Главная Обратная связь

Дисциплины:






Мальчик, который остался жив



И волшебный камень

 

 

Text copyright Ó 1997 Джоанна К. Роулинг

Перевод copyright Ó 2000 Мария Спивак

 


Содержание

Мальчик, который остался жив. 3

Исчезнувшее стекло. 13

Письма ниоткуда. 20

Привратник. 28

Диагон-аллея. 37

Поезд с платформы девять три четверти. 52

Шляпа-сортировщица. 66

Профессор зельеделия. 76

Полуночная дуэль. 83

Хэллоуин. 95

Квидиш.. 105

Зеркало Сокровения. 113

Николас Фламел. 126

Норберт, норвежский зубцеспин. 134

Запретный лес. 142

В хранилище. 153

Человек с двумя лицами. 168

Глава первая

Мальчик, который остался жив

 

Мистер и миссис Дурслей, обитатели дома № 4 по Бирючиновой аллее, очень гордились тем, что могут в любое время заявить – у нас всё, слава Богу, совершенно нормально. Невозможно было представить, что такие люди окажутся замешаны в чем-то необычном, а уж тем более загадочном – они терпеть не могли всяких глупостей.

Мистер Дурслей работал директором фирмы под названием «Груннингс», которая производила сверла. У мистера Дурслея, крупного мясистого мужчины, практически полностью отсутствовала шея, зато под носом росли очень длинные усы. Миссис Дурслей, худая блондинка, обладала шеей двойной длины, что было как нельзя кстати, ибо эта леди обожала заглядывать за чужие заборы и шпионить за соседями. У Дурслеев был маленький сын по имени Дудли – по мнению родителей, на свет еще не рождался ребенок прекраснее.

У Дурслеев было все, чего они только могли пожелать, но, кроме того, у них имелась страшная тайна, и больше всего на свете супруги боялись, что кто-нибудь эту тайну раскроет. Они бы попросту не вынесли, если бы кто-то узнал про Поттеров. Миссис Поттер доводилась сестрой миссис Дурслей, но они не встречались уже много лет, и, сказать по правде, миссис Дурслей вообще делала вид, что у нее нет никакой сестры, а всё из-за того, что эта самая сестричка и её бестолковый муженёк были настолько не-Дурслеями, насколько это возможно. Чету Дурслеев пробирала дрожь при одной мысли о том, что сказали бы соседи, появись Поттеры у них на улице. Чете Дурслеев было известно, что у Поттеров тоже есть маленький сын, но они его никогда не видели. Собственно, наличие сына заставляло держаться от Поттеров еще дальше – не хватало, чтобы Дудли водился со всякими хулиганами.

Когда мистер и миссис Дурслей проснулись утром скучного, серого вторника – того самого дня, когда начинается наша история – в пасмурном небе за окном не было видно ничего такого, что дало бы основания предполагать, что вскоре произойдут таинственные, загадочные события. Мистер Дурслей гудел что-то себе под нос, выбирая на работу галстук поскучнее, а миссис Дурслей торопливо досказывала вчерашние сплетни, одновременно впихивая Дудли в высокий детский стульчик.



Никто из них не заметил большой, рыжевато-коричневой совы, пролетевшей мимо окна.

В половине девятого мистер Дурслей взял портфель, клюнул миссис Дурслей в щеку и попытался поцеловать на прощание Дудли, но промахнулся, поскольку в это самое время Дудли устраивал скандал: метался в стуле и отчаянно швырялся овсянкой. «Зайчик мой», прокурлыкал мистер Дурслей и вышел за дверь. Он забрался в машину и задним ходом выехал со стоянки дома №4.

Впервые в то утро он заметил нечто странное, только выехав на перекресток. Он увидел кошку, изучавшую карту. В первое мгновение он даже и не понял, что же такое увидел – но потом рывком повернул голову назад. На углу Бирючиновой аллеи стояла полосатая кошка, но никакой карты нигде не было. Что это ему взбрело в голову? Это, надо полагать, была игра света. Мистер Дурслей поморгал и уставился на кошку. Кошка в упор посмотрела на него. Потом, когда мистер Дурслей уже завернул за угол и поехал по шоссе, он следил за кошкой в зеркальце заднего вида. На этот раз кошка читала указатель с названием улицы, тот самый, где было написано «Бирючиновая аллея» – то есть, нет, она смотрела на указатель, кошки ведь не умеют читать ни карты, ни указатели. Мистер Дурслей встряхнулся и решительно выгнал кошку прочь из собственных мыслей. Все остальное время по дороге в город он думал только и исключительно о большом заказе на сверла, который рассчитывал сегодня получить.

На подъезде к городу, однако, кое-что другое все-таки потеснило сверла в голове мистера Дурслея. Сидя в ежедневной утренней пробке, он не мог не заметить, что повсюду полно очень странно одетых людей. Людей в мантиях. Мистер Дурслей терпеть не мог тех, кто вызывающе одевается – страшно подумать, что иной раз напяливает на себя молодежь! Он решил, что мантия – это, должно быть, последний писк какой-нибудь идиотской моды. Он забарабанил пальцами по рулю, и глаза его случайно остановились на кучке этих ненормальных, собравшихся совсем рядом. Они оживленно о чем-то шептались. Мистер Дурслей с возмущением увидел, что двое или трое из них отнюдь не молоды, наоборот, вон тот мужчина совсем уже пожилой, гораздо старше, чем сам мистер Дурслей, а одет в изумрудно-зеленую мантию! Вот бесстыжий! Но тут до мистера Дурслея дошло, что это наверняка очередная рекламная кампания или какая-нибудь акция – эти люди явно собирают пожертвования… да, разумеется. Машины наконец тронулись, и уже через пару минут мистер Дурслей, вновь погруженный в размышления о сверлах, въезжал на стоянку возле здания конторы «Груннингс».

В своем кабинете на девятом этаже мистер Дурслей всегда сидел спиной к окну. Если бы это было не так, в нынешнее утро ему было бы трудно сосредоточиться на сверлах. Ему не было видно, что средь бела дня мимо окна мчатся совы, но зато люди на улице это видели; они стояли раскрыв рты и смотрели, как по воздуху одна за другой проносятся огромные лесные птицы. Большинство из столпившихся зевак вообще никогда раньше не видело совы, даже в нормальное ночное время.

Тем временем утро мистера Дурслея проходило как обычно, своим чередом, безо всяких сов. Он распек пятерых своих подчиненных. Сделал несколько важных телефонных звонков. Устроил еще пару разносов. После обеда, будучи в превосходном настроении, он решил выйти на улицу размяться, да заодно купить в булочной парочку пончиков.

Он и не вспомнил бы о людях в мантиях, если бы по дороге к булочной вдруг не натолкнулся на очередное сборище. Проходя мимо, мистер Дурслей смерил их сердитым взглядом. Непонятно, почему, но эти люди заставляли его нервничать. Эти, как и те, другие, тоже о чем-то возбужденно шептались, и, кстати, мистер Дурслей не приметил никаких емкостей, куда бы они могли собирать пожертвования. На обратном пути, когда он снова проходил мимо, прижимая к животу пакет с пончиками, до него донеслись обрывки разговора:

– Поттеры, точно, именно так мне и сказали…

– … да-да, их сын, Гарри…

Мистер Дурслей остановился как громом пораженный. Его охватила паника. Он оглянулся на шептавшихся и собрался было что-то спросить, но передумал.

Бледный от страха, он помчался назад в контору, добежал до своего кабинета, рявкнул секретарше, чтобы его не беспокоили, и почти уже закончил набирать свой домашний номер, как вдруг остановился. Он положил трубку и пригладил усы, размышляя… нет, это какая-то глупость. Поттер не такая уж необычная фамилия. Он нисколько не сомневался, что существует масса людей по фамилии Поттер, у которых есть сын по имени Гарри. Да и, если на то пошло, он не совсем уверен, что племянника зовут Гарри. Он никогда даже не видел мальчишку. Может быть, он Гарви. Или Гарольд. Совершенно ни к чему беспокоить миссис Дурслей; она всегда так расстраивается при упоминании о сестре. Трудно ее в этом винить – если бы у него была такая сестра… но все равно, люди в мантиях…

После обеда ему было значительно труднее сосредоточиться на сверлах, и, покидая конторское здание в пять часов вечера, он был все еще так встревожен, что едва не сбил с ног случайного прохожего.

«Извиняюсь», - буркнул он, не глядя на крохотного человечка, который пошатнулся и чуть было не упал. Мистер Дурслей не сразу осознал, что человечек одет в фиолетовую мантию. При этом, чудом избежав падения в грязь, недомерок нисколько не был обескуражен. Напротив, его личико расплылось в широчайшей улыбке, и он сказал голосом такой невозможной скрипучести, что несколько прохожих обернулось в недоумении:

– Не извиняйтесь, не извиняйтесь, мой дорогой сэр, сегодня ничто не может омрачить моего счастья! Возрадуйтесь, ибо Сами-Знаете-Кто наконец-то сгинул! Сегодня даже у муглов вроде вас должен быть великий, великий праздник!

И старичок умчался прочь, предварительно крепко обняв мистера Дурслея за талию.

Мистер Дурслей прирос к асфальту. Его только что обнял совершенно незнакомый человек. И еще его, кажется, назвали муглом – даже думать не хочется, что это может означать. Он был в шоке. Он поспешил к машине и поскорей поехал домой, пытаясь объяснить произошедшее разыгравшимся воображением, чего никогда раньше не делал, ибо не одобрял воображения как такового.

Подъезжая к дому, он первым делом увидел – и это отнюдь не исправило ему настроения – полосатую кошку, которую уже встречал утром. Кошка сидела на ограде его собственного дома. Он был уверен, что это та же самая кошка; у нее были точно такие же отметины вокруг глаз.

– Брысь! – громко сказал мистер Дурслей.

Кошка не шелохнулась. Она только серьезно посмотрела на него. Это что, нормальное кошачье поведение, спросил себя мистер Дурслей. Он как мог унял волнение и вошел в дом, по-прежнему настроенный не впутывать в это дело жену.

Миссис Дурслей провела день совершенно нормально. За ужином она подробнейшим образом рассказала мистеру Дурслею о непослушной дочери миссис Пососедству. Кроме того, она рассказала, что Дудли выучился говорить новое слово («Не буду»). Мистер Дурслей старался вести себя как обычно. Когда Дудли был наконец отправлен в постель, мистер Дурслей пошел в гостиную, послушать вечерние новости:

– И в завершение нашего выпуска. Орнитологи страны сообщают, что сегодня повсеместно наблюдалось крайне странное поведение сов. Совы обычно охотятся по ночам и практически никогда не выходят при дневном свете, однако, сегодня были отмечены тысячи случаев появления этих птиц. Они с самого рассвета летали во всех направлениях. Эксперты пока не в состоянии найти разумное объяснение этому феномену. - Репортер позволил себе улыбнуться. – Все это более чем загадочно. Ну, а сейчас Джим МакГаффин с прогнозом погоды. Что, будут у нас еще совопады, Джим?

– Об этом, Тед, - ответил метеоролог, - я ничего не могу сказать, но сегодня не одни только совы вели себя странно. Телезрители из Кента, Йоркшира и Данди целый день звонили с сообщениями, что вместо ливня, который я вчера обещал, у них был метеоритный дождь! Кажется, народ уже начал праздновать день Порохового Заговора... Рановато, господа, он будет только на следующей неделе! Да, кстати, сегодня ночью я точно обещаю дождь.

Мистер Дурслей так и застыл в кресле. Метеоритные дожди по всей Британии? Совы, летающие средь бела дня? Повсюду странные люди в мантиях? И еще эти разговоры, разговоры о Поттерах…

Миссис Дурслей вошла в гостиную с двумя чашками чаю. Нет, так не годится. Надо ей как-то сказать. Он прокашлялся.

– Эээ… Петуния, дорогая… последнее время ты ничего не слышала о своей сестре?

Как он и ожидал, миссис Дурслей была шокирована и рассержена. Вообще-то, они всегда делали вид, что никакой сестры не существует.

– Нет, - ответила она резко, - а что?

– Да тут всякую ерунду передают в новостях, - промямлил мистер Дурслей. – Совы… метеоритный дождь… а еще сегодня в городе было много чудных людей…

– И что? – оборвала миссис Дурслей.

– Ну, я подумал… вдруг… вдруг это связано с … ну, ты понимаешь… с ее окружением.

Миссис Дурслей сквозь поджатые губы тянула из чашки чай. Мистер Дурслей никак не мог осмелиться рассказать ей, что сегодня на улице слышал имя Поттеров. Так и не решился. Вместо этого он спросил, постаравшись придать своему голосу как можно больше беззаботности:

– А их сын – он ведь примерно того же возраста, что и Дудли, верно?

– Вероятно, - процедила миссис Дурслей.

– А как бишь его? Говард?

– Гарри. Мерзкое, простонародное имя, если кому-то интересно мое мнение.

– О, разумеется, - сказал мистер Дурслей, и его сердце укатилось в живот, - совершенно с тобой согласен.

Больше он ничего не сказал, и супруги отправились спать. Пока миссис Дурслей принимала ванну, мистер Дурслей на цыпочках подкрался к окну и поглядел на садовую ограду. Кошка все еще сидела там. Она внимательно смотрела на Бирючиновую аллею, как будто чего-то дожидаясь.

Все-таки у него разыгралось воображение. Каким образом это может быть связано с Поттерами? Но если связано… если выяснится, что они в родстве с… – нет, он просто не может этого вынести.

Чета Дурслеев легла в постель. Миссис Дурслей немедленно уснула, а мистер Дурслей лежал, вперившись в темноту широко открытыми глазами и думал, думал. Последней, успокоительной для него, мыслью перед отходом ко сну стала та, что, даже если Поттеры и имеют отношение к происходящему, вовсе не обязательно, что они станут впутывать в это дело его с миссис Дурслей. Поттеры прекрасно знают их с Петунией отношение к ним самим и им подобным… Он не мог себе представить, что Петуния или он сам могут иметь общего с тем, что происходит, если что-то происходит, конечно – он зевнул и повернулся на бок – их это не касается…

Как же он ошибался.

Мистер Дурслей уже погрузился в беспокойный сон, а кошка на каменной ограде вовсе не выглядела сонной. Она сидела неподвижно как статуя, неотрывно следя глазами за дальним поворотом на Бирючиновую аллею. Кошка не шелохнулась ни тогда, когда на соседней улице с грохотом захлопнулась дверца машины, ни тогда, когда мимо пролетели две здоровенные совы. На самом деле, когда кошка первый раз пошевелилась, уже почти наступила полночь.

На углу улицы, за которым наблюдала кошка, появился человек, появился так внезапно и неожиданно, как будто выскочил из-под земли. Кошка повела хвостом и сузила глаза.

Ничего подобного этому человеку еще ни разу не появлялось на Бирючиновой аллее. Человек был высокий, худой и очень старый, если судить по серебристым волосам и бороде – причем и то, и другое было таким длинным, что он вполне мог бы затыкать их за пояс. Одет он был в длинную рясу, поверх которой ниспадала до земли пурпурная мантия, ноги были обуты в башмаки с пряжками и на высоких каблуках. Голубые глаза светились ярким светом из-под очков со стеклами в форме полумесяца, сидевших на длинном носу, крючковатом настолько, что казалось, будто бы этот нос переломили по крайней мере в двух местах. Звали этого человека Альбус Думбльдор.

Альбус Думбльдор, по всей видимости, не осознавал, что его появление на Бирючиновой аллее вряд ли может приветствоваться здешними обитателями. Он озадаченно рылся в складках мантии. Но все же почувствовал, что за ним наблюдают, и взглянул на кошку, по-прежнему смотревшую с другого конца улицы. Непонятно, почему, но вид кошки позабавил его. Он хмыкнул и сказал: «Мне следовало догадаться».

Он наконец нашел во внутреннем кармане то, что искал. Это оказалось что-то вроде серебряной зажигалки. Он зажег огонь, подождал немного и защелкнул зажигалку. Ближайший уличный фонарь потух с легким лопающимся звуком. Он снова щелкнул – и следующий фонарь, поморгав, погас. Двенадцать раз щелкала Выключалка, до тех пор, пока на всей улице не осталось только два далеких огонька – это светились в темноте кошкины глаза. Даже остроглазая миссис Дурслей, выгляни она в этот момент на улицу, и то не смогла бы ничего увидеть. Думбльдор бросил Выключалку обратно в карман мантии и зашагал по улице к дому №4. Подойдя, он уселся на каменную ограду рядом с кошкой. Ни разу не взглянув в ее сторону, он вскоре заговорил с ней.

– Забавно встретить вас здесь, профессор МакГонаголл.

Он повернул голову, рассчитывая улыбнуться полосатой кошке, но той больше не было. Пришлось улыбнуться женщине довольно свирепого вида, в квадратных очках той же самой формы, что и отметины вокруг кошкиных глаз. Женщина тоже была облачена в мантию, изумрудного цвета. Ее черные волосы были собраны в строгий пучок. И она определенно была чем-то встревожена.

– Откуда вы узнали, что это я? – спросила она.

– Моя дорогая, я ни разу не видел, чтобы кошки так застывали на одном месте.

– Застынешь, если просидишь весь день на холодном кирпиче, – ворчливо сказала профессор МакГонаголл.

– Весь день? Вы что, не стали праздновать? По дороге сюда я видел по меньшей мере десяток пиршеств.

Профессор МакГонаголл сердито фыркнула.

– О, разумеется, все празднуют, - бросила она недовольно. – Казалось бы, можно ожидать большей осторожности, но нет – даже муглы заметили, что что-то происходит. Это было у них в новостях. – Она кивнула головой в сторону темных окон гостиной дома Дурслеев. – Я слышала. Стаи сов, метеоритный дождь… А что вы хотели, они же не полные идиоты. Они не могли не заметить. Метеоритный дождь в Кенте! Голову даю на отсечение, это работа Дедала Диггла. Такой сумасброд!

– Вы не должны сердиться, – мягко укорил Думбльдор. – За последние одиннадцать лет нам редко приходилось радоваться.

– Я знаю, – раздраженно сказала профессор МакГонаголл. – Но это еще не значит, что нужно сходить с ума. Все попросту потеряли бдительность! Подумать только, разгуливать среди бела дня по улицам, даже не потрудившись одеться как муглы! Ведь пойдут слухи!

Она бросила пронзительный взгляд на Думбльдора, словно ожидая возражений, но он ничего не сказал, и тогда она продолжила:

– Лучше не придумаешь – в тот самый день, когда Сами-Знаете-Кто наконец-то сгинул, муглы узнают о нашем существовании. Полагаю, он и правда сгинул, как вы считаете, Думбльдор?

– Очень на то похоже, - ответил Думбльдор. – Нам есть за что быть благодарными. Хотите лимонный леденец?

Что?

– Лимонный леденец. Это такая мугловая конфетка, мне они очень нравятся.

– Нет, спасибо, - изрекла профессор МакГонаголл неодобрительно, как бы показывая, что сейчас не время для лимонных леденцов. – Как я уже сказала, несмотря на то, что Сами-Знаете-Кто сгинул…

– Моя дорогая профессор, я уверен, что такая разумная дама как вы может себе позволить называть его по имени. Вся эта чушь, «Сами-Знаете-Кто»… Одиннадцать лет я пытаюсь заставить людей называть его настоящим именем: Вольдеморт.

Профессор МакГонаголл вздрогнула, но Думбльдор, который в это время отлеплял от леденца обертку, ничего не заметил.

– Все только сильнее запутывается, когда мы называем его «Сами-Знаете-Кто». Я не вижу никаких причин, почему бы мы не могли произносить имя Вольдеморта.

– Понимаю, - профессор МакГонаголл одновременно и ужасалась, и восхищалась смелостью Думбльдора, - но вы отличаетесь от остальных. Всем известно, что вы единственный, кого Сами-Знаете… ну хорошо, Вольдеморт, боится.

– Вы мне льстите, - спокойно сказал Думбльдор, - у Вольдеморта есть такие возможности, которых у меня никогда не будет.

– Только потому, что вы слишком – ммм – благородны, чтобы ими воспользоваться.

– Как хорошо, что сейчас темно. Я не краснел так с тех пор, как услышал от мадам Помфри, что ей нравятся мои новые пинетки.

Профессор МакГонаголл бросила на Думбльдора острый взгляд:

– Совы – ничто по сравнению со слухами, которые носятся в воздухе. Вы знаете, что все говорят? О том, почему он сгинул? О том, что его в конце концов остановило?

Было заметно, что профессор МакГонаголл наконец подошла к теме, которая волнует ее больше всего и которая была истинной причиной того, что она весь день просидела на холодной каменной ограде – ни в виде кошки, ни в виде женщины, она еще ни разу не смотрела на Думбльдора более пристально. Было ясно, что, независимо от того, что говорят «все», сама она не собирается верить этому прежде, чем получит подтверждение от Думбльдора. Думбльдор, между тем, молча разворачивал следующий леденец.

Говорят, - настойчиво продолжала профессор МакГонаголл, - что прошлой ночью Вольдеморт объявился в Лощине Годрика. Он пришел за Поттерами. По слухам, Лили и Джеймс Поттер – они – они – погибли.

Думбльдор кивнул головой. Профессор МакГонаголл охнула.

– Лили и Джеймс… не могу поверить… я не хотела этому верить… О, Альбус…

Думбльдор протянул руку и похлопал ее по плечу.

– Я понимаю… понимаю… - сдавленно произнес он.

Профессор МакГонаголл продолжала говорить, но голос ее дрожал:

– Это еще не все. Говорят, он пытался убить сына Поттеров, Гарри. Но не смог. Не смог убить маленького мальчика. Никто не знает, как и почему, но говорят, что, когда Вольдеморт не смог убить Гарри, его чары каким-то образом рассеялись – и поэтому он сгинул.

Думбльдор мрачно кивнул.

– Это… правда? – дрогнувшим голосом выговорила профессор МакГонаголл. – После всего, что он сделал… после того, как он стольких убил… не смог убить маленького ребенка? Это просто невозможно… чтобы его чары разрушило именно это. Но как, во имя неба, Гарри удалось выжить?

– Нам остается только гадать, - отозвался Думбльдор, - мы этого никогда не узнаем.

Профессор МакГонаголл достала кружевной платочек и принялась промокать глаза под очками. Думбльдор громко всхлипнул, вытащил из кармана золотые часы и посмотрел на них. Это были очень странные часы. На них было двенадцать стрелок и никаких цифр; вместо цифр по кругу двигались маленькие изображения планет. Тем не менее, Думбльдор, видимо, хорошо разбирался в своих часах, потому что вскоре убрал их в карман и промолвил:

– Огрид запаздывает. Между прочим, это он сказал вам, что я буду здесь?

– Да, - ответила профессор МакГонаголл, - и, думаю, вы вряд ли признаетесь, почему именно здесь?

– Я пришел, чтобы отдать Гарри его дяде и тете. Это единственные родственники, которые у него остались.

– Но это ведь не те… Это не могут быть те люди, которые живут в этом доме? – вскричала профессор МакГонаголл, вскакивая на ноги и указывая на №4. – Думбльдор… вы не можете. Я наблюдала за ними весь день. Невозможно найти людей, которые были бы меньше похожи на нас. И еще этот их сын!.. Я видела, как он пинал мать ногами, требуя конфет, всю дорогу, пока они шли по улице. Чтобы Гарри Поттер жил с ними!

– Здесь ему будет лучше всего, - отрезал Думбльдор. – Его дядя и тетя смогут объяснить ему все позднее, когда он немного подрастет. Я написал им письмо.

– Письмо? – слабым голосом переспросила профессор МакГонаголл, снова опускаясь на ограду. – Вы что, Думбльдор, думаете, что это можно объяснить в письме? Эти люди никогда не поймут его! Он будет знаменитым – легендой – я не удивлюсь, если в будущем сегодняшний день назовут Днем Гарри Поттера – о нем напишут книги – его имя будет знать каждый ребенок!

– Совершенно верно, - Думбльдор серьезно поглядел поверх очков. – И этого достаточно, чтобы вскружить голову любому. Стать знаменитым раньше, чем научишься ходить и говорить! Знаменитым из-за чего-то, чего сам не можешь вспомнить! Разве вы не понимаете, насколько ему же самому будет лучше, если он вырастет в стороне от подобной шумихи и узнает правду тогда, когда будет в состоянии сам во всем разобраться?

Профессор МакГонаголл хотела было что-то возразить, но передумала. Помолчав, она сказала:

– Да-да, конечно, вы правы, Думбльдор. Но как мальчик попадет сюда?

Она подозрительно оглядела его мантию, как будто угадывая под ней очертания детского тела.

– Его привезет Огрид.

– Вы думаете, это – разумно – доверять Огриду такие важные вещи?

– Я бы доверил Огриду свою жизнь, - сказал Думбльдор.

– Я не говорю, что у него нет сердца, - неохотно объяснила профессор МакГонаголл, - но вы не можете закрывать глаза на то, что он очень неосторожен. Он всегда стремился… А это еще что такое?

Низкий рокочущий звук нарушил тишину улицы. Пока Думбльдор и профессор МакГонаголл озирались по сторонам, ожидая увидеть свет фар, звук становился все громче и громче; вскоре он стал настоящим ревом, тогда они посмотрели вверх – и тут прямо с неба на дорогу свалился огромный мотоцикл.

Мотоцикл был огромен, но казался крошечным по сравнению со своим седоком. Седок этот был примерно раза в два выше и по крайней мере в пять раз толще обычного человека. Он выглядел как-то заведомо больше допустимого и казался диким – длинные лохмы кустистых черных волос и косматая борода почти полностью закрывали лицо, ладони были размером с крышку мусорного бака, а ноги в кожаных сапогах напоминали дельфинят-переростков. В громадных мускулистых руках он держал нечто, завернутое в одеяла.

– Огрид, - с облегчением выдохнул Думбльдор. – Наконец-то. А где ты взял мотоцикл?

– Одолжил, профессор Думбльдор, сэр, - ответил гигант, осторожно слезая с мотоцикла. – Юный Сириус Блэк дал его мне, сэр.

– По дороге никаких проблем?

– Нет, сэр. Дом почти полностью разрушен, но мальца удалось вытащить до того, как муглы стали сновать туда-сюда. Полный порядок! Он уснул над Бристолем.

Думбльдор и профессор МакГонаголл склонились над свертком. Внутри, еле видимый, крепко спал младенец. Под копной угольно-черных волос, на лбу, был заметен шрам необычной формы, напоминавший зигзаг молнии.

– Это сюда… - прошептала профессор МакГонаголл.

– Да, - отозвался Думбльдор. – Этот шрам останется у него на всю жизнь.

– А нельзя что-нибудь с этим сделать, Думбльдор?

– Даже если бы и было можно, я бы не стал. Шрамы могут оказаться полезными. У меня, например, есть шрам над левым коленом, так он в виде схемы лондонской подземки. Что ж, давай его сюда, Огрид, надо завершить дело.

Думбльдор взял Гарри на руки и повернулся к дому Дурслеев.

– А можно... Можно попрощаться с ним, сэр? – попросил Огрид. Он склонил большую лохматую голову над Гарри и поцеловал его очень, должно быть, колючим, пахнущим виски, поцелуем. Потом, неожиданно, Огрид завыл как раненный пес.

– Шшшш! – зашипела профессор МакГонаголл. – Разбудишь муглов!

– И-и-извиняюсь, - зарыдал Огрид, вынимая гигантский перепачканный носовой платок и пряча в нем свою физиономию. – Я не могу-у-у! Лили с Джеймсом померли... Малыша Гарри отправляют к муглам…

– Конечно, конечно, это очень грустно, но только возьми себя в руки, Огрид, не то нас заметят, - зашептала профессор МакГонаголл, ободряюще похлопывая Огрида по руке, в то время как Думбльдор перешагнул через низенькую садовую ограду и направился к входной двери. Он аккуратно положил Гарри на порог, вытащил из кармана мантии письмо, просунул его между одеялами и вернулся к своим спутникам. Целую минуту они молча глядели на крошечный сверток; плечи Огрида сотрясались от рыданий, профессор МакГонаголл отчаянно моргала, а мерцающий свет, обычно струившийся из глаз Думбльдора, казалось, потух.

– Что ж, дело сделано, - наконец сказал Думбльдор. – Оставаться больше незачем. Лучше пойдем и присоединимся к празднику.

– Ага, - у Огрида был сильно заплаканный голос. – Мне еще надо оттащить Сириусу колымагу. Д’сданья, профессор МакГонаголл – профессор Думбльдор, сэр.

Утирая ручьи слез кожаным рукавом, Огрид перебросил ногу через сидение и пинком завел двигатель; с ревом мотоцикл взвился в воздух и скрылся в ночи.

– Надеюсь, скоро увидимся, профессор МакГонаголл, - поклонился Думбльдор. Профессор МакГонаголл в ответ высморкалась в платочек.

Думбльдор развернулся и пошел прочь по улице. На углу он остановился и вытащил серебряную Выключалку. Он щелкнул всего один раз, и двенадцать световых шаров мгновенно вкатились в колбы уличных фонарей, так что Бирючиновая аллея засияла оранжевым светом, и он смог увидеть полосатую кошку, скользнувшую за угол на другом конце улицы. На пороге дома №4 еле-еле виднелся маленький сверток.

– Удачи тебе, Гарри, - пробормотал Думбльдор, развернулся на каблуках – мантия просвистела в воздухе – и исчез.

Легкий ветерок пошевелил аккуратно подстриженные кустики Бирючиновой аллеи, молчаливой и опрятной под чернильными небесами. В любом другом месте, но только не здесь можно было ожидать загадочных и удивительных событий. Гарри Поттер повернулся в одеяле, но не проснулся. Маленькой ладошкой он сжимал письмо, лежавшее рядом, и спал крепко, не зная, что он особенный; не подозревая, что он знаменитый; не ведая, что через несколько часов ему предстоит проснуться под вопли миссис Дурслей, которая выйдет на крыльцо с молочными бутылками; не имея ни малейшего представления о том, что следующие несколько недель его непрерывно будет пихать и щипать двоюродный братец Дудли… Он не знал, что в это самое время люди, собравшиеся по всей стране на тайные празднества, поднимают бокалы и произносят приглушенными голосами: «За Гарри Поттера – мальчика, который остался жив!»

 

Глава вторая

Исчезнувшее стекло

 

Почти десять лет минуло с тех пор, как супруги Дурслей проснулись рано утром и нашли на крыльце собственного дома собственного племянника, а Бирючиновая аллея совершенно не изменилась. Солнце, встав утром, освещало все тот же аккуратный садик, зажигало бронзовым светом табличку с номером четыре на входной двери дурслеевского дома, прокрадывалось в гостиную, нимало не переменившуюся с тех пор, как мистер Дурслей смотрел по телевизору судьбоносную программу новостей о совах. Одни лишь фотографии на каминной полке позволяли понять, как много воды утекло. Десять лет назад здесь стояли десятки снимков подобия большого розового надувного мячика в разноцветных чепчиках – но Дудли Дурслей уже не был младенцем, и теперь с фотографий глядел упитанный светлоголовый мальчик, впервые севший на велосипед, катающийся на карусели, играющий на компьютере с папой, обнимаемый и целуемый мамой. В комнате не было никаких признаков присутствия в семье еще одного ребенка.

И все же Гарри Поттер по-прежнему жил здесь. В настоящий момент он спал, но спать ему оставалось недолго. Тетя Петуния уже встала, и это ее голос стал для Гарри первым звуком наступающего дня:

– Вставай! Вставай! Быстро!

Гарри так и подскочил в постели. Тетя забарабанила в дверь.

– Вставай! – визжала она. Гарри услышал, как она прошла в кухню и брякнула сковородкой об плиту. Он перекатился на спину и попробовал вспомнить сон, который только что видел. Хороший сон. Во сне он летал на мотоцикле. Кажется, однажды ему уже снилось нечто подобное.

Тетя снова оказалась за дверью.

– Ну что, уже встал? – грозно прокричала она.

– Почти что, - ответил Гарри.

– Пошевеливайся, мне надо, чтобы ты приглядел за беконом. И смотри, чтобы он не пригорел – в день рождения Дудли все должно быть идеально.

Гарри промычал нечто нечленораздельное.

– Что ты сказал? – резким голосом переспросила тетя Петуния из-за двери.

– Ничего, ничего.

У Дудли день рождения – как это он забыл? Гарри сонно вывалился из постели и принялся искать носки. Они оказались под кроватью и, выгнав паука, Гарри надел их. Он не боялся пауков, он давно привык к ним – в буфете под лестницей было полно пауков, а именно там Гарри спал.

Одевшись, он пошел через холл на кухню. Стол почти полностью скрывался под коробками и свертками. Судя по всему, Дудли, как и хотел, получил в подарок новый компьютер, не говоря уже о втором телевизоре и гоночном велосипеде. Зачем Дудли гоночный велосипед, оставалось загадкой для Гарри, ведь Дудли был страшно толстый и ненавидел спорт – кроме, разве что, борьбы, если речь шла о том, чтобы вмазать кому-нибудь. Любимой боксерской грушей Дудли избрал Гарри, правда, чтобы использовать, последнего надо было сначала поймать. Ни за что не скажешь по внешнему виду, но Гарри очень быстро бегал.

Непонятно почему – возможно, это было как-то связано с жизнью в темном буфете – Гарри всегда был слишком маленьким и тощеньким для своего возраста. А выглядел еще меньше и худее, из-за того, что ему приходилось донашивать за Дудли старую одежду, а Дудли раза в четыре превосходил Гарри по всем параметрам. У Гарри было худое лицо, торчащие коленки, черные волосы и яркие зеленые глаза. Он носил круглые очки, перемотанные посередине толстым слоем изоленты – оправа часто ломалась, потому что Дудли все время норовил врезать Гарри по носу. Единственное, что нравилось Гарри в собственной внешности, так это очень тонкий шрам на лбу в форме зигзага молнии. Этот шрам был у него с тех пор, как он себя помнил, и первый вопрос, который он задал тете Петунии, касался этого шрама, откуда тот взялся.

– Это из-за той аварии, в которой погибли твои родители, - ответила тетя Петуния, - и не задавай лишних вопросов.

«Не задавай лишних вопросов» – главное правило размеренной жизни дома Дурслеев.

Дядя Вернон вошел в кухню в тот момент, когда Гарри переворачивал бекон.

– Причешись! – рявкнул он в качестве утреннего приветствия.

Приблизительно раз в неделю дядя Вернон взглядывал на Гарри поверх газеты и кричал, что мальчишку надо подстричь. Гарри стригли чаще, чем всех остальных мальчиков в классе вместе взятых, но толку от этого не было никакого, так уж у него росли волосы – во все стороны.

Когда Дудли со своей мамой прибыл на кухню, Гарри уже бросил на сковородку яйца. Дудли был очень похож на дядю Вернона: у него было большое красноватое лицо, почти никакой шеи, маленькие водянистые голубые глазки и густые светлые волосы, ровно лежавшие на большой толстой голове. Тетя Петуния частенько называла Дудли ангелочком – Гарри звал его «шпик надел парик».

Гарри расставил тарелки с яичницей, что оказалось непросто, ведь на столе почти не было места. Дудли, тем временем, пересчитывал подарки. Лицо его помрачнело.

– Тридцать шесть, - обвиняюще сказал он, поднимая глаза на родителей. – На два меньше, чем в прошлом году.

– Миленький, ты не посчитал подарочка от тети Маржи, видишь, он тут, под вот этой большой коробочкой от мамули с папулей.

– Ну хорошо, значит, тридцать семь, - Дудли начал багроветь лицом. Гарри, который сразу распознал признаки надвигающейся истерики, начал жадно, как волк, заглатывать яичницу, чтобы съесть побольше, пока Дудли не успел перевернуть стол.

Тетя Петуния, безусловно, тоже почуяла опасность и сразу же затараторила:

– И мы купим тебе еще два подарка, когда пойдем гулять, да, пончик? Как тебе это? Еще два подарка. Хорошо?

Дудли задумался. Тяжело задумался. И наконец медленно выговорил:

– Так что у меня будет тридцать… тридцать…

– Тридцать девять, конфеточка, - подсказала тетя Петуния.

– Ага. – Дудли опустился на стул и схватил ближайший сверток. – Тогда ладно.

Дядя Вернон захихикал.

– Крошка-енот знает себе цену – весь в папу. Молодчина, Дудли! – и взъерошил сыну волосы.

В это время зазвонил телефон. Тетя Петуния пошла ответить, а Гарри и дядя Вернон наблюдали, как Дудли снимает упаковку с гоночного велосипеда, видеомагнитофона, видеокамеры, планера с дистанционным управлением, достает из коробки шестнадцать новых компьютерных игр. Он уже начал распаковывать золотые наручные часы, когда вошла тетя Петуния, сердитая и озабоченная.

– Плохие новости, Вернон, - сказала она. – Миссис Фигг сломала ногу. Она не сможет посидеть с ним. – И тетя Петуния мотнула головой в сторону Гарри.

Дудли в ужасе разинул рот, зато сердце Гарри подпрыгнуло от радости. Каждый год родители устраивали Дудли праздник в день рождения, брали его самого и кого-нибудь из его друзей в парк покататься на аттракционах, водили их есть гамбургеры, ходили в кино. И каждый же год, Гарри на это время оставался с миссис Фигг, сумасшедшей старой бабкой, которая жила через две улицы от Дурслеев. Гарри ненавидел оставаться с миссис Фигг. У нее в доме сильно пахло капустой, и еще, она заставляла Гарри рассматривать альбомы с фотографиями многочисленных кошек, в разное время принадлежавших ей на протяжении ее долгой жизни.

– И что теперь? – тетя Петуния возмущенно смотрела на Гарри, словно все это были его происки. Гарри понимал, что должен бы посочувствовать миссис Фигг, но ему трудно было себя заставить, учитывая, что теперь впереди простирался целый год, прежде чем вновь доведется увидеть Снежинку, Пуфика, дядю Лапку и Туфти.

– Давай позвоним Маржи, - предложил дядя Вернон.

– Не говори глупостей, Вернон, ты же знаешь, она ненавидит мальчишку.

Дядя с тетей частенько говорили о Гарри в его присутствии так, как будто его не было рядом – точнее, так, как будто он был чем-то ужасно противным и к тому же неспособным их понять, вроде слизняка.

– А как насчет этой, как-бишь-ее, твоей подруги – Ивонны?

– В отпуске на Майорке, - отрезала тетя Петуния.

– Вы можете оставить меня дома, - с надеждой вмешался Гарри (он сможет посмотреть по телевизору, что ему захочется, а может быть, даже поиграть на компьютере).

Тетя Петуния скривилась, будто только что разжевала лимон.

– А потом вернуться и увидеть, что дом взорван? – прорычала она.

– Я не взорву дом, - пообещал Гарри, но они не слушали.

– Думаю, мы возьмем его в зоопарк, - медленно заговорила тетя Петуния, - …и оставим в машине…

– Машина, между прочим, новая, я его в ней одного не оставлю…

Дудли громко заревел. То есть, он, конечно, не по-настоящему заревел – он уже сто лет не плакал по-настоящему – но он знал, что, если скривить рот и завыть, мама сделает все, что угодно.

– Динки-дуди-дум, не плачь, мамочка не даст испортить тебе праздник! – воскликнула тетя Петуния, обвивая руками шею сына.

– Я… не… хочу… чтобы… он… шел… с… нами! – выкрикивал Дудли в промежутках между спазмами притворных рыданий. – Он в-всегда в-все портит! – и злорадно ухмыльнулся Гарри из-под маминых рук.

В ту же секунду раздался звонок в дверь – «Боже мой, они уже пришли!», в отчаянии вскрикнула тетя Петуния – и на пороге появился лучший друг Дудли, Пьерс Полукис, в сопровождении мамы. Пьерс был нескладный костлявый мальчик с лицом крысы. Это именно он скручивал руки за спину тем, кому Дудли собирался «вмазать».

Дудли сразу перестал плакать.

Через полчаса Гарри, который до сих пор не верил своему счастью, сидел на заднем сидении вместе с Дудли и Пьерсом и ехал в зоопарк, впервые в жизни. Дядя с тетей так и не придумали, куда бы его сплавить. Перед уходом дядя Вернон отвел Гарри в сторону.

– Предупреждаю, - прошипел он, приблизив большое багровое лицо к лицу Гарри, - предупреждаю тебя, парень – какой-нибудь фокус, какая-нибудь из твоих штучек – и ты не выйдешь из буфета до Рождества.

– Да я и не собирался, - заверил его Гарри, - честно…

Но дядя Вернон не поверил ему. Никто никогда не верил.

Беда в том, что с Гарри вечно происходило что-то странное, и было бесполезно объяснять, что он тут не при чем.

Однажды, например, тетя Петуния, возмутившись, что Гарри всегда приходит из парикмахерской таким, будто и не стригся вовсе, обкорнала его кухонными ножницами настолько коротко, что он стал почти совсем лысым, если не считать челки, оставленной, «чтобы прикрыть этот отвратительный шрам». Дудли чуть не описался от смеха при виде Гарри, а тот провел бессонную ночь, воображая, как на следующий день пойдет в школу, где его и так все дразнили за мешковатую одежду и заклеенные очки. Однако, на следующее утро обнаружилось, что волосы стали точно такими же, как раньше, до парикмахерских экспериментов тети Петунии. За это его на неделю упрятали в буфет, хотя он и пытался объяснить, что не может объяснить, как волосы смогли отрасти так быстро.

В другой раз тетя Петуния хотела обрядить его в омерзительный старый свитер, ранее, естественно, принадлежавший Дудли (коричневый с рыжими грибами-дождевиками). Чем больше усилий она прилагала, чтобы натянуть воротник Гарри на голову, тем меньше, казалось, становился свитер, пока не сделалось понятно, что он не налезет даже на куклу, не то что на Гарри. Тетя Петуния решила, что свитер, видимо, сел при стирке и Гарри, к великому его облегчению, не был наказан.

А вот оказавшись на крыше школьной столовой и будучи не в силах объяснить произошедшее, Гарри попал в очень затруднительное положение. Дудли со своей бандой, как обычно, гонялся за ним, и вдруг – для Гарри это оказалось не меньшим сюрпризом, чем для всех остальных – Гарри уже сидел на трубе. Семейство Дурслей получило очень недовольное письмо от классной руководительницы, уведомлявшее, что мальчик проявляет в высшей степени нездоровое стремление к исследованию крыш школьного здания. А мальчик всего лишь (как он пытался донести до дяди Вернона через запертую дверь буфета) хотел запрыгнуть за мусорные баки, выставленные возле столовой. Гарри предполагал, что ветер, должно быть, был слишком сильный и подхватил его в воздухе.

Но сегодня не должно было случиться ничего плохого. Можно было даже смириться с присутствием Дудли и Пьерса, ради удовольствия провести день не в школе, и не в буфете, и не в капустной гостиной миссис Фигг.

Управляя машиной, дядя Вернон одновременно жаловался тете Петунии. Он вообще любил пожаловаться. Подчиненные, Гарри, местный совет, Гарри, банк, Гарри – вот лишь некоторые из его излюбленных тем. Сегодня это оказались мотоциклы.

– … носятся как маньяки, хулиганы чертовы, - прорычал он, когда мимо промчался байкер.

– А я во сне видел мотоцикл, - вдруг вспомнил Гарри, - он летал.

Дядя Вернон чуть не врезался в идущую впереди машину. Он резко обернулся и завопил, лицом напоминая гигантскую свеклу с усами:

– МОТОЦИКЛЫ НЕ ЛЕТАЮТ!

Дудли с Пьерсом хрюкнули.

– Я знаю, что не летают, - согласился Гарри. – Это же был сон.

Он уже пожалел, что заговорил об этом. Если и было на свете что-то, более противное его родственникам, чем вопросы, которые он задавал, так это его разговоры о чем-то, что вело себя не так, как следует, и неважно, было ли это во сне или в мультфильме – им казалось, что у него появляются опасные мысли.

Суббота выдалась на редкость солнечной, и в зоопарке было полно народу. Дудли и Пьерсу купили по большому шоколадному мороженому, а потом – поскольку улыбчивая продавщица успела спросить Гарри, чего он хочет, раньше, чем его оттащили от лотка – Дурслеям пришлось и ему купить дешевый лимонный леденец. Тоже неплохо, решил Гарри, облизывая леденец и наблюдая за гориллой, чесавшей голову и до ужаса напоминавшей Дудли, разве что последний был блондин.

Это было лучшее утро в жизни Гарри. Он все время помнил, что надо держаться чуть поодаль от остальных, чтобы Дудли и Пьерс, которым к обеду зоопарк уже начал надоедать, не вздумали бы обратиться к своему любимому занятию и не начали бы его пихать. Они пообедали в ресторане прямо в зоопарке и, когда Дудли учинил скандал, утверждая, что в десерте, называвшемся «Полосатый чулок», сверху положено слишком мало мороженого, дядя Вернон купил ему другую порцию, а Гарри разрешили доесть первую.

Гарри думал, впоследствии, что ему следовало бы знать, что все идет слишком хорошо и не может продолжаться долго.

После обеда они отправились в террариум. Там было темно, прохладно, и вдоль стен тянулись ряды освещенных витрин. За стеклом, меж камней и бревен, ползали и извивались всевозможные змеи и ящерицы. Дудли с Пьерсом хотели увидеть огромных ядовитых кобр и толстых питонов, способных задушить человека. Дудли быстро отыскал самую большую змею. Она могла бы дважды обернуться вокруг машины дяди Вернона и раздавить ее в лепешку – только в этот момент она была не в настроении. Она, вообще-то, спала.

Дудли постоял, прижав нос к стеклу, глядя на блестящие коричневые кольца.

– Пусть она поползает, - заканючил он. Дядя Вернон постучал по стеклу, но змея не шелохнулась.

– Постучи еще, - приказал Дудли. Дядя Вернон сильно постучал по стеклу костяшками пальцев. Змея продолжала спать.

– Ску-у-учно, - простонал Дудли. И, загребая ногами, пошел прочь.

Гарри подошел к витрине и пристально посмотрел на змею. Он бы не удивился, узнав, что та умерла со скуки – никакой компании, кроме глупых людей, целый день барабанящих по стеклу, чтобы разбудить тебя. Хуже, чем спать в буфете, его-то ведь будит одна лишь тетя Петуния, и он может передвигаться по дому.

Вдруг змея открыла круглые глаза. Медленно, очень медленно поднимала она голову, пока ее взгляд не пришелся вровень с глазами Гарри.

Она подмигнула.

Сначала Гарри не мог отвести глаз. Потом быстренько огляделся вокруг, чтобы убедиться, что никто не смотрит. Никто не смотрел. Тогда он повернулся к змее и тоже подмигнул ей.

Змея качнула головой в сторону дяди Вернона и Дудли, а после возвела глаза к потолку. Она посмотрела на Гарри взглядом, ясно говорившим: «И так все время.»

– Понимаю, - пробормотал Гарри в стекло, хотя и не был уверен, что змея услышит его, - ужасно надоедает.

Змея согласно закивала.

– А ты вообще откуда? – полюбопытствовал Гарри.

Змея постучала хвостом по табличке, прикрепленной рядом с клеткой. Гарри прочитал: «Боа-констриктор, Бразилия».

– Там хорошо, в Бразилии?

Боа-констриктор снова постучал по табличке, и Гарри прочел дальше: «Этот экземпляр выведен в зоопарке».

– Вот как? Значит, ты никогда не была в Бразилии?

Змея отрицательно затрясла головой, и одновременно за спиной у Гарри раздался такой оглушительный вопль, что оба, и он, и змея, подпрыгнули. «ДУДЛИ! МИСТЕР ДУРСЛЕЙ! ИДИТЕ СЮДА! ПОСМОТРИТЕ НА ЭТУ ЗМЕЮ! ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО ОНА ДЕЛАЕТ!»

Дудли подбежал, переваливаясь.

– Уйди с дороги, ты, - крикнул он, ткнув Гарри под ребра. От неожиданности Гарри упал на бетонный пол. Дальше все произошло настолько быстро, что никто даже не понял, что случилось – только что Пьерс с Дудли стояли, уткнувшись носами в стекло, а в следующую секунду они уже отскочили в сторону с воплями ужаса.

Гарри сидел на полу, хватая ртом воздух; стеклянная витрина, ограждавшая клетку боа-констриктора, исчезла. Огромная змея, стремительно развертывая кольца, выползала на пол. По всему террариуму люди вопили и неслись к выходу.

В тот момент, когда змея быстро и бесшумно проскользнула мимо Гарри, он услышал – он мог бы поклясться, что услышал – тихий, свистящий голос, проговоривший: «В Бразилию… с-с-спас-сибо, амиго».

Смотритель террариума был в шоке.

– Стекло, - повторял он как заведенный. – Куда делось стекло?

Директор зоопарка собственноручно заварил для тети Петунии чашку крепкого сладкого чаю, не переставая извиняться. Дудли и Пьерс едва могли говорить, у них тряслись губы. Насколько видел Гарри, боа-констриктор всего-навсего игриво стукнул их хвостом по пяткам, проползая мимо, но к тому моменту, когда все расселись в машине, Дудли уже взахлеб рассказывал, как питон едва не откусил ему ногу, а Пьерс божился, что его чуть не задушили. Но самое худшее, по крайней мере для Гарри, началось тогда, когда слегка успокоившийся Пьерс наябедничал: «А Гарри разговаривал с ним, скажешь, нет, Гарри?».

Дядя Вернон дождался, пока Пьерса забрали, и сразу же начал орать на Гарри. Дядя был так зол, что едва мог говорить. Ему удалось лишь выдавить из себя: «Вон – в буфет – будешь сидеть – без еды», и он рухнул в кресло – тете Петунии пришлось побежать и принести большой стакан бренди.

Много позже Гарри лежал в буфете, мечтая о часах. Он не знал, сколько времени и не мог быть уверен, что семья заснула. До этого он не смел вылезти из буфета и пробраться на кухню, чтобы хоть что-нибудь съесть.

Он жил у Дурслеев уже почти десять лет, десять несчастливых лет, с тех самых пор как себя помнил, с того времени, как его родители погибли в автокатастрофе. Он не помнил, что тоже был в той машине. Иногда, когда он сильно напрягал память во время долгих заключений в буфете, к нему приходило странное видение: ослепительная вспышка зеленого света и огненная боль во лбу. Это, по его предположениям, и было воспоминание об аварии, хотя он и не мог себе представить, что это была за вспышка. Он совсем не помнил родителей. Дядя и тетя никогда не говорили о них и, уж конечно, ему было запрещено задавать вопросы. Фотографий их в доме тоже не было.

Когда Гарри был помладше, он все мечтал о каких-нибудь неизвестных родственниках, которые приедут и заберут его, но такого не могло случиться; кроме дяди и тети, у него никого не было. И все же иногда ему казалось (или, может быть, ему хотелось, чтобы так было), что незнакомые люди на улице узнают его. Очень, кстати, странные незнакомые люди. Однажды, когда они ходили по магазинам с тетей Петунией и Дудли, ему поклонился крошечный человечек в фиолетовом цилиндре. После яростных расспросов, откуда Гарри знает этого человека, тетя волоком вытащила детей на улицу, так ничего и не купив. В другой раз, в автобусе, ему весело помахала рукой дикого вида старуха, вся в зеленом. Не далее чем позавчера лысый мужчина в очень длинном пурпурном плаще поздоровался с ним за руку и, не говоря ни слова, ушел. Самое странное, что все эти люди исчезали, как только Гарри пытался рассмотреть их получше.

В школе у Гарри друзей не было. Все знали, что Дудли с приятелями терпеть не могут дурака Поттера с его мешковатой одеждой и разбитыми очками, а никто не хотел идти против Дудли и его банды.

 

Глава третья

Письма ниоткуда

 

Побег бразильского боа-констриктора обошелся Гарри дорогой ценой. К тому времени, когда его выпустили из буфета, уже начались летние каникулы, и Дудли успел сломать новую видеокамеру, разбить планер и, при первом же выезде на гоночном велосипеде, сшибить с ног старую миссис Фигг, тащившуюся по Бирючиновой аллее на костылях.

Гарри радовался, что школа уже кончилась, но от Дудли и его приятелей, ежедневно приходивших в гости, деться было некуда. Пьерс, Деннис, Малькольм и Гордон были здоровые и тупые как на подбор, но Дудли был самым большим и самым тупым, а потому являлся вожаком. Друзья с удовольствием составляли Дудли компанию в занятиях его любимым видом спорта: гонками за Гарри.

Гарри старался проводить по возможности больше времени вне дома, бродил по окрестностям и думал о начале нового учебного года, который нес с собой слабый лучик надежды. Когда наступит сентябрь, Гарри пойдет уже не в начальную, а в среднюю школу и к тому же, в первый раз в своей жизни, без Дудли. Дудли зачислили в частную школу под названием «Смылтингс», куда когда-то ходил дядя Вернон. Туда же направлялся и Пьерс Полукис. А Гарри записали в «Бетонные стены», районную общеобразовательную школу. Дудли считал, что это очень смешно.

– В «Бетонных стенах» в первый день всех макают головой в унитаз, - сказал он как-то Гарри, - хочешь пойдем наверх потренируемся?

– Нет, спасибо, - ответил Гарри, - в наш бедный унитаз еще не попадало ничего хуже твоей головы – он засорится, - и убежал раньше, чем до Дудли дошёл смысл сказанного.

Однажды в июле тетя Петуния вместе с Дудли отправилась в Лондон покупать форменную одежду, которую носили ученики «Смылтингса», а Гарри остался у миссис Фигг. У нее было не так ужасно, как раньше. Как выяснилось, миссис Фигг сломала ногу, споткнувшись об одну из своих питомиц, и это несколько охладило ее любовь к животным. Она разрешила Гарри посмотреть телевизор и отломила от плитки кусочек шоколада – по вкусу легко можно было заподозрить, что плитка лежит у миссис Фигг уже несколько лет.

 

Тем же вечером в гостиной Дудли демонстрировал новую, с иголочки, форму. В «Смылтингсе» мальчики носили бордовые курточки, оранжевые гольфы и плоские соломенные шляпы под названием «канотье». Кроме того, им полагались шишковатые палки, чтобы стукать друг друга, когда учитель отвернется. Считалось, что это дает полезные для будущей жизни навыки.

Глядя на новые гольфы сына, дядя Вернон срывающимся голосом произнес, что это самый торжественный момент в его жизни. Тетя Петуния разрыдалась и сквозь слезы сказала, что просто не может поверить, что видит перед собой милого Мышку-Дудли, он такой красивый и взрослый. Гарри не решился ничего сказать. Он и так боялся, что сломал пару ребер, сдерживая хохот.

* * *

На следующее утро, когда Гарри вышел к завтраку, в кухне стоял отвратительный запах. Источником вони Гарри определил большое цинковое корыто, водруженное на раковину. Он подошел взглянуть. В серой воде плавало нечто, похожее на грязные половики.

– Что это? – спросил он у тети Петунии. Губы ее сжались, как, впрочем, и всегда, когда он осмеливался задавать вопросы.

– Твоя новая школьная форма, - ответила она.

Гарри еще раз посмотрел в корыто.

– Ой, - сказал он, - я и не знал, что она должна быть такая мокрая.

– Не идиотничай, - разозлилась тетя Петуния. – Я перекрашиваю для тебя старые вещи Дудли в серый цвет. Чтобы было как у всех.

Гарри сильно сомневался, что у всех будет именно так, но почел за благо не спорить. Он сел за стол и постарался не думать о том, как будет выглядеть первого сентября, когда пойдет в «Бетонные стены» – наверное, так, как будто напялил старую слоновью шкуру.

Вошли Дудли с дядей Верноном, брезгливо морща носы из-за запаха, шедшего от новой школьной формы Гарри. Дядя Вернон, как всегда, развернул газету, а Дудли стал барабанить по столу смылтингсовой палкой, которую теперь повсюду таскал за собой.

От входной двери донесся щелчок открывающейся прорези, куда почтальон опускал почту, и, несколько позже, звук упавших на коврик писем.

– Принеси почту, Дудли, - велел дядя Вернон из-за газеты.

– Пусть Гарри принесет.

– Принеси почту, Гарри.

– Пусть Дудли принесет.

– Ткни его палкой, Дудли.

Гарри увернулся от палки и пошел за почтой. На коврике лежали три предмета: открытка от Маржи, сестры дяди Вернона, отдыхавшей на острове Уайт, коричневый конверт, скорее всего, со счетами, и – письмо для Гарри.

Гарри взял письмо в руки и не мог оторвать от него глаз; сердце мальчика, как мячик на резинке, прыгало в груди. Никто, никогда, за всю его жизнь не писал ему писем. Да и кто бы стал ему писать? У него не было ни друзей, ни родственников – и он не был записан в библиотеку, так что не получал даже невежливых уведомлений с требованиями вернуть просроченные книги. И все же, вот оно – письмо, с адресом, доказывавшим, что никакой ошибки нет:

 

Сюррей

Литтл Уингинг,

Бирючиновая аллея, дом №4,

Буфет-под-лестницей,

М-ру Г. Поттеру

 

Конверт был толстый и тяжелый, из желтоватого пергамента, а адрес был написан изумрудно-зелеными чернилами. Марка отсутствовала.

Трясущимися руками повернув конверт обратной стороной, Гарри увидел пурпурную сургучную печать с гербом: лев, орел, барсук и змея, окружавшие большую букву «Х».

– Ну где ты там? – раздался голос дяди Вернона. – Что, проверяешь, нет ли бомб? – он засмеялся собственной шутке.

Гарри вернулся на кухню, не переставая рассматривать письмо. Он протянул дяде Вернону открытку и счета, а сам сел и начал медленно открывать желтый конверт.

Дядя Вернон рывком вскрыл счета, раздраженно фыркнул и стал читать открытку.

– Маржи заболела, - сообщил он тете Петунии, - съела какую-то…

– Пап! – вдруг закричал Дудли. – Пап, смотри, что это у Гарри?

Гарри почти уже развернул письмо, написанное на таком же жестком пергаменте, из которого был сделан конверт, но тут дядя Вернон грубо выдернул письмо у него из рук.

– Это мое! – закричал Гарри, пытаясь вернуть письмо.

– Кто это станет тебе писать? – издевательски бросил дядя Вернон, держа письмо одной рукой и встряхивая его, чтобы оно развернулось. Он глянул на текст, и цвет его лица сменился с красного на зеленый быстрее, чем меняется свет у светофора. Но на зеленом дело не кончилось. Буквально через секунду лицо дяди Вернона приобрело сероватый оттенок засохшей овсяной каши.

– П-п-петуния! – задыхаясь, прошептал он.

Дудли попытался выхватить и прочитать письмо, но дядя Вернон держал его высоко, так, что Дудли не мог дотянуться. Тетя Петуния с любопытством взяла пергамент у дяди из рук и прочла первую строчку. С минуту она стояла покачиваясь, будто вот-вот упадет в обморок. Потом схватилась за горло и издала задушенный хрип.

– Вернон! Боже милосердный! Вернон!

Они смотрели друг на друга, словно позабыв о том, что Дудли и Гарри все еще находятся в кухне. Дудли не привык, чтобы его игнорировали. Он изо всех сил треснул отца палкой по голове.

– Хочу прочитать письмо! – заявил он громко.

– Это я хочу прочитать письмо, - гневно прервал его Гарри, - оно мое!

– Убирайтесь отсюда, оба! – прохрипел дядя Вернон, запихивая письмо обратно в конверт.

Гарри не пошевелился.

– ОТДАЙТЕ МНЕ ПИСЬМО! – заорал он.

– Отдайте мне письмо! – потребовал Дудли.

– ВОН! – проревел дядя Вернон и за шкирку вышвырнул обоих мальчишек в холл, захлопнув кухонную дверь у них перед носом. Гарри и Дудли тут же деловито и безмолвно подрались за место у замочной скважины. Дудли победил, поэтому Гарри, в очках, болтавшихся на одном ухе, лег на живот и стал подслушивать под дверью.

– Вернон, - говорила тетя Петуния дрожащим голосом, - посмотри на адрес – откуда они могли узнать, где он спит? Ты же не думаешь, что за нами следят?

– Следят – шпионят – может быть, даже подглядывают, - дико бормотал дядя Вернон.

– Что же нам делать, Вернон? Написать им? Сказать, что мы не желаем…

Гарри видел, как сияющие черные туфли дяди Вернона шагают взад-вперед по кухне.

– Нет, - наконец решил дядя Вернон, - мы не будем обращать на это внимания. Если они не получат ответа… Да, так будет лучше всего… мы ничего не будем делать…

– Но…

– Мне не нужно ничего такого в моем доме, Петуния! Разве мы не поклялись, когда оставили его у себя, что будем выжигать каленым железом всю эту опасную ересь?

Вечером, вернувшись с работы, дядя Вернон совершил нечто, чего никогда раньше не делал; он посетил Гарри в его буфете.

– Где мое письмо? – выпалил Гарри, едва только дядя Вернон протиснулся в дверцу. – Кто это мне пишет?

– Никто. Это письмо попало к тебе по ошибке, - коротко объяснил дядя Вернон. – Я его сжег.

– Ничего не по ошибке, - сердито буркнул Гарри, - там был написан мой буфет.

– ТИХО! – рявкнул дядя Вернон, и с потолка свалилась пара пауков. Дядя несколько раз глубоко вдохнул, а затем заставил себя улыбнуться, что вышло у него довольно неудачно.

– Кстати, Гарри…по поводу буфета. Мы с твоей тетей считаем… ты уже такой большой… тебе тут неудобно… мы думаем, будет хорошо, если ты переедешь во вторую спальню Дудли.

– Зачем? – спросил Гарри.

– Не задавай лишних вопросов! – гаркнул дядя. – Собирай свои вещи и побыстрее!

В доме было четыре спальни: одна принадлежала дядя Вернону и тете Петунии, вторая служила комнатой для гостей (чаще всего в ней останавливалась Маржи, сестра дяди Вернона), в третьей спал Дудли, а в четвертой хранились вещи и игрушки Дудли, не вмещавшиеся в его первую комнату. Гарри потребовалось одно-единственное путешествие на второй этаж, чтобы перенести туда всё своё имущество. Он присел на кровать и осмотрелся. Практически все вещи в комнате были поломаны или разбиты. Всего месяц назад купленная видеокамера валялась поверх игрушечного танка, которым Дудли как-то переехал соседскую собаку; в углу пылился первый собственный телевизор Дудли, разбитый ногой в тот день, когда отменили его любимую передачу; здесь же стояла большая птичья клетка, где когда-то жил попугай, которого Дудли обменял на настоящее помповое ружье, лежавшее на верхней полке с погнутым дулом – Дудли неудачно посидел на нем. Остальные полки были забиты книгами. Книги выглядели новыми и нетронутыми.

Снизу доносился рев Дудли: «не хочу, чтобы он там жил… мне нужна эта комната… выгоните его…».

Гарри вздохнул и растянулся на кровати. Еще вчера он отдал бы что угодно, лишь бы получить эту комнату. Сегодня он скорее согласился бы снова оказаться в буфете, но с письмом, чем быть здесь наверху без письма.

На следующее утро за завтраком все вели себя неестественно тихо. Один Дудли кричал, вопил, колотил отца палкой, пинал мать ногами, притворялся, что его тошнит, и даже разбил черепахой стекло в парнике, но так и не получил назад своей комнаты. Гарри в это время вспоминал вчерашний день и проклинал себя за то, что не прочитал письмо в холле. Дядя Вернон и тетя Петуния бросали друг на друга мрачные взгляды.

Когда пришла почта, дядя Вернон, явно старавшийся угодить Гарри, послал за ней Дудли. Они слышали, как Дудли по дороге колошматит по чем попало своей смылтингсовой палкой. Потом раздался крик: «Еще одно! Бирючиновая аллея, дом №4, Малая Спальня, М-ру Г. Поттеру …»

С задушенным хрипом дядя Вернон выпрыгнул из-за стола и понесся в холл, по пятам преследуемый Гарри. Дяде Вернону пришлось повалить Дудли на пол и силой вырвать письмо, причем Гарри в это время изо всех сил тянул дядю за шею, стараясь оттащить его от Дудли. После нескольких минут беспорядочной драки, в которой каждому перепало множество ударов палкой, дядя Вернон выпрямился, хватая ртом воздух и победно сжимая в руке письмо.

– Иди к себе в буфет – то есть, в комнату, - свистящим от удушья голосом приказал он Гарри. -– Дудли – уйди – говорю тебе, уйди.

Гарри кругами ходил по новой комнате. Кто-то знает не только о том, что он переехал, но и о том, что он не получил первого письма. Наверное, они попробуют написать еще раз? И уж на этот раз он постарается, чтобы письмо дошло по назначению. У него созрел план.

На следующее утро потрепанный будильник зазвенел в шесть часов утра. Гарри поскорее выключил его и бесшумно оделся. Главное никого не разбудить. Не зажигая света, Гарри прокрался вниз.

Он решил подождать почтальона на углу Бирючиновой аллеи и взять у него почту для дома №4. Он пробирался по темному холлу, и сердце его колотилось как сумасшедшее…

– ААААААААА!

От ужаса Гарри высоко подпрыгнул и приземлился на что-то большое и скользкое, лежавшее на коврике у двери – что-то живое!

Наверху зажегся свет, и Гарри, к своему ужасу, понял, что большим и скользким было дядино лицо! Дядя Вернон ночевал под дверью в спальном мешке, очевидно, пытаясь воспрепятствовать Гарри именно в том, что тот собирался предпринять. В течение примерно получаса дядя орал на Гарри, после чего велел ему пойти и принести чашку чая. Гарри безутешно поплелся на кухню, а вернувшись, обнаружил, что почта уже пришла и лежит у дяди на коленях. Гарри разглядел три конверта, надписанных изумрудными чернилами.

– Это мои… - начал было Гарри, но дядя Вернон демонстративно изорвал письма на мелкие кусочки.

В этот день дядя Вернон не пошел на работу. Он остался дома и заколотил прорезь для писем.

– Увидишь, - объяснял он тете Петунии сквозь гвозди во рту, - если они не смогут доставить их, они прекратят.

– Я в этом не уверена, Вернон.

– О, ты не можешь знать, Петуния, как поведут себя эти люди, мозги у них устроены иначе, чем у нас с тобой, - сказал дядя Вернон и ударил по гвоздю куском торта, который подала ему тетя Петуния.

В пятницу пришло немного-немало двенадцать писем. Поскольку их не смогли опустить в прорезь, то просунули под дверь, а также в боковые щели, и еще несколько забросили в окошко ванной на нижнем этаже.

Дядя Вернон снова остался дома. После сожжения писем он вооружился молотком и гвоздями и забил дощечками все щели во входной двери и на заднем крыльце, так что никто уже не мог выйти наружу. Во время работы он напевал «и враг бежит, бежит, бежит» и вздрагивал от малейшего шороха.

В субботу ситуация стала выходить из-под контроля. Двадцать четыре письма для Гарри пробрались в дом, будучи вложены внутрь каждого из двух дюжин яиц, которые тетя Петуния приняла из рук крайне озадаченного молочника через окно гостиной. Пока дядя Вернон возмущенно звонил на почту и в молочную лавку, пытаясь отыскать виновных, тетя Петуния пропускала письма через мясорубку.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...