Главная Обратная связь

Дисциплины:






Формирование правительства и штата Белого дома



 

Эйзенхауэр действительно собирался в ближайшее время отправиться на Корейский полуостров, но прежде всего было необходимо заняться подбором членов правительства и штата Белого дома — как политического, так и технического, почти столь же важного, так как он обеспечивал повседневную президентскую работу. Дуайт не привлек в свою администрацию ни одного из старых друзей, хотя они, и прежде всего члены «банды», оставались его ближайшими советчиками.

Исключительно важной Эйзенхауэр считал должность государственного секретаря. К моменту избрания у него не осталось сомнений, что этот пост займет Джон Фостер Даллес. Отношения с ним носили сугубо официальный характер, но к его мнению Эйзенхауэр прислушивался, считая его наиболее крупным американским экспертом в области внешней политики. Эйзенхауэр ценил не только эрудицию Даллеса, но и его великолепную память, знание малейших деталей из истории и практики международных отношений, готовность отстаивать свое мнение. Дуайт как-то сказал, что знает только одного человека, который «видел в окружающем мире больше [чем Даллес] и говорил с большим числом людей, и знает больше»550, — себя. Конечно, это была шутка, но, как известно, в каждой шутке есть доля правды.

Однако многие из тех, кто знал Даллеса, считали, что он склонен к патетике, любит читать нравоучения, полагали, что его фамилия (пишется Dulles) полностью соответствует его характеру («dull» означает «скучный»).

Дуайт знал, что Даллес консерватор, что он придерживается непримиримого курса по отношению к СССР и его сателлитам и будет выступать против компромиссов во взаимоотношениях с ними. В то же время вся полнота исполнительной власти находилась в руках президента, а Даллес был человек исполнительный, и Эйзенхауэр понимал, что в случае разногласий госсекретарь будет полностью следовать инструкциям руководителя. В следующие годы из всех членов правительства именно с Даллесом у Эйзенхауэра было наибольшее взаимопонимание, хотя и не сопровождавшееся близостью.

Второй важнейший внешнеполитический пост — представителя США в ООН — следовало занять Лоджу Эйзенхауэр, правда, предложил ему должность помощника президента и руководителя аппарата Белого дома, но Лодж предпочел работу в ООН.

Третье важнейшее назначение несколько удивило. Министром обороны Эйзенхауэр назначил Чарлза Уилсона, президента крупнейшей автомобильной корпорации «Дженерал моторе». На заявления, что Уилсон не имеет никакого отношения к военной области, Эйзенхауэр отвечал, что непосредственно военными делами будут заниматься другие люди — министры родов войск, начальники штабов, а Министерство обороны — это прежде всего работодатель и покупатель всего необходимого для вооруженных сил.



В реальных условиях, когда одной из важнейших задач своего правительства Эйзенхауэр поставил сокращение государственных расходов, в частности на оборону, при сохранении военной мощи страны (опираясь на новые средства ведения войны — ядерное и разрабатываемое ракетное оружие), важным был пост министра финансов. Его получил Джордж Хамфри — президент кливлендской компании «Марк Ханна». С Хамфри Дуайт раньше никогда не встречался и избрал его лишь на основании рекомендаций. Президент позже говорил, что сделал правильный выбор — Хамфри оказался не только знающим специалистом и настойчивым администратором, с ним сложились непринужденные личные отношения. Перед министром финансов, как и перед всеми администраторами, была поставлена непростая задача — резко сократить бюджетный дефицит, который в 1953/54 году (бюджетный год начинается 1 июля) составлял около десяти миллиардов долларов551.

Как в свое время Франклин Рузвельт, Эйзенхауэр считал, что в правительстве должна быть хотя бы одна женщина. Он знал Овету Хобби еще с войны, когда она руководила Женской вспомогательной военной службой. После войны Хобби издавала газету в Техасе. Эйзенхауэр предполагал взамен разнородных социальных служб создать единое Министерство здравоохранения, социального обеспечения и образования (опять-таки прежде всего для экономии средств) и наметил именно Хобби на пост его главы. Таким назначением президент демонстрировал широкий подход, привлекая в кабинет не только однопартийцев (Овета являлась членом Демократической партии).

Другим важным постом с точки зрения будущей социальной политики являлась должность министра труда. Она была тем более значительной, что правительству предстояло сказать свое слово по поводу действовавшего с 1947 года закона Тафта — Хартли, ограничившего права профсоюзов, вводившего восьмидесятидневный «охладительный период» перед стачками, отменявшего практику принятия на работу и увольнения только с согласия профсоюзов, запрещавшего стачки солидарности и бойкотирование предприятий.

Эйзенхауэру, не собиравшемуся существенно изменять этот закон, была необходима поддержка рабочего движения в его сохранении. Пост министра труда был предложен Мартину Деркину, председателю профсоюза водопроводчиков. Тот, правда, настаивал на существенном изменении закона Тафта — Хартли, но Эйзенхауэр надеялся убедить его, что этот акт охраняет права рабочих, не связанных с официальными профсоюзами, и обеспечивает надежный баланс между рабочими и предпринимателями.

Вскоре правительство Эйзенхауэра стали называть кабинетом восьми миллионеров и одного водопроводчика552. Деркин, правда, вскоре пришел к выводу, что среди миллионеров ему не место, и через восемь месяцев ушел в отставку553.

Эйзенхауэр сознавал, что ни один из членов кабинета не имел опыта государственного управления, ведь республиканцы не стояли у власти два десятилетия. Правда, военным министром у Рузвельта некоторое время был республиканец Генри Стимсон, но исключения лишь подтверждают правило. Тем не менее президент надеялся, что министры, имея навыки работы в частном бизнесе, деловую хватку, контакты в различных кругах и жизненный опыт, справятся с новыми обязанностями.

Примерно то же можно сказать о формировании штата Белого дома. Ключевой фигурой стал помощник президента Шерман Адаме, являвшийся ранее его правой рукой в избирательной кампании, проявивший отличные организаторские качества и жесткий стиль руководства. Ответственную роль в аппарате играл пресс-секретарь Джеймс (Джим) Хагерти, талантливый журналист, много лет работавший репортером газеты «Нью-Йорк таймс», а затем являвшийся помощником сенатора Дьюи, в частности во время двух его попыток стать президентом. Теперь Эйзенхауэр рассматривал Хагерти не только как связного с настырной и многоликой прессой, но и как доверенного советчика, прежде всего по вопросам международных отношений.

Еще одной значительной фигурой должен был стать помощник по связям с Конгрессом генерал-майор Уилтон (обычно его называли Джерри) Персоне. Участник двух мировых войн, Персоне был хорошо известен Дуайту: он представлял Министерство обороны в Конгрессе, а во время службы Эйзенхауэра в НАТО был его помощником по связям с американской законодательной властью. Теперь Персонсу предстояло выполнять примерно тот же круг обязанностей, но на самом высоком уровне.

В 1947 году был образован совещательный орган при президенте — Совет национальной безопасности (СНБ), однако при Трумэне он существенной роли не играл. Эйзенхауэр же считал, что получение коллективных, согласованных советов опытных деятелей ему, не очень искушенному в политике, очень важно. Поэтому он решил созывать СНБ регулярно, включив в него трех министров (госсекретаря, министров обороны и финансов) и их заместителей, членов Объединенного комитета начальников штабов и директора ЦРУ. Для координации деятельности СНБ было создано Плановое управление во главе с генералом Робертом Катлером, чья должность стала называться «советник президента по национальной безопасности».

Наконец, немаловажной была роль личного секретаря президента. Еще в самом начале предвыборной кампании Дуайт выделил среди своих технических помощников 45-летнюю Энн Уитмен, имевшую длительный опыт секретарской работы, в частности в пропагандистской организации «Крестовый поход за свободу». Во время предвыборной кампании Эйзенхауэр убедился, что эта женщина обладает здравым умом, весьма компетентна в секретарской работе, умеет держать язык за зубами554. Энн стала его личным секретарем, служила ему верой и правдой на протяжении обоих президентских сроков. Дуайт был с ней совершенно откровенен, отлично зная, насколько точно и при необходимости в глубокой тайне она выполнит любое поручение. Историки же глубоко благодарны Уитмен, которая тщательно следила, чтобы ни одна бумажка президента не пропала, были зафиксированы все его телефонные разговоры и записано содержание всех бесед и совещаний. В результате в архиве возникла огромная секция Уитмен, дающая разностороннее представление о президентстве Эйзенхауэра.

Избранный президент вступает в должность только 20 января. Несколько месяцев Эйзенхауэры продолжали жить в доме президента Колумбийского университета (считалось, что, став командующим вооруженными силами НАТО и перебравшись в Париж, он только получил отпуск в университете). Готовясь к переезду в Белый дом, они паковали вещи, и, как шутила Мейми, перед ней всё время стояла проблема не перепутать, что из меблировки и домашней утвари принадлежало семье, а что являлось собственностью университета555.

 

 

Поездка в Корею

 

Главной внешнеполитической инициативой перед вступлением Эйзенхауэра в должность президента явилась поездка в Корею, необходимость которой он подчеркивал в предвыборных выступлениях. Дуайт отправился в Южную Корею на крейсере «Хелена» 29 ноября 1953 года в сопровождении начальника Объединенного комитета начальников штабов Брэдли и намеченного на должность министра обороны Уилсона. По дороге, во время остановки на одном из тихоокеанских островов, к ним присоединился командующий Тихоокеанским флотом адмирал Артур Редфорд.

Именно по пути в Корею впервые произошло обсуждение внешнеполитической стратегии новой администрации. При этом четко обозначилась линия президента на сбалансированность бюджетных расходов и доходов, что сыграет решающую роль в период разработки новой оборонной стратегии и, соответственно, всей внешней политики США556.

Эйзенхауэр находился в Корейской Республике четыре дня, с 2 по 5 декабря 1953 года.

И генерал Марк Кларк, командовавший силами ООН (в основном американскими войсками) в Корее, и особенно президент Южной Кореи Ли Сын Ман уговаривали Эйзенхауэра, что единственно правильным решением было бы прервать переговоры, которые велись с июля 1951 года и не давали результата, подготовить и начать наступление, отогнать северокорейские и китайские войска на территорию Китая, за пограничную реку Ялу и воссоединить Корею под властью южнокорейского правительства. Однако Дуайт их почти не слушал; за время пребывания на прифронтовой линии он лишь дважды принял Ли Сын Мана, с первых слов разговора поняв, что у того за душой нет ничего, кроме упрямства и амбициозности.

Эйзенхауэр вспомнил свое военное прошлое. Он посещал части, беседовал с солдатами и офицерами. Стояла морозная погода. Южнокорейские власти позаботились о теплой одежде для президента — в теплых пальто и ботинках, меховой шапке ему холодно не было. Тем большим было его негодование при виде легко одетых солдат войск ООН. Поскольку не виделись разумные перспективы разрешения конфликта при помощи силы, Эйзенхауэр всё более утверждался в мнении, что войну надо завершать компромиссом и как можно быстрее557.

В этом его убеждали, в частности, разведданные, свидетельствовавшие, что позиции войск Северной Кореи и Китая сильны и для их прорыва потребуются дополнительные силы, которые должны были предоставить США (остальные участники войны, кроме Великобритании, продолжали ограничиваться символическими контингентами). Позже Эйзенхауэр писал: «Мой вывод, когда я покидал Корею, состоял в том, что мы не могли вечно удерживать статичный фронт и продолжать приносить жертвы без видимых результатов. При помощи слабых атак на невысоких холмах завершить войну было невозможно»558.

Дуайт пока не мог принять решение о компромиссном мире по военным, политическим и моральным причинам, в частности из-за обоюдных обвинений сторон в военных преступлениях (расстрелах мирных жителей, применении американцами бактериологического оружия и т. д.). Американская сторона, заявлял Эйзенхауэр, готова на независимое международное расследование.

Намного сложнее был вопрос о военнопленных. Китайско-корейская сторона требовала их безусловного возвращения. Но проблема состояла в том, что большинство корейцев и китайцев, находившихся в южнокорейском плену, не желали быть выданными властям своих стран, понимая, что их ожидают обвинения в предательстве, расстрелы или концлагеря. Учитывая это и преследуя собственные политические цели, власти Южной Кореи требовали, чтобы условия соглашения предусматривали добровольное волеизъявление под международным контролем. Переговоры о перемирии тянулись уже почти год, конца им не было видно, а позиционная война тем временем продолжалась с переменным успехом.

На обратном пути Эйзенхауэр остановился на острове Гуам. Туда прибыли из США его ближайшие сотрудники — Даллес, Хамфри и др. На борту «Хелены» было проведено важное совещание по вопросам внешней политики. Некоторые из спутников уговаривали Дуайта обращать меньше внимания на Европу, поставить в центр внешнеполитической деятельности азиатские страны, которые, по мнению адмирала Редфорда и министра Уилсона, были более подвержены влиянию коммунистической идеологии. Эйзенхауэр возражал, что стабильность в Западной Европе, гарантированная НАТО, является основной целью, от которой зависит и решение азиатских проблем.

В то же время в ключевом вопросе, связанном одновременно с внешней и внутренней политикой, — о сущности военной и внешнеполитической доктрины и, следовательно, о структуре вооруженных сил — разногласий не было. Эйзенхауэр утвердился в решимости придерживаться курса на «освобождение порабощенных наций», по возможности мирным путем, но развивая ядерное оружие и средства его доставки, одновременно сокращая обычные вооруженные силы и прежнее вооружение. И всё же и сам Эйзенхауэр, и близкие к нему политики понимали, что «освобождение» без массового применения средств насилия, без помощи со стороны НАТО может произойти только при чрезвычайных обстоятельствах, а искусственное создание таких обстоятельств — дело крайне опасное, могущее привести к непредвиденным результатам.

Эйзенхауэр отнюдь не собирался открывать ящик Пандоры. Поэтому во время совещания на «Хелене» было принято решение проводить по отношению к Китаю и всей той части Азии, которая находилась под коммунистическим влиянием, прежнюю политику «сдерживания», а не «освобождения». Это, в частности, определило курс на прекращение корейской войны.

Будущее показало, что «освобождение» являлось лишь пропагандистским лозунгом и никто, и прежде всего Эйзенхауэр, не собирался устраивать крупномасштабную войну ни в Европе, ни в любой другой части земного шара.

Когда «Хелена» прибыла на Гавайский архипелаг, на борт были приглашены американские и зарубежные журналисты. К их огромному удивлению, перед ними появился президент. До этого поездка проходила в глубокой тайне. Аппарат Эйзенхауэра поддерживал секретность визита регулярными фальшивыми сообщениями о том, чем занимается в Нью-Йорке избранный президент, кого он принял и т. д.

Заявление, с которым он теперь выступил, было весьма расплывчатым. В частности, было сказано: «Мы встретились с врагом, на которого можем повлиять не словами, а делами, диктуемыми обстоятельствами, [но] по нашему собственному выбору»559. На первый взгляд эти слова были подтверждением решимости вести войну до победного конца, даже с применением атомного оружия. Но и журналисты, и их читатели восприняли их совершенно иначе — как маскировку планов заключения мира.

В определенном смысле это так и было. Всем своим поведением в Корее Эйзенхауэр показывал необходимость идти на уступки во имя погашения опасного конфликта. Угрозы применения атомного оружия, которые первоначально раздавались из уст Макартура, теперь выступали своеобразным стимулом к прекращению войны.

Через несколько дней, возвратившись на родину, Дуайт принял Макартура, который изложил фантастический план, чтобы Эйзенхауэр встретился со Сталиным и попытался договориться с ним об объединении Кореи (а заодно и Германии) при условии, что обе страны провозгласят постоянный нейтральный статус, который будет закреплен совместными гарантиями США и СССР. Если же договориться не удастся, следует прибегнуть к ядерной угрозе, а затем и к реальной атомной войне.

Эйзенхауэр внимательно выслушал Макартура. Но избранный президент отлично понимал, насколько нереалистичен его план — начиная с того, что старый, тяжелобольной и крайне подозрительный Сталин, который и в условиях войны неохотно встречался с главами союзных государств, теперь неизбежно отвергнет предложение. По существу, Макартур не оставлял иного выхода, кроме атомной войны. Эйзенхауэр завершил беседу словами: «Если мы расширим масштабы войны, мы должны быть уверены, что этим не оскорбим весь мир»560.

Дуайт отлично сознавал, что сделанное им «секретное» заявление благодаря разговорчивости генерала скоро станет известно «городу и миру». Именно на это он и рассчитывал. Произошла вроде бы случайная, а на самом деле преднамеренная утечка информации о том, что о применении атомного оружия в Корее и Китае не может быть и речи.

 

 

Инаугурация

 

Перед инаугурацией Дуайт получил неожиданный подарок: в отпуск приехал его сын, участвовавший в корейской войне. Джон, получивший чин майора, усердно выполнял свои обязанности, участвовал в военных действиях. Перед его отправкой в Корею отец долго и серьезно беседовал с ним о том, кто будет заботиться о его жене и детях. Дуайт заверил сына, что Барбаре и детям будет обеспечена нормальная, спокойная жизнь, что они ни в коем случае не окажутся покинуты. Что же касается поведения сына на фронте, то отец был краток: главное — ни при каких обстоятельствах он не должен попасть в плен561. Такое заявление звучало для молодого офицера страшновато — фактически Дуайт призывал его предпочесть смерть сдаче врагу.

Однако непохоже, чтобы Джон в полной мере разделял его ура-патриотические чувства. Он явно находился под влиянием антивоенных настроений, господствовавших среди молодежи, особенно студенческой, после начала корейской войны. В США существовала обязательная военная служба, и любой мужчина призывного возраста мог оказаться на фронте в далекой восточноазиатской стране. Джон, кадровый офицер, разделял мнение, что зашедшую в тупик войну надо завершать как можно быстрее562. Следует полагать, что пребывание единственного сына на передовой было в числе причин, по которым Эйзенхауэр стремился положить конец войне в Корее.

Пробыв пару дней с родителями, Джон отправился в город Хайленд-Фоллс, где жила его семья, а затем возвратился на инаугурацию с женой и тремя детьми — Дэвидом, Барбарой Энн и Сьюзен.

Однако теперь Дуайт уделял внукам меньше времени, чем раньше. Он постепенно вырабатывал новый распорядок дня. Поднимался он в шесть утра и во время легкого завтрака просматривал газеты (Дуайт еще не знал, что президенту США совсем не обязательно читать газетные тексты — каждое утро помощники готовили для него выборку важнейших материалов американской и зарубежной прессы). Правда, уже в 1952 году, незадолго до президентских выборов, у Дуайта появилась новая привычка — завтракать с подносом на коленях и одновременно смотреть телевизионные новости563.

Затем он выбирал деловой костюм из тех, которые были подготовлены с вечера. Бывший полководец, привыкший к военной форме, с трудом усвоил, что следует каждый день появляться в новом костюме, но со временем это вошло в привычку. С составлением гардероба проблем не было. Зная вкусы и все габариты избранного президента, фабриканты одежды посылали ему новейшие образцы; считалось, что костюм определенной фирмы на президенте — важная реклама для нее. Однако позже, осознав, что рекламировать тот или иной товар ему явно не следует, Эйзенхауэр стал шить костюмы на заказ564.

Рабочий день продолжался обычно с восьми утра до шести вечера с перерывом примерно на час для ланча вскоре после полудня. Впрочем, и после обеда с женой (американцы обедают вечером) он продолжал работать: изучал бумаги, принимал посетителей. Между одиннадцатью часами и полуночью вставал за мольберт, 30–40 минут посвящал портретам, а затем укладывался в постель, обычно с каким-то романом из жизни Дальнего Запада. Чаще всего это были боевики со всякого рода авантюрными историями — погонями, меткими выстрелами, самоотверженными друзьями, верными подругами, односложными ответами на вопросы о добре и зле. Все эти книжицы художественной ценности не представляли, но давали Дуайту возможность «размагнититься» перед сном.

Двадцатого января состоялся торжественный акт инаугурации нового президента. Она проводилась в соответствии с программой, разработанной специальным комитетом по инаугурации, предусматривавшей все детали и расписанной по минутам: где собираются члены сената, палаты представителей и правительства, губернаторы, руководство вооруженных сил, куда они направляются и где размещаются, где располагаются послы и члены правительств зарубежных стран и т. д.565

Согласно традиции Дуайт со всей семьей (супругой, невесткой и внуками) направился в Белый дом, был встречен у входа уходящим президентом Гарри Трумэном с женой (любопытно, что, вопреки обычаю, внутрь покоев «на чашку кофе» новый глава государства приглашен не был). Затем они вместе в открытой машине в сопровождении эскорта мотоциклистов медленно проехали на Капитолийский холм, где уже собрались члены Конгресса, Верховного суда, дипломатического корпуса, высшие военные чины. В качестве почетного гостя на церемонии присутствовал последний республиканский президент (1929–1933) Г. Гувер.

По версии Эйзенхауэра, всю поездку президенты молчали. Дуайт только спросил, как Трумэн отправится в родной штат Миссури, и предложил воспользоваться президентским самолетом, но ответа не получил566. (Сразу после инаугурации Трумэн отправился в Индепенденс поездом.) Трумэн вспоминал об этом эпизоде иначе. Сначала вроде бы произошла пикировка. Эйзенхауэр вспомнил, что не присутствовал на инаугурации Трумэна в 1949 году, чтобы не отвлекать от него внимания, но получил ответный укол: «Дело в том, что я не пригласил вас. Если бы пригласил, вы бы присутствовали!» Затем, чтобы смягчить ситуацию, Трумэн спросил, знает ли его преемник, по чьему распоряжению его сын получил отпуск с корейского фронта. «Это сделал я», — гордо сказал он567.

Прошло лишь несколько минут, и президентские семьи поднялись по ступеням Капитолия.

Вначале принес присягу вице-президент Ричард Никсон. Затем Эйзенхауэр произнес слова клятвы верности американскому народу, американскому флагу и американской конституции, а вслед за этим председатель Верховного суда Фред Уинсон провозгласил его президентом Соединенных Штатов.

Дуайт Эйзенхауэр обратился к нации с программной речью, над которой он с помощниками работал более недели. Ее текст, по расчетам составителей, должен был удовлетворить максимальную часть избирателей, но в результате полностью не удовлетворил никого. Он начал выступление с молитвы, которая, разумеется, носила сугубо политический характер. Это был первый случай в истории США, когда молитва была включена непосредственно в текст инаугурационной речи. Слова молитвы сам Эйзенхауэр придумал этим утром: «Всемилостивый Боже! Сейчас, когда мы стоим здесь, мои будущие коллеги по исполнительной власти присоединяются ко мне и вместе со мной просят Тебя сделать полной и целостной нашу преданность делу служения этим людям, которые собрались здесь, а также их соотечественникам везде и повсюду. Мы взываем к Тебе: дай нам способность четко отделить зло от добра и сделай так, чтобы в своих словах и поступках мы придерживались этой способности, а также законов нашей страны. А особенно мы молимся, чтобы наша забота охватывала всех людей, независимо от их социального положения, национальности и профессии. Сделай так, чтобы возникли сотрудничество и общая цель между теми, кто, согласно принципам нашей конституции, придерживается разных политических взглядов, чтобы все они могли трудиться ради блага нашей любимой страны и Твоей славы. Аминь!»

Последующий текст речи по существу повторял молитву. Единственная часть, на которую обратили внимание наблюдатели (собственно говоря, она была основной), касалась внешней политики. «Воспринимая защиту свободы, как и саму свободу, в качестве единого и неделимого понятия, мы с одинаковым вниманием и уважением относимся ко всем континентам и народам», — заявил новый президент. Он употребил понятие «политический вакуум» и пообещал американское проникновение во все его области. Америке и всему миру было дано понять, что любые идеи о сокращении обязательств и тем более о возвращении к концепции «крепость Америка», на которой настаивала «старая гвардия» республиканцев, противоположны курсу, которым намерен был следовать Эйзенхауэр. Лидер фракции Демократической партии в сенате Линдон Джонсон, который через десять лет сам стал американским президентом, ехидно назвал инаугурационную речь «очень хорошим представлением программы демократов за последние 20 лет»568.

Затем началось веселье. Инаугурационные балы были давней традицией американской истории, восходившей еще к первому президенту Джорджу Вашингтону. Во времена Рузвельта и Трумэна в связи с экономическими трудностями, войной и послевоенным восстановительным периодом число балов было резко сокращено. Рузвельт обычно проводил один бал, Трумэн в январе 1949 года организовал два. В связи с огромным спросом на билеты и дабы продемонстрировать, что США вступили в спокойный период существования, после инаугурации Эйзенхауэра были устроены четыре бала в самых крупных залах столицы. Дуайт посетил все балы, на каждом танцевал с супругой и другими дамами. На присутствовавших произвела впечатление энергия Дуайта, который казался неутомимым.

После балов Эйзенхауэр впервые отправился в Белый дом в качестве его временного хозяина. А на следующее утро началась работа, к которой он готовился последние месяцы. Он уже приучил себя к мысли, что придется ежедневно заниматься огромным количеством внутренних и мировых проблем исключительной важности, и считал, что всё «будет великолепно»569.

Двадцать третьего января Эйзенхауэр провел первое совместное заседание правительства и ответственных сотрудников Белого дома. Он выступил с деловой речью, в которой подчеркнул, что осторожный курс и во внутренних, и в международных делах будет являться не только внешней вывеской, но и сущностью его политики. В отличие от инаугурационной речи он сосредоточил внимание на внутренних делах, отметив необходимость внесения корректив в закон Тафта — Хартли, расширения социального обеспечения и улучшения медицинского обслуживания. Речь он завершил словами: «Наши дела на родине будут основаны на среднем пути между неограниченной свободой личности и требованиями благосостояния нации. Таким путем мы будем избегать бюрократического правления так же, как и не допускать пренебрежения в отношении беспомощных»570.

Став президентом, Эйзенхауэр сразу же ощутил огромную дистанцию, возникшую между ним и остальным миром, между ним и американским народом, какие бы красивые слова ни произносились о президенте как всего лишь первом гражданине США. Через несколько дней после инаугурации возникла необходимость поговорить по телефону со старым другом, соратником по Второй мировой войне Омаром Брэдли. Личный секретарь президента Энн Уитмен, присутствовавшая при разговоре, сразу сообразила, что нечто произошло. Дуайт обратился к ней: «Я только что получил хороший урок». Старый друг не назвал его, как обычно, Айком, а обратился официально: «Мистер президент». Дуайта этот вроде бы незаметный эпизод поверг в шок. Он понял, что на время пребывания в Белом доме будет «отделен от всех остальных, включая моих старейших и лучших друзей»: «Я буду гораздо более одиноким, чем тогда (в период войны. — Г. Ч., Л. Д.)»571.

Неизбежное отчуждение ранее близких людей Эйзенхауэр пытался компенсировать общением со всей нацией. Важнейшим средством являлись встречи с журналистами. 17 февраля (значительно позже, чем требовалось, считал он впоследствии) Дуайт провел первую пресс-конференцию. Он вторым после Ф. Рузвельта взял себе за правило регулярно встречаться с прессой, чаще всего по утрам в каждый вторник. Всего за восемь лет он провел 193 таких встречи. С 1955 года в них участвовали и тележурналисты. Дуайт был первым президентом, который через телеэкран вошел почти в каждый американский дом.

Подчас журналисты подшучивали над словами президента, что он чего-то не знает, и над его очень запутанными рассуждениями, из которых почти ничего невозможно было понять. И американские политические аналитики, и специалисты разведывательных служб других стран подчас неделями пытались расшифровать смысл его высказываний и приходили к прямо противоположным выводам. Поступал он так намеренно, как раз для того, чтобы замаскировать свои истинные планы или действия.

Преодолевать чувство одиночества помогала семья. Мейми быстро приспособилась к публичной жизни, но всё же предпочитала общаться с супругом и семьей сына. Вначале ей очень не понравилась президентская загородная резиденция, которую построил Ф. Рузвельт в Кэтоктинских горах (штат Мэриленд) примерно в ста километрах от столицы. Рузвельт назвал это имение Шангри-Ла (по наименованию вымышленной страны, описанной в 1933 году в новелле Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт»). Трумэн резиденцией почти не пользовался, и она постепенно пришла в упадок.

Мейми, впервые побывав в Шангри-Ла и увидев запущенные помещения и скудную растительность, заявила, что ноги ее здесь не будет, пока резиденция не будет приведена в порядок. Идя навстречу супруге, Эйзенхауэр, которому, наоборот, приглянулся тихий уголок с невысокими горами, богатыми рыбой озерами, находившийся всего в часе езды на автомобиле от столицы, распорядился быстро привести всё в порядок и переименовал Шангри-Ла (это название очень не нравилось Мейми) в Кэмп-Дэвид — по имени своего старшего внука, несколько кокетливо прокомментировав: «Шангри-Ла [звучит] как-то причудливо для деревенского парня из Канзаса»572. Под этим названием загородная резиденция существует по сей день и известна всему миру целым рядом подписанных здесь международных актов. Обычно Дэвид и Мейми проводили в Кэмп-Дэвиде субботние и воскресные дни573.

Принимая во внимание усиление холодной войны, Эйзенхауэр распорядился построить рядом с резиденцией подземный бункер, способный выдержать ядерный удар (он получил название Рейвен-рок — Воронья Скала), установить охрану наравне с военными объектами, даже с контрольно-следовой полосой. Мейми была удовлетворена и с этих пор с удовольствием проводила время в Кэмп-Дэвиде.

Что же касается Белого дома, то тут приходилось экономить. Вскоре после того как Дуайт стал президентом, его посетил старый приятель, член «банды» Эллис Слейтер, который поинтересовался состоянием его финансовых дел. Дуайт ответил: «Черт побери, эта работа не для получения легких денег. Трумэн сказал, что мне повезет, если не придется выкладывать по 25 тысяч долларов в год из своего кармана». Мейми жаловалась, что ей было выделено только три тысячи долларов на обновление Белого дома и что купальные полотенца «жесткие и маленькие»574.

Но зато теперь Мейми проводила вечера с мужем, ужинала вместе с ним. Обычно к ним присоединялась мать Мейми Эливера Дауд, жившая с ними в Белом доме. Состояние здоровья Мейми оставалось нестабильным. Она страдала синдромом Меньера — заболеванием внутреннего уха, вызывающим увеличение количества жидкости в его полости, от чего страдал вестибулярный аппарат и человек мог терять равновесие. На этой почве возобновились слухи, что она алкоголичка. Слухи крайне раздражали Эйзенхауэра, но достаточно быстро заглохли575.

Американцам нравилось, что Мейми сочетала простоту поведения с любовью к красивой модной одежде и сравнительно недорогим украшениям. Она охотно делилась женскими секретами с читательницами глянцевых журналов, и это увеличивало ее популярность. Особенно нравились фотографии Мейми во время инаугурации, которые обошли американскую прессу. В коллекции одежды первых леди США, хранимой в Национальном музее американской истории в Вашингтоне, ее платье, сшитое по эскизу известного дизайнера Арнольда Скейси, входит в число экспонатов, привлекающих наибольшее внимание.

Впрочем, нельзя сказать, что Эйзенхауэр действительно отдалился от старых друзей. Его реакция на официальное обращение Брэдли была явно спонтанной и не вполне справедливой. Члены «банды» договорились с президентом, что всегда будут в его распоряжении, чтобы провести вместе отдых, сыграть партию в бридж или гольф. В мемуарах Дуайт высоко оценивал преданность друзей, готовых по первому зову прилететь в Вашингтон или в любое другое место: «Это люди большого благоразумия, люди, достигшие в своей жизни успеха, но никогда не пытавшиеся извлечь выгоду из нашего общения»576. Думал ли он так на самом деле? Вряд ли. Умудренный опытом политик должен был отлично понимать, что само общение с президентом делало рекламу его друзьям, то есть оборачивалось для них бесспорной выгодой.

 

Глава четвертая.





sdamzavas.net - 2019 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...