Главная Обратная связь

Дисциплины:






РАССКАЗ О СМЕРТИ ПАФНУТИЯ БОРОВСКОГО 5 страница



 

Скончанѣ же бывши вечерни, наченьшу священнику понахиду,[15] понеже предание святых отець по обычаю церковному в пяток вечеръ всегда помяновение о усопших бываеть. Братиа хотяще старца в кѣлью вести, ему же не хотящу, рече бо: «Азъ требую паче слышети, понеже мнѣ нужнѣйше, к тому не возмогу слышати». Братиа же начаша пѣти «Блажени непорочни». Старець же усердно припѣваяше братьямъ, якоже братиамъ мнѣти, еда како легчае ему бысть.

По окончании вечерни начал священник служить панихиду, потому что, по заветам святых отцов, по обычаю церковному, в пятницу на вечерне всегда поминовение усопших бывает. Братия хотела старца вести в келью, он же не захотел, сказав: «Я должен более других слушать, потому что мне это нужнее всего, впредь уже не смогу слушать». Братия же начала петь «Блаженны непорочные». Старец же усердно подпевал братии, и братия подумала, что ему стало легче.

 

По скончании правила излѣзе старець из церкве. Идущу же ему в кѣлью, священници же и прочая братия шествують по старцѣ, провожающе. Егда же приде въ кѣлью, тогда отпусти всѣхъ съ благословениемъ и прощением и самъ у всѣхъ простися. Мнѣ же и иному брату, именем Варсонофию, не отлучающуся ни единого часа. Старцу же взлегшу изнеможения ради телеснаго, намъ же безмолствующим, и по малѣ часѣ приде паномаръ,[16] прося благословения на павечернее правило. Старець братиямъ повелѣ пѣти, сам же не возможе поити, мнѣ повелѣ у себѣ проговорити павечерницу.

По окончании службы вышел старец из церкви. А когда шел он в келью, то священники и остальная братия шла за старцем, провожая его. Когда же пришел он в келью, тогда отпустил всех, дав благословение и прощение, и сам у всех прощения попросил. Я же и другой брат, по имени Варсонофий, не отлучались от него ни на мгновение. И старец лег в изнеможении и усталости, мы же сидели молча, и вот вскоре пришел пономарь, чтобы получить благословение на повечерие. Старец братиям велел идти на службу, сам же не смог пойти и велел мне у него в келье читать повечерие.

 

По соборнѣмъ отпѣтии пакы приде Арсение. Аз же рѣх ему: «Азъ иду въ кѣлью, ты же возми свѣтилник, възжи да посѣди у старца, дондеже прииду». Обычай же бѣ старцу никогдаже по павечернѣмъ правилѣ свѣщѣ или свѣтилнику горѣти, но всегда в нощи молитву творяше, множицею же сѣдя усыпаше, вервицу в руках держаше,[17] Иисусову молитву глаголаше. Егда же възженъ бысть свѣтилникъ, старець же во изнеможени лежаше, аз же, приемъ благословение, идох в кѣлью мою малаго ради покоя.



По окончании службы в храме снова пришел Арсений. Я же сказал ему: «Я схожу в свою келью, а ты возьми светильник, зажги да посиди у старца, пока не приду». А у старца был обычай никогда после повечерия не зажигать свечу или светильник, но в ночной темноте молиться, и часто он так сидя и засыпал, держа в руках вервицу и творя Иисусову молитву. И когда зажгли светильник, старец в изнеможении лежал, я же, приняв от него благословение, пошел в келью свою, чтобы немного отдохнуть.

 

Едва уснух от многых помыслъ о старцѣ, пакы же съкоро убудився, въстах и идох в кѣлью старца. Старец же лежаше, молитву творяше. Аз же, сотворь молитву, възвѣстих ему утрьни час. Старець же не возможе поити, аз же глаголахъ ему полунощьницу и прочее правило, он же, въставъ, сѣдѣше, моляшеся.

И едва уснул я из-за беспрерывных дум о старце, как вскоре снова проснулся, встал и пошел в келью старца. Старец лежал и творил молитву. Я же, сотворив молитву, возвестил ему, что наступило время утрени. Но старец не смог пойти в церковь, и я прочитал полунощницу и остальную службу, он же, поднявшись, сел и молился.

 

Егда же бысть день, обычай же бѣ многолѣтный старцу на всякъ день молбены пѣти, или праздникъ или простъ день, — иногда дващи, множицею и три случашеся, — братия же начаша пѣти въ соборѣ, мнѣ же повелѣ у себе проговорити канон[18] Иисусовъ, таже Пречистой похвалный. Егда же изглаголахъ, тогда мало умлъчах, таже с тихостию въставъ, начах себѣ часы глаголати.[19] Старець же, въставъ, сѣдѣше. Аз же въпросихъ: «Что ради въставъ сѣдиши? Еда вонъ хощеши изыти?» Ему же рекшу: «Сего ради сѣжю, — ты часы глаголеши, а мнѣ лежать?» Мнѣ же удивльшуся великому трезвѣнию блаженаго.

Когда наступил день, то, по исстари заведенному старцем обычаю во всякий день петь молебны, — был ли то праздничный или будничный день (и иногда по два, а часто и по три молебна пели), — братия стала молиться в церкви, мне же старец повелел у него в келье прочитать канон Иисусов, а также канон похвальный Пречистой. Когда я все закончил, то, немного помолчав, с тихостью встал я и начал про себя читать часы. Старец же поднялся и сел. Тогда я спросил: «Почему ты поднялся? Хочешь из кельи выйти?» Он же мне ответил: «Потому сижу, — ты часы читаешь, а мне лежать?» И подивился я великой твердости блаженного.

 

Помалѣ же начать понуждати на божественую службу. Аз же възвѣстих служителю церковному. Старець же начат облачитися в ризы своя, нам же спомогающим ему. Старцу же пришедшу въ церковь, стоящю же ему на обычном мѣстѣ. Егда же свершися божественая служба, старцу по обычаю вземшу святыа доры, излѣзе изъ церкве.

Спустя немного времени велел старец готовиться к литургии. Я сказал об этом церковному служителю. Старец начал облачаться в одежды свои, мы же помогали ему. Когда старец пришел в церковь, то стал на своем обычном месте, а когда окончилось богослужение, старец, как и обычно, приняв святые дары, вышел из церкви.

 

Егда же бысть в кѣлии, аз же уготовах ему малы потребы, еда како вкусити восхощет. Отнелиже разболѣся, ничтоже вкуси, развѣ воды мало медом услажены, едва познаватися сытѣ, меду же кислего или квасу никакоже вкуси. Мнѣ же понужающу вкусити немощи ради, старець же рече ми: «Не токмо не полезно есть, но и пагубно пианому умрети».

Когда вернулись в келью, я приготовил для него немного еды на случай, если захочет поесть. С тех пор как разболелся он, ничего не вкушал, только пил воду, слегка подслащенную медом, так что это едва походило на сыту, забродившего же меду или квасу даже не пробовал. Когда же стал я, по причине немощи старца, уговаривать его вкусить, старец сказал мне: «Не только не на пользу, но пагубно будучи пьяным умереть».

 

Мартирию же диакону сущу, тогда по старцеву благословению имущу службу на трапезѣ представляти мед и пиво братьям. Тогда ему пришедшу благословитися у старца, что повелить братии взяти на трапезу пити, старець же повелѣ ему мед лучший всегда взимати на трапезу, рекъ сице: «Братиа да пьють, после мене миряне то попиють». Аз же рѣх ему: «Днесь и сам вкуси, понеже субота есть, еще же Пятдесятница».[20] Старець же ми рече: «И азъ вѣм, что субота и 50-ница, но писано въ правилехъ: “Аще и велика нужа будет, ино три дни попоститися болящему причащения ради святых тайнъ”. Мене же видиши немощна суща. Аще Господь сподобит и пречистая Богомати, заутра хощю причаститися святым тайнам».

В то время по благословению старца Мартирий-диакон во время трапезы подносил братии мед и пиво. Когда пришел он, чтобы благословиться у старца и спросить, какое повелит он взять питие на трапезу братии, то старец велел ему всегда лучший мед приносить на трапезу, сказав так: «Пусть братья пьют, а то после меня миряне его выпьют». Я же сказал ему: «Сегодня и сам вкуси, потому что суббота сегодня, к тому же и Пятидесятница». И старец мне ответил: «Я и сам знаю, что суббота и Пятидесятница, но в правилах написано: “Даже если и великая нужда будет, все равно три дня следует поститься больному ради причащения святых тайн”. А меня, сам видишь, недуг охватил. Если Господь и святая Богоматерь сподобят меня, то завтра хочу причаститься святых тайн».

 

Мы же почюдихомся великому его опасению: преже помышляхом, якоже напреди рекох, еда како в забвение приде о сих старец, а онъ отнелиже разболѣся, от того часа посту прилежаше, а нам ничтоже о сих яви.

И удивились мы его великому послушанию: сначала думали мы, как я уже раньше сказал, что просто забыл об этом старец, а он, оказывается, как только разболелся, с того самого времени постился, а нам об этом ничего не говорил.

 

Таже братию отпусти в трапезу ити на обѣд, сам же мало упокоися немощи ради. Братии же заповѣда, да не стужають ему ни о чемъ, дондеже сподобится божественаго причащения святых даров.

Потом отпустил он братию в трапезную обедать, сам же немного отдохнул из-за немощи своей. Братии же повелел, чтобы не тревожили его ни из-за каких дел, пока не сподобится он божественного причащения святых даров.

 

Се же ему обычай бяше многолѣтный: егда хотяше причаститися святым тайнамъ, тогда всю неделю пребываше молчя не токмо от мирян, но и с братьею не глаголаше и о нужных вещехъ, ни живущему с ним в кѣльи что глаголаше. Постъ же ему всегда обыченъ бѣше.

Был же у старца такой долголетний обычай: когда хотел он причаститься святых тайн, тогда всю неделю пребывал в молчании, и не только с мирянами, но и с братьею не говорил даже о необходимых делах, и с живущим с ним в келье ни о чем не говорил. Пост же для него всегда обычен был.

 

Нам же отшедшим кождо в кѣлью свою. По малѣ врѣмени посылаеть ученика своего и призывает священника, именем Исаия. Преже не бѣ ему обычай сего призывати. Священнику же вшедшу въ кѣлью старца и стоящу, старець же съ смирениемъ начатъ глаголати ему о духовных дѣлех. Священнику же о семъ недоумѣющуся, паче же страхом и трепетомъ одержим о старцевых глаголѣхъ, якоже сам извѣствоваше мнѣ. Таже повелѣзаеть ему покаание прочести и прочая по ряду. И благословение приемлеть и прощению сподобляется, преже от Бога прощеный.

И разошлись мы по кельям своим. Вскоре после этого посылает старец ученика своего позвать к себе священника по имени Исайя. А прежде он обычно не звал того к себе. Когда священник вошел в келью к старцу и стал, начал старец со смирением говорить ему о духовных делах. Удивился этому священник, а еще более, как потом сам рассказал мне, был он объят страхом и трепетом из-за того, что говорил ему старец. Однако повелел священник старцу покаянную молитву прочесть и все остальное, что полагается. И вот благословение получает и прощения сподобляется тот, кто давно уже Богом прощен.

 

Въ то же время присылаеть князь Михайло Андрѣевич духовника своего попа Ивана старца посѣтити, — и сам князь много желаше ѣхати къ старцу, но не смѣяше безъ повелѣния, — аще ли не повелить ему быти у себе старець, да благословить и простит его старець и сына его князя Ивана? Старець же не повелѣ попу Ивану к себѣ внити, ниже бесѣды сподобитися. Он же много братию моляше, ни единого обрѣте довести его до старца. Послѣжде и ко мнѣ приходить со княжим словом, чтобы видѣти старца и князем повелѣнная глаголати. Мнѣ же, вѣдящу старцевъ разумъ и твердость нърава, не смѣющу о томъ и глаголати. Ему же много на се мя нудящу.

В это же время прислал князь Михаил Андреевич духовника своего, попа Ивана, старца навестить, — князь и сам хотел очень приехать к старцу, но не смел без разрешения, — и узнать, не разрешит ли старец побывать ему самому у него и не благословит ли старец его и сына его, князя Ивана? Старец же не разрешил попу Ивану к себе войти и говорить с ним не захотел. Тот же сильно братию упрашивал, но ни одного не нашел, кто бы согласился провести его к старцу. Потом и ко мне пришел с княжьим поручением — увидеть старца и повеленное князем передать. Я же, зная твердость старца и непреклонность его нрава, не осмеливался и говорить об этом. Поп же Иван долго упрашивал меня.

 

Аз же единъ идох кь старцу и сказах ему, что: «Князь Михайло прислалъ попа Ивана тебе видѣти и чтобы еси благословил и простил князя Михайла и сына его кънязя Ивана». Ему же молчащу. Аз же не обрѣтъ дръзновения кь старцу, по малѣ часѣ восхотѣх изыти, сотворивъ метание. Преподобная же она глава ни тогда мя скорбяща отпусьти, рече бо ми: «Дивлюся князю, съ чѣм присылаеть — “Сына моего благослови, князя Ивана”, а князь Василей ему не сынъ ли? Самъ на ся раздѣлися.[21] Богъ вѣсть, гдѣ имат обрѣсти миръ и благословение!» Таже рече ми: «Ни о чемъ ему у мене дѣла нѣт, аще и самъ князь бы был».

Тогда я один пошел к старцу и сказал ему: «Князь Михаил прислал попа Ивана, чтобы тебя повидать и чтобы ты благословил и простил князя Михаила и сына его, князя Ивана». Старец же молчал. Я же, не осмелившись больше беспокоить старца, немного подождал и хотел уйти, земно поклонившись ему. Преподобный же старец не отпустил меня огорченным, но сказал мне: «Дивлюсь я князю, с чем посылает ко мне — “Сына моего благослови, князя Ивана”, — а князь Василий разве не сын ему? Сам в своей семье раздор заводит. Бог весть, где обретет мир и благословение!» Потом сказал мне: «Никакого дела у князя до меня нет, даже если бы и сам прибыл».

 

Аз же, и не хотя, сия вся извѣстих попу Ивану. Он же, не увѣрися моими словесы, на ину мысль преложися: восхотѣ вечерни ждати, да сподобится бесѣды и благословения от старца. Егда же бысть время вечерни, тогда съ старцем идохом въ церковь, попъ же, предваривъ южными враты, съкоро вниде в церковь, хотя получити желаемое. Старець же, ощутивъ пришествие попа, скоро вниде въ светый олтарь. Егда же попъ изыде изъ церкве, таже и от моностыря, тогда старець излѣзъ из церкве, идяще въ кѣлью свою.

Я же, и не желая того, все это рассказал попу Ивану. Он же, не поверив моим словам, вот что задумал: решил дождаться вечерни, чтобы сподобиться беседы со старцем и его благословения. Когда настало время вечерни, пошли мы со старцем в церковь, а поп заранее незаметно вошел в церковь через южные двери, чтобы добиться своего. Старец же, поняв, что поп в церкви, поспешно вошел в святой алтарь. И лишь после того как поп ушел из церкви, а потом и из монастыря, вышел старец из церкви и пошел в келью свою.

 

Таже отпустивъ братию, к тому ничтоже бесѣдуя, понеже на всенощное пѣние с братиею готовяшеся, рече бо: «К тому прочее не мощно ми будеть напред свершити». Мы же мнѣхом: изнеможения ради телеснаго сия глаголеть, — послѣжде разумѣхомъ, яко отшествие свое назнаменаше намъ не явѣ, но яко да не оскоръбит нас. Таже повелѣ мнѣ у себе Святыя Троица канон проговорити, сам же бѣ во мнозѣ подвизѣ.

После этого отпустил он братию, не сделав никакого наставления, так как приготовился пойти на всенощное бдение вместе со всей братией, сказав: «Впредь больше я уже не смогу этого совершить». Мы же тогда подумали: из-за немощи своей так говорит, — и лишь потом уразумели, что уход свой из жизни так, намеком, предсказал нам, чтобы не огорчать нас. Потом повелел мне прочесть у него в келье канон Святой Троице и сам усердно молился.

 

Мало по захожении солнца сам воздвиже братию на всенощное бдѣние, понеже на се много усерден бѣ. Братиам же дивящимся многому его тщанию, никакоже ослабѣ, дондеже свершися всенощное правило. Уже дни освитающу умаления ради нощнаго, тогда повелѣ Иосифу крилошанину[22] правило ему обычное свершати. Таже и к святому причащению молитвы изглаголавъ, старець же начат поспѣшати, со многымъ тщаниемъ шествуя во святую церковь, священнику же повелѣ свершати святую литургию, сам же пребысть вь святѣмъ жрьтвеницѣ до причащениа божественаго тѣла и крове Христа, Бога нашего.

Вскоре же после захода солнца сам поднял братию на всенощное бдение, потому что с большим усердием относился к этому. Братия же дивилась его великому усердию, которое не ослабело до окончания всенощной службы. Когда забрезжил рассвет и пошла ночь на убыль, тогда повелел он клирошанину Иосифу читать положенную службу. Когда прочитал он молитвы, к святому причащению относящиеся, старец стал поспешать, со многим старанием шествуя в святую церковь, а священнику повелел совершать святую литургию, сам же пребывал в святом жертвеннике до причащения телу и крови Христа, Бога нашего.

 

Егда же свершися божественая служба, старець прииде вь свою кѣлью, братьи провожающим его. Мнѣ же мало нѣчто уготовльшу, аще пищи причаститися восхощеть: отнелиже разболѣся, ничтоже вкуси. Братьям же понудившим на се. Старець же не восхотѣ нас оскрбити: не естеству желающу, мало нѣчто вкуси, паче же братию понуди ясти отъ уготованых ему. Он же от многаго труда упокоися мало.

Когда же завершилось богослужение, старец пришел в свою келью в сопровождении братьи. Я же приготовил немного пищи — вдруг захочет поесть что-нибудь: с тех пор, как разболелся, ничего не ел. Братья стали уговаривать его поесть. Старец же не захотел нас огорчать: против желания своего немного кое-что поел, больше же братию заставил есть то, что было для него приготовлено. И от многих трудов отдохнул немного.

 

Въ то же время от великого князя Ивана Васильевича[23] скоро достигоша послания, понеже нѣкоимъ мановениемъ, или от Бога, или отъ скоропришедших человекъ возвѣщено бысть ему. Посланный же Федя Викентиев приходить ко мнѣ и рече ми слово великого князя: «Доведи мя до старца до Пафнотья, князь великий послалъ к нему грамоту свою». Аз же рѣх ему: «Никтоже от мирянъ входить кь старцу, ниже самый князь, аще ли же истинну ти реку — ни пославый тя внидет». Он же рече ми: «И ты донеси послание и возвѣсти ему».

А в это время от великого князя Ивана Васильевича прибыло послание, потому что то ли каким-то мановением, или же от Бога, или от быстрых гонцов пришло к нему известие о происходящем. Посланный великим князем Федя Викентьев приходит ко мне и передает мне повеление великого князя: «Проводи меня к старцу Пафнутию, князь великий прислал ему грамоту свою». Я же сказал ему: «Никто из мирян не смеет входить к старцу, даже сам князь, и если правду тебе сказать, то и пославший тебя не посмеет войти». Он же ответил мне: «А ты отнеси послание и извести его».

 

Аз же, взем запечатано послание, принесох кь старцу и сказах ему вся подробну реченная посланым. Старец же ми рече: «Отдай то послание пакы принесшему, да отнесеть пославшему: уже к тому ничтоже требую отъ мира сего, ниже чести желаю, ниже страха от мира сего боюся». Аз же рѣх ему: «Вѣмъ и азъ о тебѣ сия тако суть, но Бога ради намъ полезное сотвори, понеже хощет князь великий; о сем оскръбитися, не разгнѣви его!» Старець же паки рече ми: «Истину вам глаголю — не разгнѣвите Единого, ничтоже вам успѣеть гнѣвъ человѣчьскый. Аще ли же Единого разгнѣвите, еже есть Христосъ, никтоже вам помощи может. А человекъ, аще и разгнѣвается, пакы смирится». Аз же не смѣях ничтоже рещи, точью изшед рѣх ему вся предреченая и послание отдах; он же, и не хотя, скоро изыде изъ монастыря и с посланием.

Я же, взяв запечатанное послание, принес его к старцу и подробно передал ему все, сказанное посланцем. Старец же мне сказал: «Отдай снова это послание принесшему, пусть отнесет его пославшему: уже ничего не хочу от мира сего, и почестей не желаю, и ничто уже не страшит меня в мире этом». Я же сказал ему: «Знаю и я о тебе, что так это, но, Бога ради, о нашей участи подумай: ведь того желает князь великий; осердится он за это, не разгневай его!» Старец же снова сказал мне: «Истинно говорю вам — если не прогневаете Единого, ничего не причинит вам гнев человеческий. Если же Единого прогневаете, Христа, никто вам помочь не сможет. А человек, если и прогневается, то снова смирится». Я же не посмел больше ничего сказать, только вышел и передал посланцу все, о чем уже сказано выше, и послание отдал; тот же, против желания своего, быстро ушел из монастыря, с посланием.

 

Въ то же время приспѣ посланый от матери великого князя, христолюбивые и благочестивые великие княгини Марии,[24] понеже велику вѣру имѣше кь Пречистые монастырю и любовь кь своему богомольцу, старцу Пафнотью, якоже инъ никтоже. Аще и не бѣ преже такова, но добродѣтелию старцевою усугуби сторицею преложение свое на благое къ старцу со истинным покаянием. Таже и от великие княгини Софьи грекини[25] приспѣ посланый с посланиемъ, еще же и деньги златые приносить.

В это же время приспел посланец от матери великого князя, христолюбивой и благочестивой великой княгини Марии; ведь великую веру имела она к монастырю Пречистой и питала любовь к своему богомольцу, старцу Пафнутию, как никто другой. Прежде она не была такой, но добродетель старца изменила ее отношение к нему, и она стала по-доброму относиться к старцу, с истинным покаянием. Потом и от великой княгини Софьи-гречанки приспел посланец с посланием, еще и деньги золотые принес.

 

Мнѣ же старьцу возвѣстившу, старець же никако от принесеных взяти повелѣ, паче же оскорбися многаго ради стужения. Множае же азъ оскорбихся, молву творя старцу, пришедшимъ на се нудящим мя по слову посылающих. Аз же, изшед от старца, отпустих ихъ и со златом. Не токмо же от князя и от княгини, но и от прочего народа, отъ боляр же и от простых, со всѣх странъ приходящих, мы же о сих ничтоже старцу рещи смѣяхом, понеже искусихомся от предиреченных.

И когда я известил об этом старца, старец ничего из принесенного брать не велел и сильно огорчился из-за того, что так досаждают ему. Еще более же я сам огорчился, обо всем говоря старцу, ибо приходящие понуждали меня к этому по приказанию посылавших их. И, выйдя от старца, я отпустил их с их золотом. И не только от князей и от княгинь приходили, но и от других: от бояр и от простых людей из разных мест стали приходить, мы же о них старцу и сказать не смели, потому что видели, что было с ранее названными посланцами.

 

Пакы же приидох кь старцу, тогда рѣх ему: «Добрѣ неможешь, государь Пафнотей?» Старець же рече ми: «Ни так ни сякъ, видиши, брате, сам; болѣ не могу, понеже изнеможение телесное приде, а выше силы ничтоже ощущаю от болѣзний».

И вот когда снова вернулся я к старцу, то спросил его: «Очень тебе неможется, государь Пафнутий?» Старец же ответил мне: «Ни то ни се, видишь, брат, сам: не могу больше, потому что немощь охватила меня, а кроме этого, ничего не ощущаю от болезни».

 

От пищи же ничтоже вкушааше: питаем бо бѣ Божиею благодатию. Аще и повелить что устроити на въкушение, егда же принесена будуть, тогда сладцѣ похваляше и глаголаше братии: «Ядите, а я съ вами, понеже добра суть», — видящим, яко бы рещи по Лѣствичнику,[26] чрѣвообьястна себе показоваше.

Из пищи же ничего не ел: питался Божьей благодатью. Если и повелит что-нибудь приготовить из еды, то, когда принесут, тогда похвалит ее и говорит братии: «Ешьте, а я с вами — уж очень хороша», — так что видящим, если сказать по Лествичнику, любителем полакомиться себя выказывал.

 

Пища же его бѣ всегда братнее угожение, сам же всегда худѣйшая избираше. Не ткъмо о пищи, но и келейное устроение вся непотребна. Еще же и ризы его, мантия, ряска, овчая кожа, сандалия ни единому от просящих потребна быша.

Пищу же всегда просил такую, чтобы братии угодить, а сам всегда худшее выбирал. И не только в пище, но и во всем келейном устроении довольствовался самым малым. И одежды его — мантия, ряса, кожух, обувь — были такими, что ни одному из нищих не годились бы.

 

Бесѣда же его вся проста, сладцѣ бесѣдоваше не токмо братиям, но и мирьскымъ и странным. Не по человекоугодию, но по Божию закону вся глаголаше, паче же дѣлы творяше. Не устыдѣся никогдаже лица княжска или болярска, ни приносом богатых умягчися когда, но сильным крѣпко закону соблюдение глаголаше и заповѣдем Божиимъ. Простым же тако же бесѣдоваше, братию нарицаше. Никтоже от бесѣды его изыде скорбенъ когда, многымъ же и сердечьныя тайны бесѣдою отвръзаше, они же отходяще, чюдящеся, славляху Бога, прославляющаго своя угодникы.

Беседа же его была проста, усладительно беседовать с ним было не только инокам, но и мирянам и странникам. Не ради человеческого угождения, но по Божьему закону говорил он о всем, а более того в делах своих поступал так. Не робел он никогда ни перед лицом княжеским, ни перед боярским, дары богатых не могли улестить его, и сильным мира сего он повелевал неукоснительно соблюдать законы и заповеди Божий. С простыми людьми так же, как и с великими, беседовал и братьями их называл. И никто после беседы с ним никогда не уходил от него неутешенным, многим он своей беседой сердечные тайны раскрывал, и они уходили от него, удивляясь и славя Бога, прославляющего своих угодников.

 

И что много глаголю? Аще сия вся по единому начьну изчитати, не довлѣеть ми все время живота моего, но сиа вся совокупивъ, вькратцѣ реку: ничимже скуден бѣ в добродѣтелех дивный сей муж древних святыхъ, глаголю же Феодосиа, Савы и прочих святыхъ.[27]

Да что много говорю? Если все подряд начну перечислять, то не хватит мне всей жизни моей на это, но, объединив все вместе, вкратце скажу: ничем не уступал в добродетелях дивный сей старец древним святым, разумею Феодосия, Савву и прочих святых.

 

Пакы же нощи наставши, прежереченный братъ Варсонофье вжизаеть по обычаю свѣщникъ, старцу же сего не требующу, якоже преже рѣх, но намъ не терпящим свѣтило душь наших во тмѣ оставити. Мнѣ же малаго ради покоя отшедшу въ кѣлью, пакы помалѣ възвратихся кь старцу, обрѣтох его неспяща, Иисусову молитву глаголюща, брата же сѣдяща и дрѣмлюща. Аз же възвѣстих старцу часъ утрени, он же братиям въ соборѣ по обычаю вся повелѣ сверьшати, мнѣ же повелѣ у себе обычьная правити, якоже всегда обычай ему бѣше.

И вот снова наступила ночь, упомянутый уже ранее брат Варсонофий возжег, как обычно, светильник, не потому, как я уже говорил прежде, что этого требовал старец, но потому, что мы не в силах были светило душ наших во тьме оставить. Я же, уйдя в свою келью, чтобы немного отдохнуть, снова вскоре возвратился к старцу и застал его неспящим, творящим Иисусову молитву, брат же дремал сидя. Я возвестил старцу, что наступило время утрени, он же повелел братии, по обычаю, совершать богослужение в соборе, мне же велел у него в келий, как им было уже давно принято, читать, что полагалось.

 

Понедѣлнику же наставшу, во время божественыя службы, пакы старець въ святую Божию церковь шествуя со многым трудом, братиям помогающимъ. По свершении божественыя службы братьям вьпрашающим, аще что похощеть вкусити. Старцу же не хотящу, токмо мало исьпиваше сыти, якоже преже рѣх.

И когда наступил понедельник, во время литургии опять старец, с великим трудом, с помощью братии, пошел в святую Божию церковь. По завершении богослужения стали братья спрашивать — не хочет ли он что-нибудь поесть. Старец же ничего не хотел, только немного испил сыты, как я уже и раньше рассказывал.

 

Егда же упокоися мало старець, аз же от многых помыслъ борим, како хощеть после старца быти строение монастырьское, понеже старець ничтоже о сих глаголеть, аще вопрошю его о семъ или ни, таже сотворих молитву, ему же отвѣщавшу «Аминь». Тогда начах со умилениемъ глаголати.

Когда же старец немного отдохнул, я, охваченный тревожными мыслями о том, каким хочет старец, чтобы было после его смерти устроение монастырское, — ибо старец ничего не говорил об этом ни в ответ на мои вопросы, ни просто так, — сотворил молитву, а он ответил: «Аминь». Тогда начал я в волнении говорить.

 

Въспросъ Инокентиев: «Государь Пафнотей! Повели при своемъ животѣ написати завѣщание о монастырьском строении: какъ братии по тебѣ жити и кому игумену быти повелиши?»

Вопрос Иннокентиев: Государь Пафнутий! Прикажи при своей жизни написать завещание о монастырском устроении: как жить после тебя братии и кому повелишь быть игуменом?

 

Старцу же молчащу.

Старец же молчал.

 

Отвѣт Пафнотиа старца. Таже по малѣ часѣ начатъ глаголати старець, слезам изо очию текущимъ: «Блюдите убо сами себе, братие, как чинъ церковный и строение монастырю хощете имѣти: пѣсньнаго правила никогдаже преставляйте; свѣщамъ вжизания просвѣщайте; священници держите честно, якоже и азъ, оброка их не лишайте; божественыя службы да не оскудѣвають, тѣми бо вся поспѣются; трапезы от любостранна не затворите; о милостыни попецѣтеся; просяща потребная, тща не отпустите; от мира приходящих бесѣд удаляйтеся; в ручнѣмъ дѣлѣ тружающеся; сердце свое хранѣте всяцѣм трезвѣнием от помыслъ лукавых; по павечернѣмъ правилѣ бесѣдъ не творите другъ со другом, кождо въ своей кѣльи да безмолъствуеть; соборныя молитвы не отлучайтеся никакою нужею, развѣ немощи; весь уставъ и правило церьковное кротко и немятежно, и молчаливо, и просто рещи, яко же мене видите творяща, и вы творите. Аще бо тѣх, заповѣданнаа мною, не презрите, вѣрую Богови Вседрьжителю и того всенепорочнѣй Матере свѣту, не лишить Господь всѣх благыхъ ему своихъ мѣста сего. Но вѣм, яко по отшествии моем Пречистые монастырю будеть мятежникъ много, мню, душю мою смути и въ братии мятежь сотвори. Но пречистая Царица мятежникы утолить, и бурю мимо ведеть, и своему дому и в немъ живущей братии тишину подасть».





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...