действий и в случае необходимости вносить коррективы. На море бушевал шторм, шел проливной дождь, авиацию использовать было невозможно, так как видимость составляла десяток метров. На запрос Маршалла, будет ли проведена операция согласно плану, Эйзенхауэр ответил: «Я сам хотел бы это знать!»252 Ветер, однако, стал стихать, и командующий отдал приказ начинать операцию.

На побережье располагались итальянские части, готовые сложить оружие. Однако две германские дивизии оказывали сопротивление, которое замедлило продвижение американцев. Фельдмаршал Кессельринг, командовавший немецкими войсками в Италии, даже выразил удивление, что противник ввел в действие недостаточные силы и продвигается медленно253. Эйзенхауэр нервничал, выражал недовольство, считал, что именно англичане, в частности Монтгомери, тормозят завершение операции.

Постепенно союзные силы овладевали положением, в частности благодаря находкам Эйзенхауэра. Так, немалую роль в продвижении войск сыграли десантные суда, использовавшиеся для перевозки войск, артиллерии, автотранспорта и другой тяжелой техники, горючего, боеприпасов и продовольствия в обход взорванных противником туннелей и мостов, а также для высадки небольших десантов в тылу неприятеля.

Операция на Сицилии заняла шесть недель. Союзные силы потеряли около двадцати тысяч человек, противник — около тридцати тысяч убитыми и свыше 134 тысяч пленными. Захвачено было значительное количество боевой техники. И всё же немецким частям удалось отойти к Мессинскому проливу и переправиться на континент. Дуайт бушевал по этому поводу, считая, что освобождение Сицилии — только часть задачи, а главная цель — полностью разгромить германскую армию на острове — не достигнута. Он жаловался Мейми: «Расхаживаю, разговариваю, курю (всё время)… Нет смысла доказывать, что у меня чувство напряжения»254.

Это напряжение, часто доводившее до нервного истощения, было связано не только с недостаточно высокими темпами продвижения союзных войск, но и со столкновениями с собственными подчиненными, включая друзей.

Особенно это касалось Паттона. Храбрый, презирающий опасности Паттон полагал, что такими же должны быть все его солдаты и офицеры. Между тем большинство из них оставались обыкновенными людьми — боящимися смерти, стремящимися обеспечить себе наибольшую безопасность. Из-за этого возникали всевозможные инциденты, хотя именно его войска освободили главный город Сицилии Палермо и крупный центр Мессину.

Как раз в тот день, когда армия Паттона вступила в Мессину, Эйзенхауэр получил рапорт начальника одного из прифронтовых госпиталей, в котором говорилось о недостойном поведении Паттона при посещении этого лечебного учреждения. Генерал спросил у одного солдата, чем он болеет, а услышав, что у того расстроены нервы и он не выносит звуков летящих снарядов, рассвирепел, ударил его по лицу, обозвал трусом и приказал медперсоналу выписать беднягу из госпиталя.

Письмо вызвало у Эйзенхауэра противоречивые чувства: с одной стороны, шла жестокая война и вроде бы было не до расшатанных нервов, тем более у рядовых солдат; с другой — раз уж врачи согласились принять солдата в госпиталь, значит, он действительно небоеспособен. Самоуправство Паттона Эйзенхауэр счел недопустимым. К тому же оказалось, что неделей ранее Паттон также ударил и словесно оскорбил другого солдата, страдавшего «усталостью от боев».

Дуайт вызвал Паттона, обвинил его в нарушении воинской этики и посоветовал извиниться перед подчиненными, по словам главнокомандующего, такими же американскими гражданами, как и сам Паттон, оскорбивший их не на поле боя, а в тылу. Паттон подчинился и принес извинения солдатам в присутствии докторов. Сочтя инцидент исчерпанным, Эйзенхауэр не сообщил о нем не только прессе, но даже Маршаллу.

Однако через некоторое время популярный журналист Дрю Пирсон, выступая в США по радио, рассказал о нем, обвинив Эйзенхауэра в попустительстве генералу-самодуру. Другие журналисты разыскали пострадавших солдат и передали их рассказы в преувеличенном виде. Дело дошло до Конгресса, где негодование действиями Паттона и Эйзенхауэра выразил даже командующий американскими войсками во время Первой мировой войны Джон Першинг, под началом которого когда-то служил Эйзенхауэр. В результате Дуайт был вынужден оправдываться перед начальством, а талантливый военачальник Паттон отстранен от командования и прозябал без должности 11 месяцев, тогда как армия крайне нуждалась в храбрых и самоотверженных военачальниках255.

Что ж, таковы издержки демократии. В традицию американских вооруженных сил уже вошли принципы строгой дисциплины, уважения к начальникам и в то же время уважительное отношение к достоинству и чести военнослужащих всех чинов.

Тревоги Эйзенхауэра по поводу хода сражений, конфликтов между британскими и американскими генералами, инцидентов, подобных случаям с Паттоном, только усиливались, когда он получал письма жены. Мейми становилась всё более эгоистичной, сетовала, что уже более года не виделась с мужем. Вместо того чтобы заняться общественной деятельностью, которая бы скрасила ее одиночество, она жаловалась на окружающих, на то, что письма мужа слишком коротки. Вдобавок у нее началась депрессия — не выдуманная, а подлинная, описываемая в современной медицинской литературе как психическое заболевание, проявляющееся в сонливости, внешне беспричинном упадке сил, раздражительности256.

Большую часть дня Мейми проводила теперь в постели, забывала поесть, ее вес резко снизился, она не желала появляться на публике, люди ее раздражали. В какой-то мере спасало «заочное общение» — она получала каждый день десятки писем и считала своим долгом ответить на каждое. По ее словам, она «читала мистические истории на протяжении целой ночи — и ждала».

Ко всему этому добавлялись муки ревности. Множество газетных репортажей сопровождалось фотографиями, на которых радом с генералом или чуть позади неизменно стояла Кей. Было ясно, что Дуайт тепло относился к своей секретарше, что их связывает не только служебное сотрудничество. Чтобы побольше бывать со своим шефом, Кей в Алжире вновь стала водить его машину. На обедах и ужинах, дававшихся генералом коллегам или приезжавшим политическим деятелям, Кей неизменно присутствовала, выполняя роль хозяйки. Бригадный генерал Эверетт Хьюз, старый знакомый Айка, записал в дневнике, что его водитель, тоже женщина, говорила ему, что скандал неизбежен, на что Хьюз ответил: «Кей помогает Айку выиграть войну»257.

С. Амброз отрицает факт интимной связи между главнокомандующим и его секретаршей, мотивируя большой разницей в возрасте (Кей годилась ему в дочери) и отсутствием времени на любовные отношения. Поэтому, мол, на фотографиях они всегда запечатлены в окружении людей258. Очевидно, что эти резоны выглядят слабо: никто из фоторепортеров просто не мог проникнуть в тайну общения Айка и Кей, когда они были наедине. Естественно, свою связь они не афишировали, хотя она была очевидна тем, кто входил в штабное окружение. Правда, до лета 1943 года сплетни по поводу их отношений нивелировались распространяемыми самой Кей слухами, что она собирается замуж за подполковника Ричарда Арнольда. Когда же ее подлинный или фиктивный жених погиб, подорвавшись на мине в конце африканской кампании, другого кандидата в мужья Кей не подобрала. Так она и осталась в армии до 1945 года, дослужившись ко времени увольнения в запас до звания капитана. Всё это время она повсюду сопровождала Эйзенхауэра.

Через много лет, когда Дуайта уже не было в живых, Кей, у которой обнаружили неизлечимую злокачественную опухоль, продиктовала воспоминания, в которых рассказала, что у нее с Дуайтом на протяжении нескольких лет была «любовная история»259.

Поскольку не только «желтая» пресса, но и солидные американские газеты часто публиковали фотографии Кей вместе с Дуайтом (обьино в группе военных, но иногда и вдвоем), у Мейми были все основания для ревности и дурного настроения, приведшего к депрессии.

Ее раздражали любые мелочи. Узнав, что некие высокопоставленные чиновники, побывавшие то ли с ревизией, то ли, скорее, с экскурсионной целью в штаб-квартире Эйзенхауэра, привезли женам подарки, Мейми разразилась гневным письмом, в котором упрекала мужа, что он не купил ей ни одного платья, кожаной сумки или хотя бы шарфа. Дуайт должен был оправдываться. Правда, на этот раз в оправданиях явно чувствовалось раздражение: «Возможно, тебе трудно понять, что я не могу уделять время походам по магазинам, как это делают многие другие». Он добавлял, что вообще позабыл, что такое магазин, так как не был в нем более года260.

Переутомление и вызванное целым рядом обстоятельств дурное настроение стали причиной ухудшения здоровья Эйзенхауэра. Ему недавно пошел шестой десяток, но чувствовал он себя не моложе своего возраста, как было всего пару лет назад, а значительно старше. 10 августа 1943 года Дуайт предстал перед медицинской комиссией, которую командный состав американской армии обязан был проходить регулярно, обычно раз в год.

На сей раз у него нашли признаки крайнего переутомления и сильно повышенное кровяное давление. Медицинское предписание было категорическим: не менее недели полного отдыха, преимущественно в постели. Пользуясь своими правами главнокомандующего, Эйзенхауэр сократил отдых до двух дней, причем не в постели, а за письменным столом. Он просто не мог позволить себе отвлечься от дел, так как впереди была новая ответственная кампания: 17 июля было принято решение о вторжении на материковую территорию Италии. Операция получила название «Аваланч» («Лавина»).

Девятнадцатого июля был совершен массированный авианалет на Рим. Воздушная атака была по приказу Эйзенхауэра организована так, чтобы не повредить Ватикан и основные памятники архитектуры. Налет дал неожиданный результат: первой же бомбежки оказалось достаточно, чтобы произошел государственный переворот. 24 июля собрался много лет не созывавшийся Большой фашистский совет. Муссолини выступил с докладом о положении в стране и на фронте. Один из лидеров оппозиции Дино Гранди предложил передать командование вооруженными силами королю и предоставить ему «высшую инициативу в принятии решений». За принятие этой резолюции голосовало 19 членов совета, против — семь. 25 июля Муссолини арестовали. Вечером было передано по радио сообщение о его отставке и назначении премьер-министром маршала П. Бадольо. Затем выступил сам Бадольо, заявивший, что Италия «остается верной своим обязательствам и следует вековым традициям». Вооруженным силам был отдан приказ «продолжать войну в союзе с Германией».

Эйзенхауэр, как и главы союзных держав, понимал, что это заявление было маскировкой, чтобы не допустить германского вторжения в Италию и вступить в тайные переговоры с союзниками. Бадольо, однако, колебался, принимать ли выдвинутое требование о безоговорочной капитуляции, на чем настаивали Черчилль и Рузвельт.

Тем временем германские войска под командованием фельдмаршала Альберта Кессельринга сразу после известия об аресте Муссолини стали быстро продвигаться вглубь Италии.

Союзникам необходимо было действовать без промедления. В день падения Муссолини Г. Макмиллан нашел Дуайта «в состоянии крайнего волнения и полным планов и идей по поводу использования сложившейся ситуации»261. Наилучшим вариантом ему, так и не научившемуся лицемерным нормам высокой политики, представлялось вторжение, прикрытое фиктивным соглашением с Бадольо, дававшим возможность предотвратить сопротивление итальянской армии.

Но Бадольо был видным фашистом, и соглашение с ним никак не вписывалось в принцип безоговорочной капитуляции. Вопреки ожиданиям Эйзенхауэра Черчилль и Рузвельт колебались, а немцы приближались к итальянской столице, даже сняв для этого две танковые дивизии с Восточного фронта. Шли недели, а главы союзных государств всё никак не могли договориться об условиях перемирия с Италией. Они не соглашались на сохранение в Италии Савойской династии и Бадольо на посту премьер-министра, на чем настаивали итальянцы, передав эти требования через тайных посредников, которые встретились с представителями Эйзенхауэра в столице Португалии Лиссабоне.

Эйзенхауэр был просто взбешен. Ничем иным нельзя объяснить явно неуважительный тон его послания обоим высшим начальникам: «Я не вижу, как можно успешно вести войну, если каждое действие союзного верховного главнокомандующего должно быть послано правительствам для предварительного одобрения»262.

В конце концов Рузвельт и Черчилль придумали странную конструкцию: безоговорочная капитуляция Италии на кратких условиях (подробные предполагалось выработать позже): немедленное подписание перемирия, перевод военного флота и военно-воздушных сил на территорию, занятую союзниками, объявление войны Германии263. «Безусловная» капитуляция обусловливалась некими условиями! Что же касается будущих подробностей выхода Италии из войны, то об их содержании пока не знали даже те, кто собирался их разрабатывать.

Эту директиву Эйзенхауэр получил 18 августа и тут же передал ее прибывшему в расположение союзников итальянскому генералу Джузеппе Кастеллано. Тот в растерянности «попросил» подробных условий, о чем Эйзенхауэр тотчас известил своих начальников. В ответ 27 августа он получил огромный документ, содержавший четыре десятка пунктов, которые Макмиллан иронически назвал «мечтой плановиков и кошмаром для генералов»264. С большим трудом Эйзенхауэр добился разрешения вести переговоры с итальянцами только на базе кратких условий.

Кастеллано возвратился в Рим, откуда сообщили о принятии условий, но попросили, чтобы их обнародовали только вечером накануне высадки союзных войск на носке или в другой части «итальянского сапога».

Начало операции «Аваланч» было назначено на 9 сентября. Накануне вечером было объявлено о капитуляции Италии, а утром следующего дня предстояло подписать долгожданное перемирие. Американские войска высадились в районе Салерно, британские — на «носке» «сапога». Одновременно в район Рима были переброшены самолеты с артиллерийскими установками и десантными войсками, которыми командовал будущий крупный военный деятель, близкий к трем президентам США (Эйзенхауэру, Кеннеди, Джонсону), а в то время генерал-майор Максвелл Тейлор.

Однако и на сей раз не обошлось без накладок. Сочтя, что количество союзных войск, прибывших в Рим, недостаточно для его обороны от немцев, Бадольо отказался подписать краткие условия перемирия. Узнав об этом, Эйзенхауэр, по свидетельству наблюдателей, пришел в «неистовство» и продиктовал грозное послание итальянскому премьеру: «Отказ с Вашей стороны полностью выполнить взятые обязательства соглашения приведет к серьезнейшим последствиям для Вашей страны. Никакие будущие Ваши действия не смогут восстановить веру в Ваши добрые намерения, и, соответственно, дело будет чревато роспуском Вашего правительства со всем вытекающим из этого для Вашей нации»265.

Рано утром 9 сентября Эйзенхауэр выступил по радио с объявлением о безоговорочной капитуляции Италии, не упоминая ни о каких «кратких условиях». Через час с аналогичным заявлением выступил перепуганный Бадольо. Дуайт, явно рисковавший, пойдя на довольно авантюрную игру («маленький покер», как он назвал эту историю), торжествовал: он выиграл если не Италию (на ее территории ожесточенные бои будут идти до мая 1945 года), то, по крайней мере, итальянскую армию и итальянский народ. Сам премьер и король Виктор Эммануил III вместе с сопровождавшими чиновниками отправились на военный аэродром, откуда вылетели на юг, в расположение союзных войск — очень своевременно: к концу дня германские войска вступили в Рим, не встретив сопротивления полностью деморализованных итальянских частей. Американские силы были вынуждены эвакуироваться из города.

Началась долгая итальянская кампания. Войска союзников под командованием Эйзенхауэра более или менее быстро продвинулись до района Неаполя, германские войска Кессельринга наступали на юг. Образовалась линия фронта. Союзники продолжали движение, но теперь очень медленно.

Свою штаб-квартиру Эйзенхауэр в конце сентября перенес во дворец Казерта к северу от Неаполя. Подчиненные стремились всячески услужить ему. Без ведома Дуайта для него подготовили роскошную виллу с видом на остров Капри, для приближенных к нему генералов — виллы чуть похуже, но достаточно богатые и изысканные. Когда Эйзенхауэр узнал об этом, он распорядился тотчас переоборудовать их в центры для краткого отдыха солдат, чьи части были отведены с передовых позиций. Сведения о таких жестах командующего, естественно, распространялись в войсках и делали его еще более популярным266.

 

 





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...