Главная Обратная связь

Дисциплины:






Глава третья. Жизнь после смерти



 

Странник

 

Поминки как-то быстро перевалили за ту грань, после которой уже забывается повод к застолью.

Собственно, никаких посиделок в народном духе со слезами и баяном не было. По чинности и благообразности происходящее напоминало светский раут, с поправкой на траурный антураж, конечно. На первом этаже особняка в просторном холле расставили диваны и кресла, в уголке разместился бар и шведский стол с закусками.

Делегация сотрудников холдинга исчезла первой. Откланялись и пробормотали соболезнования вдове случайные лица и наиболее занятые. Остались только близкие родственники и с в о и.

Гости отдыхали, приходили в себя и набирались сил для обратной дороги в Москву. На лицах все еще держалось скорбно-недоуменное выражение, прилипшее на кладбище, но разговоры все чаще соскальзывали на нейтральные темы.

Максимов почувствовал жуткий приступ голода. По давней привычке ни перед полетом, ни в самолете ничего не ел. К вынужденному посту добавился стресс, в результате желудок, как выражался давний друг Славка Бес, прилип к глотке. Организм настойчиво требовал хоть чего-нибудь съестного, пару сотен калорий, чтобы жить и действовать дальше.

Он прошел к шведскому столу. Положил на тарелку горку салата и три канапе. За спиной послышалось стесненное сопение.

Максимов оглянулся. Кряжистый мужчина, которого он прозвал «нефтяником», поставил на стол две пустые рюмки. Вопросительно посмотрел на Максимова.

«Полторы тысячи калорий за раз. Заодно согреюсь», — подумал Максимов и кивнул.

Мужчина оглянулся через плечо на зал, выудил из кармана плоскую фляжку. Разлил в рюмки розоватую жидкость.

— Что это? — на всякий случай поинтересовался Максимов.

— Морошка на спирту. Собственного изготовления. Натур продукт, так сказать.

«Точно нефтяник», — решил Максимов.

Выпили не чокаясь. Сосредоточенно перевели дух. Напиток оказался не морошкой на спирту, а чистым медицинским спиртом, подкрашенным соком морошки.

— Не понимаю, — пробормотал мужчина, выдохнув в кулак.

По его хмурому лицу разлилось свечение цвета спелой болотной ягоды.

— Извините, я не представился. Максим Владимирович. — Максимов выжидающе посмотрел на мужчину.

— Серафим Петрович Бондарь. Из Ханты-Мансийска.

— Нефтянка?

— Она самая. Кормилица и поилица.

Серафим Петрович вновь наполнил рюмки.

— Я, наверное, пропущу. — Максимов с трудом протолкнул в обожженное спиртом горло кубик канапе.

— Так за покойного же!

Максимов не стал уточнять, за что же пили в первый раз. Решил, что, наверное, за знакомство.

Влив в себя спирт и не поморщившись, Серафим Петрович снова изрек:



— Не понимаю!

Максимов тоже мало что понимал в произошедшем. Одно знал точно: запаянные цинковые гробы так просто не появляются. Должно было произойти нечто, из-за чего родным и близким будет не на что последний раз взглянуть. Но в прессе никаких сообщений о взрыве, автоматных очередях в упор, пожара и автокатастрофы не было.

Как ни прислушивался к разговорам гостей, ничего путного о причине смерти Матоянца не выяснил. Все как сговорились, стараясь обходить эту тему стороной, будто покойный отошел в мир иной в результате дурной и постыдной болезни.

— Знаешь, чего я все в толк не возьму, Максим Владимирович? — Бондарь тяжко вздохнул. — Все из головы не идет случай один. Приезжал к нам Ашот Михайлович, пусть земля ему пухом… Встретили, как полагается. Ну я речь такую задвинул, типа нефтяная труба — становой хребет России. Согласен?

— Медицинский факт, — уклончиво ответил Максимов.

— Костыль это, а не хребет! — Серафим Петрович чуть повысил голос, пришлось испуганно оглянуться. — Мне Ашот Михайлович тогда сказал. Спокойно так, без московского выпендрежа… Сказал, что Китай с экспорта детских игрушек имеет в два раза больше, чем мы с нефти и газа. Это правда?

Он поднял на Максимова больные от выпитого и передуманного глаза.

— Правда. И что самое грустное, содержит на эти деньги крупнейшую сухопутную армию в мире. И китайчата, насколько мне известно, не голодают.

— Вот-вот! — Серафим Петрович поскреб под левым лацканом пиджака. — У меня тут с тех пор словно заколыхнуло. Как же так, ты мне объясни! Наперегонки с «Шеллом» сами же свою нефть за кордон качаем и качаем. Скоро ничего не останется. А народ уже с голым задом ходит, в армию дистрофанов берем… Не понимаю я этого!

«Так, у кого что болит, тот о том и говорит. — Максимов грешным делом надеялся, что нефтяник имеет хоть какую-то информацию о смерти Матоянца. — Да и бог с ним, уж Карина-то все знает наверняка».

И он решил продолжить разговор на вечно животрепещущую российскую тему «кто виноват?».

— Что сказать? У меня нет ответа. Я историк, а не политик. Ашот Михайлович, возможно, знал ответ.

Серафим Петрович отвел взгляд в сторону.

— Кончится нефть, польется кровь, — себе под нос пробормотал он.

Максимов невольно обомлел от формулировки, точной и беспощадной, как выстрел снайпера.

— Сами додумались? — спросил он.

— Куда мне! — Серафим Петрович грустно усмехнулся. — Матоянц так говорил.

«С такими мыслями в голове и с такими деньгами долго не живут. Слишком опасное сочетание», — подумал Максимов.

Серафим Петрович потрогал фляжку в кармане. Максимов отрицательно покачал головой.

Серафим Петрович оглянулся на зал.

К окнам уже прилипли сырые сумерки, под потолком увеличили накал в хрустальной люстре, задрапированной черной газовой паутиной.

— Как считаешь, Владимирович, уже прилично отсюда уйти?

— Думаю, да. Полчаса прошло, можно и откланяться.

Максимов и сам уже собирался домой. Задерживался только из-за Карины. Девчонка прошла во внутренние помещения дома и до сих пор не показывалась.

Серафим Петрович посопел, постреливая глазками в Максимова. Потом протянул руку.

— Я в «Измайловской» остановился. Корпус «Б», четыреста семнадцатый номер. Будет желание, сконтактируемся.

Ладонь у него оказалась крепкой и шершавой, натруженной, как у плотника.

— Фамилию-то запомнил? — спросил он.

— Бондарь Серафим Петрович. Насчет встречи не зарекаюсь, может и не получиться. А позвоню обязательно.

Максимов через плечо нефтяника увидел, как в противоположном углу зала возник Иванов. Шеф службы безопасности обшарил взглядом зал, нашел Максимова. Последовал чуть заметный кивок.

Максимов поднял брови, мысленно задав вопрос: «Меня?»

«Да. И срочно», — глазами ответил Иванов.

 

* * *

 

Кабинет Василия Васильевича помещался в конце длинного коридора на первом этаже. Судя по полумраку и странной необжитости коридора, он использовался в качестве аварийного выхода. Само собой разумеется, что запасной ход из логова сторожил сам начальник охраны.

Максимов счел весьма показательным тот факт, что кабинет шефа безопасности холдинга находится в загородном доме Матоянца. Либо Иванова связывали с хозяином особые отношения, либо его полномочия намного превышали официальный статус. Так или иначе, Иванов, как выяснилось, входил в ближний круг особо доверенных лиц.

Внутри кабинет был обставлен без особых изысков, как, надо полагать, на прежних местах службы Василия Васильевича.

Максимов в доперестроечные времена не по своей воле познакомился с одним людоведом в синих погонах, настрогавшим кандидатскую диссертацию по теме «Организация рабочего места оперативного работника».

Автор всесторонне проанализировал потребности опера КГБ в канцелярских принадлежностях, провел тщательный хронометраж рабочего времени с сопутствующими телодвижениями за рабочим столом и перемещениями тела по кабинету, предложил ряд смелых решений по размещению мебели и сейфа, обеспечивающих наиболее полное соблюдение норм секретности и выполнение руководящих указаний Коллегии КГБ. Само собой, на подобную совсекретную и актуальную тему можно было защититься только в Высшей школе КГБ, в других научных центрах соискателя могли поднять на смех.

Кандидат секретных наук, окажись он в кабинете Василия Васильевича, рыдал бы от умиления.

Обстановка способствовала глубокому осмыслению и неспешному несению нелегкой службы. Ничего отвлекающего, ничего личного. Стол начальника с приткнутым к нему отростком для сотрудников, им полагалось четыре стула, начальнику — мягкое кресло на роликах. Неизбежный сейф как знак принадлежности к касте секретоносителей металлический шкаф с картотекой, и навесная полка с книгами — сплошь кодексы и комментарии к ним.

На отдельной тумбе стояла видеодвойка со стопкой кассет в ярких обложках. На верхней Максимов успел разглядеть морду волка. Фильм из сериала «Жизнь диких животных».

Он поискал глазами портрет Дзержинского, но обнаружил только цветной офорт с видом утренних крыш Монмартра. Неизвестный наследник Писсарро[3]расстарался вовсю.

«Не в тему, но миленько», — отметил Максимов.

Всю стену напротив места Василия Васильевича занимали мониторы системы видеонаблюдения. На восьми экранах беззвучно двигались гости в зале. Камеры отслеживали их общим планом и выборочно, по отдельным группам.

— Освоился? — спросил Василий Васильевич, запирая дверь на ключ. — Присаживайся.

Он указал на стул по правую руку от себя, сам, обойдя стол, с усталым выдохом опустился в кресло. Оно тоже издало такой же протяжный натруженный стон, спружинило, плавно опустившись на гидравлике ниже, объемный живот Василия Васильевича спрятался под столом.

Максимов пробежался взглядом по стене, лицом к которой его усадил Иванов. Глазок видеокамеры скорее всего был вмонтирован в торец полки с книгами. Мысленно прикинул угол обзора. Там, куда упиралась биссектриса воображаемого угла, без труда разглядел тускло поблескивающую точку.

«Кино так кино, — решил Максимов. — Можно, конечно, попросить выключить. А как проверить?»

Василий Васильевич наклонился, выдвинул ящик стола.

— Ты перекусить успел? — спросил он, не выпрямившись.

— Чисто символически.

— Тогда делаем так.

Василий Васильевич выставил на стол тарелку с бутербродами, военный юморист Славка-Бес за размер и толщину уважительно величал такие «хозяйскими». Потом достал рюмки и бутылку «Посольской».

На столе лежала книга в потрепанном переплете с закладкой в середине пожелтевших, замасленных страниц.

Давным-давно, в детстве, у Максимова была такая же, зачитанная донельзя и уже от одного этого дорогая сердцу книга. И обложка у нее была такая же, желто-коричневая, с полустертой фигурой великого сыщика в долгополом макинтоше и фирменной клетчатой кепке с двумя козырьками.

Максимов, не скрывая иронии, посмотрел на Василия Васильевича. Шеф охраны холдинга, смутившись, бросил «Собаку Баскервилей» в ящик стола.

Не спрашивая согласия, разлил водку по рюмкам.

Покрутил в пальцах свою, сосредоточенно о чем-то думая.

«Если и он сейчас выдаст „не понимаю“, я повешусь», — с тоской подумал Максимов.

— О Ашоте Михайловиче сегодня говорили много, — начал Иванов. — Разные и разное. Я скажу одно — лучше человека я не встречал. А насмотрелся на всяких и всякое… — Последнее слово он проглотил. — Все в этом доме осиротели. Я в том числе. Хоть и башка уже вся седая.

— Церквушку он построил? — спросил Максимов.

Иванов чуть прищурил глаза, прошив Максимова взглядом. Потом кивнул.

— Он, пусть земля ему пухом. Мы в тот день участок под дом смотреть приехали. Ашот Михайлович вышел на околицу поселка, прошел к кладбищу. Постоял, помолчал, осмотрелся… И приказал ехать в Москву. Через неделю начали церковь строить. И лишь когда на ней крест установили, дал команду копать фундамент под дом. Узнал от работяг, что баня в поселке давным-давно накрылась, и через три дня там ремонт в полный рост шел. Не Сандуны, конечно, отгрохал, но трубы заменил и в приличный вид привел. Вот такой человек был. — Василий Васильевич тяжко вздохнул, сжал рюмку в крепких пальцах. — Что тянуть… Давай выпьем.

Водка после северного спирта пошла, как вода. Но на сердце все равно осталась тяжесть.

Василий Васильевич взял бутерброд, придвинул тарелку к Максимову.

— Налетай, — пробормотал он с набитым ртом.

Второго приглашения Максимову не потребовалось. Он с наслаждением вонзил зубы в сочный кругляш «Докторской» колбасы. Несмотря на печальные обстоятельства, жизнь продолжалась. А чтобы жить, надо есть.

Незабвенный и непревзойденный Славка Бес учил, что спать, жрать, пить и баб валить надо при первой же возможности. Потому что другой может и не представиться. Особенно, если служишь в спецназе Советской армии.

Славку жизнь помотала по всему свету, причем исключительно по тем местам, где люди с азартом стреляли друг в друга. Особо не вникая в причины и мотивы пальбы, Славка сам стрелял и отстреливался, закладывал фугасы и сам подрывался на чужих «сюрпризах», безжалостно жег и горел сам, травил других и сам едва уносил ноги от загонщиков. Короче, жил всласть, как умел и считал нужным. Последний бой, как прощальную гастроль, он закатил в Мертвом городе.

Видение вдруг всплыло перед глазами: лицо Славки Беса, белое от известковой пыли, расширенные зрачки, уже видящие то, что заповедано живым. Максимов усилием воли отогнал видение. Но сразу же прихлынуло другое, где Славка выглядел как живой, с весело блестящими бесовскими глазами. Отогнал и это. Решил, что не время и не место сейчас для дружеской беседы со Славкой Бесом. Пусть пережитое пока побудет в Прошлом.[4]

В настоящем был отставной безработный начальник охраны холдинга с глазами больного пса.

Если бы Эрнст Неизвестный задумал ваять статую, символизирующую тотальную безнадегу, лучшей модели, чем Василий Васильевич Иванов, придумать было невозможно.

Иванов осел в кресле грузным, плохо отесанным монолитом, налившись каменной неподвижностью. Мерно и монотонно шевелились только тугие желваки на скулах. На лице застыла суровая усталость, как у красноармейца в окружении: все уже кончено, а сам еще жив. Как жить? Бес его знает. Куда ни кинь — всюду клин: немцы не подстрелят, так свои в назидание другим расстреляют.

— Чемоданы уже приказали паковать? — нейтральным тоном поинтересовался Максимов.

Василий Васильевич очнулся от мрачных раздумий и отрицательно покачал головой.

— Пока работаю. Шефа личной охраны отстранил, на фиг. Вот теперь сам рулю. — Он указал на панель мониторов.

— Кабинет его?

— Ну. — Иванов кивнул. — Мой на втором этаже.

Максимов повернулся к мониторам видеонаблюдения. Гостей в зале заметно поубавилось. На центральном экране крупно показывали вдову, сидящую в кресле. Какой-то статный молодой человек подошел к ней, поднял безвольную руку женщины, поднес к своим губам.

Гордый профиль с острой кляксой бородки под нижней губой, зачесанные назад тугие вихры волос, толстые и сильные, как смелые мазки масляной краски. Свободные, незажатые движения. Подкупающая смесь уверенности в себе и полной раскрепощенности. На бизнесмена совкового разлива он абсолютно не походил, скорее — из богемных кругов, но в деньгах нужды не испытывал.

«Он бабам — нравился за то, за что не должен знать никто», — пришла на память строчка из лагерного шансона.

— Кто такой? — спросил Максимов, оглянувшись.

— Ай, крендель из «новых». — Иванов скорчил пренебрежительную гримасу. — Монстр пиара.

— В самом деле?

— Матоянц так считал.

— Тогда — другое дело.

Максимов повернулся к экрану, чтобы получше разглядеть молодого человека, но он уже исчез. В кадре осталась только вдова, она разговаривала с какой-то молоденькой барышней, примерно Карининого возраста и чем-то неуловимо на нее похожей.

— Да не косись ты на них! Я тебе другое кино покажу.

Иванов вытер пальцы салфеткой, взял со стола пульт видеомагнитофона.

— Ты у нас не из слабонервных, как мне доложили. — Он демонстративно козырнул осведомленностью.

«Нет, как все-таки людей служба портит! — Максимов упер взгляд ему в переносицу. — Аж лицом просветлел. Щелкнуть, что ли, по носу?»

Решил, что не помешает.

— Полгода назад вы знали, что будете сидеть бесхозным псом? Уверен, нет. И это при всей вашей сверхинформированности. Вывод прост: осведомленность тешит самолюбие и портит характер. И ничего более. Что толку от моего досье, если я сейчас дожую бутерброды, встану и уйду? — Максимов сбавил тон. — А то, что вы держите для меня в кармане, так там и останется.

У Иванова хватило выдержки, на лице удержалось тупое и бесстрастное выражение старого служаки.

— Нет, я не ясновидящий, — продолжил атаку Максимов. — Просто привык думать о людях сначала хорошо, а потом уж — как заслужат. Пока держу вас за профессионала, Василий Васильевич. Вы же меня не водку зазвали пить. Значит, если пригласили на беседу, то подготовились. И сценарий в уме набросали, и каждое движение рассчитали. Кто же при постороннем в сейф полезет? Какой профи, выйдя из кабинета, оставит в ящике стола то, чему положено лежать в сейфе? Вывод прост. Когда вышли меня звать, сунули это, — думаю, конверт, — в карман. — Максимов примирительно улыбнулся и добавил: — Я тоже Конан Дойла читал.

Вот тут, вопреки ожиданиям, Василий Васильевич не выдержал. Лицо дрогнуло, и на нем проступила горечь.

Иванов медленно, заторможенным движением растер щеки, словно размазывая что-то липкое, неприятно тянущее кожу.

— Ладно, парень, хватит бодаться, — глухо произнес он. — Пинать раненого много ума не надо. А я который день живу, будто сердце вырвали.

— Мои извинения…

— Ладно, проехали. — Иванов вытянул руку с пультом. — Смотри кино. Все разговоры потом.

Внутри видеомагнитофона тихо щелкнуло, на экране телевизора пошла запись.

Снимала камера видеонаблюдения. Лужайка за домом светилась неестественным серебристым светом. Задний план кадра залепили темные, непрозрачные контуры деревьев.

Максимов посмотрел на хронометраж. Час тридцать две после полуночи.

В круг максимальной резкости вошел человек. Низкорослая, крепко сбитая фигура была Максимову знакома. Спрашивать вслух, почему Матоянц разгуливает в столь позднее время, не стал. Тем и хорошо кино, смотри и жди, все покажут.

Матоянц свернул с дорожки. Побрел по лужайке, оставляя за собой на влажной траве яркую фосфорную дорожку. Остановился. Закинул голову.

Максимов про себя отметил, что двигался Матоянц как-то странно, заторможенно и вяло. Он помнил, что в жизни походка у Матоянца была наполеоновской, — сочетание величавости и напора. А на экране шел не глава крупного холдинга, а какой-то лунатик.

«Возможно, камера так искажает?», — подумал Максимов.

И через секунду понял, что ошибся.

Из темноты в центр кадра метнулись острые клинообразные фигуры.

Собаки беззвучно летели над самой травой, волоча за собой серебристый шлейф. Шкуры от набившейся в шерсть влаги в призрачном свете оптики ночного видения казались густо измазанными фосфором.

Самый крупный пес вырвался вперед, распластал в прыжке длинное тело. Блик света ударил по оскаленной пасти, высветив оскал мощных клыков.

Удар мощного тела сбил Матоянца в траву. Пес, летевший вторым, вцепился ему в правую руку, поволок за собой. Еще одна собака с прыжка вгрызлась в колено. Матоянц оказался распятым на земле, с горлом, сдавленным мертвой хваткой Вожака. Стая облепила его со всех сторон, плотный клубящийся шерстяной ком закрыл от обзора тело.

Десять секунд — Максимов засек по таймеру — псы рвали и терзали жертву. Когда стая отхлынула, на траве в жирной блестевшей луже осталась лежать распотрошенная кукла. В фосфорном свете ярко горели обнаженные ребра и шар обглоданного черепа.

«Вот и ответ, почему гроб не открывали», — подумал Максимов.

Иванов остановил запись.

— Дальше наша суета. Смотреть тошно. Или хочешь?

— Лучше отмотайте назад, на начало атаки, — попросил Максимов.

На экране зарябили серые полосы. Потом пошла запись.

Псы, характерно поджав хвосты, неслись по серебряной траве.

— Стоп! — Максимов вскинул руку.

В стоп-кадре застыл в прыжке Вожак.

— Увеличить можно?

Иванов одобрительно хмыкнул. Подавил на клавиши пульта. Изображение скачками стало увеличиваться до тех пор, пока весь экран не залепило тело пса. В серебристом свечении, исходящем от шкуры, оскал и блестки в глазах смотрелись по-настоящему страшно.

— Впечатляет? — спросил Иванов. — Я этот ужастик по сто раз на дню смотрю.

Максимов повернулся к нему и тихо спросил:

— Откуда здесь волки?

Иванов поднял бесцветные брови, изобразив максимум недоумения.

— А хрен их знает! Из леса, надо думать.

«Трагическая случайность при невыясненных обстоятельствах», — пришла на память строчка из информационного сообщения.

— И Матоянц даже не закричал?

— Нет. — Иванов насупился. — Что странно. И еще одна странность. Наши шавки даже не забрехали. А «Педигрипала» за год схомячили, аж жопы трескаются. Дармоеды, блин!

Иванов смял салфетку в плотный комок и швырнул под стол.

— Ротвейлеры?

— Нет, черные терьеры.

— На них не похоже. — Максимов в сомнении покачал головой. — Если псы правильные, они даже черта не боятся.

Иванов брезгливо поморщился.

— Ага! Да те, что в вольере сидели, жидким поносом обосрались! А кого на участок на ночь выпустили, так заныкались, еле потом нашли.

— А люди как себя вели?

Иванов потер щеку.

— Парень в пультовой весь стол обгадил. Вывернуло его наизнанку.

— До или после?

Василий Васильевич осмотрел Максимова долгим милицейским взглядом.

— Клянется, что — до. Говорит, просто взорвалось все внутри. Примерно за минуту, как все началось. Молодец, что даже в таком виде с мониторов глаз не спускал. Не нажми он кнопку тревоги, облажались бы по полной программе. Хотя и так все в дерьме ходим. Не уберегли, как ни крути. Версии есть? — без перехода спросил он.

Максимов промолчал.

— И у меня их — вагон, — после долгой паузы произнес Иванов. — Но я пока вслух их не высказываю.

— Уголовное дело возбудили? — спросил Максимов.

— Какого рожна? — Иванов поморщился. — Пленку местные опера посмотрели и с чистой совестью накатали отказуху. Кого тут сажать? Ты сам видел. Полное отсутствие события преступления, как юрист говорю.

Иванов выключил телевизор.

— Кино я показал для повышения твоей осведомленности. — Он не без удовольствия ввернул шпильку. — Надеюсь, самолюбие не ущемил и характер не испортил.

— Может, хватит бодаться? — его же словами ответил Максимов.

— Ладно, замяли.

Иванов покосился на бутылку. Максимов отрицательно покачал головой. Иванов убрал бутылку со стола.

— Жрать-то сможешь? — спросил он.

— Без проблем.

— Тогда — налетай.

Иванов взял с тарелки бутерброд, последний придвинул к Максимову.

Вперил взгляд в мониторы и сосредоточенно заработал челюстями.

— Темный ты человек, — пробормотал Иванов с набитым ртом. — Когда ты вокруг Карины крутиться начал, я, сам понимаешь, справки по своим каналам навел.

— И как, удачно? — поинтересовался Максимов.

— А как же, — кивнул Василий Васильевич. — Особенно про твою экспедицию в Таджикистан. Источник в Минобороне, денег, кстати, стОит, как шпион американский, донес, что вы с Кариной оказались в районе проведения войсковой операции. И больше — ни гугу. Вежливо намекнул, что уточняющие вопросы задавать бесполезно. И всем обойдется дороже. Ладно, мы не гордые… Не пускают в дверь, полезем в окошко. — Он смахнул крошки, прилипшие к губам. — Другой источник сдал, что вы с Кариной, когда из заварухи выбрались, проживали в Душанбе в особняке, взятом под охрану ребятами из Центра антитеррора.

— И все? — спросил Максимов с невинным видом.

— Все. Источник больше ничего не сказал. В штаны наделал.

Максимов улыбнулся:

— Штаны были с лампасами или цивильные?

На военных особистов Максимов в свое время нагляделся до тошноты, в новой жизни пришлось контачить с «искусствоведами в штатском», серыми грызунами, снующими по музейным спецхранам. Психо- и фенотип контрразведчика отечественного производства Максимов изучил досконально.

Под «конторского» Иванов не подходил. Разведка? Провинциального шарма пэгэушника в Иванове не наблюдалось. Родных ГРУшных замашек Максимов тоже не увидел. Да и зачем Матоянцу отставной Штирлиц в службе безопасности?

Скорее всего, Василий Васильевич подвязывался на ниве борьбы с экономической преступностью в системе МВД, решил Максимов. После увольнения старые связи не растерял, на рыночной основе поднакопил новые, но их явно не хватило, чтобы вцепиться в Максимова мертвой хваткой. Отсюда и тоска во взоре. Как у пса на коротком поводке.

— Так что там у вас в горах приключилось? Просвети уж, если не секрет.

— Какой там секрет! — Максимов пожал плечами. — Даже в газетах про это писали. Полковник Бердыев, местный батька Махно, устроил очередную бучу. Правительственные войска малость с ним повоевали. Наши официально держали нейтралитет, но «вертушки» послали подолбить по тем и другим. Восток, одним словом.

— А ты в это время раскопки проводил, да? В панамке и с лопаточкой.

— Ну, Бердыев меня в свои планы не посвящал. Когда экспедиция планировалась, клянусь, не знал, что Бердыеву приспичит взбунтовать аборигенов и пойти походом на Душанбе.

— А из Душанбе ты сразу в Париж полетел?

— Работа такая.

— Я и говорю, темная ты личность. — Василий Васильевич достал платок, тщательно промокнул лицо и вытер губы. — Честно скажу, я был против тебя. Да и сейчас не в особом восторге. Хоть ты из профессорской семьи, археологом числишься… В деньгах не нуждаешься, но компромата на тебя по линии МВД вроде бы нет. А свою дочку я бы тебе не доверил, так Матоянцу и заявил.

— А я в родственники не набиваюсь. Ни к вам, ни к Матоянцам.

Иванов указал пальцем на мониторы.

— Это ты им объясни. Уже на твой счет шушукаются, мне доложили. Впрочем, не о том сейчас речь. — Он тяжело вздохнул. — Чем ты глянулся Ашоту Михайловичу, не знаю. Но его слово для меня — закон. Тем более — последнее.

Иванов достал из нагрудного кармана конверт, послал по гладкой столешнице Максимову.

— Ознакомься.

Максимов ногтем отогнул угол конверта. Он оказался не запечатанным.

— А кто ознакомился до меня?

— Я, естественно! — Иванов насупился. — С учетом обстоятельств, так сказать.

Максимов посмотрел ему в глаза. Убрал руку от конверта.

— Значит, мне смысла читать нет. Поверю вам на слово.

— Осторожничаешь?

— С учетом обстоятельств, — с вежливой улыбкой ответил Максимов.

Иванов крепко задумался, лицо сделалось сосредоточенным и злым, как у медведя, выдавливающего из себя «зимнюю пробку»[5].

— По анкете ты — археолог, так? — попробовал поддеть он. — А замашки, как у шпиона.

— Но в личном деле не написано, что я круглый дурак, — парировал Максимов. — Или ваш источник в лампасах не ту папку принес?

В личном деле капитана запаса Максимова значилась последняя должность — офицер разведотдела штаба Прибалтийского округа.

— В личном деле написано, что ты награжден орденом Красной Звезды. Кроме Африки где-нибудь еще довелось повоевать?

Операция в Эфиопии, за которую Максимова наградили орденом, проходила под грифом «совсекретно». Насколько знал, знакомиться с этими материалами без личного разрешения начальника ГРУ категорически запрещалось. Но то было во времена оны, когда за разглашение тайны языки рвали живьем и с корнем. А в нынешнее коммерческое — только покажи импортную денежку, мать родную продадут.

— Поинтересуйтесь у вашего источника, пока он живой, — ровным голосом посоветовал Максимов.

Мысленно представил, что сделает с этим самым источником, попадись он в руки. Саперная лопатка тогда будет самым нежным инструментом.

Мыслей Василий Васильевич читать, конечно же, не мог. Но на Максимова взглянул с тревогой.

— Тема закрыта?

— Ладно, проехали, — сдался Иванов. — Докладываю. Ашот Михайлович дал команду найти тебя и вступить в контакт. Мое дело — исполнить. Где тебя черти носили, не знаю. Но вынырнул ты в Париже. И опять стал встречаться с Кариной. — Он зло сверкнул глазами, но быстро взял себя в руки. — Я так и доложил, наш жених объявился. Не скрою, предложил выдернуть тебе ноги, чтобы не дурил голову девчонке. Но Матоянц приказал выйти с тобой на связь и передать предложение о работе.

Максимов не стал дискутировать на тему ампутации ног и запудривания мозгов.

— Когда это было?

Иванов прищурил медвежьи глазки. В узких щелках сверкнул острый огонек.

— Тогда и было. — Он кивнул на телевизор. — Часа за два. Потом такая свистопляска пошла, что не до тебя стало. Вот теперь передаю. Все ясно?

— Более-менее. В чем суть предложения? — спросил Максимов.

Иванов помедлил, крякнув, потянулся через стол и притянул к себе конверт. Достал машинописный листок. Близоруко прищурился и стал читать:

— «Уважаемый Максим Владимирович. Беспокою Вас по весьма срочному делу, которое, я надеюсь, будет Вам небезынтересно. В нашу последнюю встречу Вы мне показались человеком, способным выполнить нестандартное поручение любой сложности. Надеюсь, что впечатление не оказалось ошибочным. — Иванов саркастически усмехнулся. — Вам будет выдан чек на двести пятьдесят тысяч долларов. Вы вправе распоряжаться данной суммой по своему усмотрению, имея в виду то, что накладные расходы, понесенные Вами при выполнении поручения, будут компенсированы полностью. Кроме этого, все расходы на лечение и восстановление здоровья беру на себя. По выполнении задания Вам будет выплачено в качестве премии двести пятьдесят тысяч долларов. На случай крайних обстоятельств, исключающих получение денег лично Вами, Вы можете указать лицо или счет организации, которым будут перечислены полагающиеся Вам суммы».

— Последняя строчка особенно впечатляет. «Обстоятельства, исключающие получение денег лично». Просто пушкинская строка! — Максимов непринужденно откинулся на спинку стула. — Но я еще не услышал предложения, — закончил он серьезным тоном.

Василий Васильевич заглянул в листок. Прочел:

— «Податель сего письма уполномочен передать Вам чек на оговоренную сумму. Принятие чека будет означать Ваше согласие приступить к детальному обсуждению задания. Вам достаточно ясно и недвусмысленно устно высказать моему порученцу свое согласие, после чего с Вами свяжутся для передачи дополнительной информации». Все. Число, стало быть, и подпись.

Иванов вытряхнул из конверта чек. Показал Максимову.

— Двести пятьдесят штук. Чек на твое имя. «Свисс банк», деньги со счета оффшорки. Налоговые службы отдыхают.

Он вопросительно посмотрел на Максимова.

— Не стану спрашивать у юриста, на сколько «тянет» такой контракт.

— Почему сразу — криминал? — довольно искренне удивился Иванов.

— Не думаю, что вам резко потребовался археолог моего уровня. Сошка я мелкая, всего-то научный сотрудник без степени. Мне такие гонорары по статусу не полагаются.

Максимов иронично улыбнулся. Иванов насупился.

— Тебе разве деньги не нужны?

— Такие — нет.

— Чем они тебе не нравятся? Деньги как деньги. Чистые, гарантирую.

— Верю.

Иванов насупился.

— Это бизнес, парень. Ты решаешь проблемы других, они платят тебе деньги, на которые ты решаешь собственные проблемы.

— У меня нет проблем на такие суммы. Извините, так уж сложилось.

— Сомневаюсь.

— Ваше право. — Максимов пожал плечами.

Иванов положил чек на стол.

— Мое дело — передать. Можешь и так взять. Как я понял, нужда в тебе отпала. Никакой работы не предвидится.

Он сунул бумагу в конверт. Чек остался на столе.

— Тогда — тем более. Двести пятьдесят тысяч халявы для меня чересчур.

Иванов пристально посмотрел в лицо Максимову.

Максимов успел сосчитать до сорока, пока давящий взгляд Иванова не соскользнул на чек.

Пробормотав что-то невнятное, Иванов смел чек в конверт. Конверт сунул во внутренний карман пиджака.

— Для Атоса слишком много, а для графа де ля Фер — слишком мало, — неожиданно изрек Иванов.

Максимов удивился пристрастию к подростковой литературе в столь почтенном возрасте. Сначала Конан Дойл, теперь — Дюма.

«Впрочем, это лучше, чем Маринина», — заключил он.

— Почему сразу Атос? — спросил Максимов.

— Не знаю. Матоянц так тебя прозвал. — Иванов как-то по-новому взглянул на Максимова. — А в людях Ашот Михайлович не ошибался.

Максимов мог поклясться, что на секунду в выцветших глазах Иванова мелькнула немая мольба о помощи.

Все выстроилось в один ряд: потрепанная «Собака Баскервилей», видеокассета с фильмом Би-Би-Си о жизни волков, и другая — с волками, терзающими тело, фильмом, которым Иванов терзал сам себя. И странное на первый взгляд, неловкое предложение бесхозных денег. За что? Чтобы иметь лишний боевой ствол в предстоящей войне?

В том, что Иванов решил тащить собственное расследование и никому и ничему не позволит сбить себя со следа, Максимов не сомневался.

Максимов честно признался себе, что соблазн включиться в игру есть. Те, о ком Иванов прочитал в личном деле: лейтенант спецназа, воевавший в Эфиопии; офицер разведотдела — специалист по диверсионно-разведывательной деятельности в глубоком тылу противника; уволенный из армии капитан, кое-как пристроенный дедом в НИИ, археолог без степени, живущий неясными доходами, безусловно согласились бы. Все-таки двести пятьдесят тысяч и море адреналина.

Они были обычными людьми, пусть и с не совсем обычной судьбой.

Максимов непринужденным движением положил правую ладонь на стол. Пальцы сложились в знак Странника — большой и указательный отставлены, остальные сжаты.

Иванов никак не отреагировал.

И Максимов перевел взгляд на аляповатый офорт.

Улочка Парижа, по самые крыши затопленная солнечным светом…

 

Странник (Неразгаданная судьба)

 

Улочка Парижа, по самые крыши затопленная солнечным светом, круто уходила вверх. Мокрая брусчатка, отражая утреннее солнце, казалась отполированной до зеркального блеска. В пазах между камнями скопилась темная вода, парила прозрачной дымкой. Хозяева лавочек уже подняли забрала жалюзи на витринах, и, казалось, идешь вдоль ряда черных зеркал.

Зеркала отражали неспешное движение двух человек. В этот ранний час они были единственными прохожими на тихой улочке.

Пожилой, высокий и сухопарый мужчина гордо нес седую голову. Острый профиль и полуприкрытые веки делали его похожим на большую хищную птицу. Он был одет в черный сюртук со стоячим воротником. Второй, значительно моложе, также был одет в темное. Распахнутый долгополый плащ не мешал движениям по-военному подтянутого тела.

Они, несмотря на разницу в возрасте, были в чем-то неуловимо похожи. Та же отстраненность, уверенность в себе и независимость, которые не выставляют напоказ, но которые нельзя не заметить.

Создавалось ощущение, что они лишь вышли на короткую прогулку в наше время, а появились, живут и исчезнут в другом, недоступном обычным людям. Не ломая головы, их можно было принять за профессора иезуитского университета и его любимого аспиранта. Потому что обывателю, случайно бросившему взгляд на эту пару, никогда не угадать, кем на самом деле они были.

Максимов подмигнул своему отражению и усмехнулся.

— Забавно смотримся.

— Хорошо, что еще отражаемся, — мрачно пошутил Навигатор, не поворачивая головы.

— Может, зайдем? — Максимов указал на призывно распахнутые двери маленького кафе.

Изнутри соблазнительно тянуло ванильным ароматом сдобы и возбуждающим чадом только что обжаренных кофейных зерен.

Навигатор остановился. Заложил руки за спину.

— Хороший кофе в парижском бистро в семь утра? М-м, это — стильно.

Максимов рассмеялся. Фраза была из другой, параллельной им жизни.

И тем не менее они зашли в бистро, сделали заказ заспанному хозяину и сели за столик в дальнем углу маленького зальчика.

Навигатор водил над дымящейся чашкой кофе тонкими бледными пальцами, то ли грея их, то ли колдуя. Молчал, опустив веки.

Молчал и Максимов. Он чувствовал себя проезжим в этом чУдном и чуднОм городе. Ни связей, ни воспоминаний, ни забот. Прибыл — убыл, промелькнул и исчез. Сгинул. Без следа, без памяти, без сожалений. Когда объявлюсь вновь — не спрашивай, сам не знаю. В любом городе так. В любой точке пространства-времени. Трудно быть таким? Нет, если странствовать — твоя суть.

Навигатор сделал глоток, посмаковал вкус кофе, удовлетворенно покачал головой.

— Мокко. Очень правильно прожарен. Ты пьешь горячий?

— Да, — ответил Максимов, поднося чашку к губам. — Остывший напоминает… квартиру, в которой давно никто не живет.

— Хорошо сказано.

Пока Максимов осторожно прихлебывал обжигающий кофе, Навигатор достал из кармана плоский пенал из дорогой кожи. Положил рядом с блюдцем Максимова.

— Это тебе, — тихо произнес он.

Максимов чутко отреагировал на «тебе». Навигатор был не из тех, кто путается в словах и мыслях. Если «твое» — значит, принадлежит по праву. Если «тебе», то право собственности должно быть подтверждено свободным выбором. Не хочешь — откажись. Возьмешь — примешь и дар, и обязательства, с ним связанные.

Он поставил чашку на блюдце, мельком взглянул на хозяина, дремавшего за стойкой, открыл крышку пенала. Сафьяновая кожа нежно прижалась к подушечкам пальцев.

Внутри на шелке голубого цвета лежали перстень, булавка для галстука и элегантная зажигалка. Луч света, с трудом пробивавшийся в кафе сквозь затемненное стекло, вспыхнул на их гранях золотым огоньком. На всех трех предметах был выгравирован орел, держащий в когтях опрокинутый треугольник. На нем четко проступали две арабские цифры — тройка и двойка[6].

— И за что мне такая роскошь? — спросил Максимов.

— За Мертвый город, Фон Винера и «Черное Солнце», — ответил Навигатор. Он пригубил кофе и продолжил: — У нас, как ты знаешь, нет наград и привилегий. У нас нет приказов, начальников, подчиненных. Нет устава, иерархии и бюрократии. По сути — нас нет. Возможно, только поэтому мы еще существуем. Мы открываем Знания, дающие силу, а Знания обязывают к действию. Но каждый из нас действует исключительно исходя из своей сути. У всех она разная, поэтому ни просчитать, ни упредить действия Ордена невозможно. У них есть все, в чем мы себе сознательно отказываем. — Он указал взглядом на пенал. — Но в чужой монастырь, как известно… Так или иначе, из уважения к традициям наших временных союзников я обязан передать тебе эти знаки отличия, их пароль и ритуальный жест.

Максимов через плечо Навигатора бросил взгляд на хозяина бистро. Явно сибарит и по инерции еще бабник сладко посапывал, навалившись на стойку, подперев мясистую щеку таким же мясистым кулаком. Бедняга рисковал проспать самое интересное, что когда-либо случалось в его забегаловке.

На столе, покрытом бумажной скатертью, между чашек с кофе и блюдцами с булочками лежал ключ к вратам одной из самых могущественных лож в мире. Возьми его, запомни пароль и жест, и перед тобой откроются все аристократические салоны, кабинеты управляющих банков, комнаты секретных переговоров и хранилища тайных документов. Вероятнее всего, новообретенные братья поспособствуют легализации тайного звания в мире профанов: повесят на грудь Орден подвязки, присвоят научную степень или раскрутят бизнес, а для общей пользы сочетают браком с дамой, из семьи не ниже по уровню посвящения. И дети от этого брака с рождения получат недоступную «безродным» семнадцатую степень посвящения. Придет их срок, и они набросят на плечи черный плащ рыцаря Кадоша.

Максимов поднес чашку к губам. Рука не дрожала. Сделал глоток.

— Я, пожалуй, откажусь, — отчетливым шепотом произнес он.

Навигатор изогнул бровь. Пальцы его, лежащие на скатерти, не пошевелились.

Максимов поставил чашку. Закрыл пенал и передвинул его ближе к Навигатору.

— Я отказываюсь от дара.

Навигатор промолчал.

— Третий раз — нет. Пусть все остается на своих местах.

Навигатор с непроницаемым лицом взял пенал и сунул во внутренний карман. Он медленно поднял взгляд…

Максимову показалось, что два холодных голубых луча прошли сквозь зрачки и проникли в мозг.

Погасло утреннее солнце, исчезла улица, растворился в густых сумерках самый красивый город на земле, привычный мир, вместе с его обитателями, их маленькими радостями и большими надеждами, вечной любовью и бесконечными страданиями, с их богами, царями и цареубийцами, сводниками и святыми, пророками и лицедеями, мир, где все имеет причину и исток, срок и неизбежное следствие, этот мир рухнул в породившую его бездну. И началась магия.

— Слушай меня, Странник. — Голос шел из ниоткуда, но был повсюду. Он единственный существовал в умершей вселенной. — С тобой говорю я, Навигатор — Тот, кто указывает путь.

Мы никого не зовем, но нашедших нас не прогоняем прочь. Принимая присягу на верность, мы оставляем за вступившим в наш Орден право выбора. Право выбора — это Закон. Мы не боимся предательства, изменить нам — значит изменить самому себе. А это — смерть.

Так было и с тобой. Ты сам выбрал ремесло воина и заключенную в нем судьбу. И подтвердил, что достоин выбора. В Эфиопии ты прошел крещение огнем, вернувшись на родину, узнал, что такое предательство и навет. Тебя не сломал холод карцера, не разъела желчь отчаяния. Таким я и встретил тебя — достойным своей судьбы. И лишь помог тебе стать тем, кем ты был рожден, — странствующим воином.

Ты не раз проливал кровь. Свою и чужую. Свидетельствую перед всеми, не было пролито ни капли невинной крови. Ты сам выбирал себе противников. Свидетельствую перед всеми, ни разу твой выбор не пал на того, кто слабее себя. Ты способен на многое, но, свидетельствую, всякий раз пытался и совершал невозможное.

Ты вправе идти дальше путем воина. Но я, Навигатор, говорю, «работа в черном» [7]окончена. Впереди у тебя время очищения. Его цвет — белый.

Через минуту ты вернешься в мир людей. И до поры наши дороги разойдутся. Я оставляю свои перчатки. Они белого цвета. Это знак, Странник.

Я, Навигатор, готов свидетельствовать перед всеми, что по доброй воле и свободный в выборе, передаю их тому, кого считаю достойным в положенный срок занять место за Столом Совета. И пусть все будет так!

Голос медленно затих, как удар колокола в ночи.

Непроглядная тьма бесконечно долго хранила его протяжное эхо. А потом взорвалась всеми красками мира…

Максимов зажмурился. Улица горела солнечным светом.

В слепящем мареве едва разглядел сухую высокую фигуру в черном, шагающую вверх по улице.

— Прощай, Странник! — услышал он внутри себя голос Навигатора.

— До встречи, — прошептал Максимов.

Наклонил голову, спасаясь от солнца, и увидел, что держит в левой руке аккуратно свернутые белые перчатки. Не рассматривая, сунул в карман плаща.

Постоял, ошарашенно озираясь. Увидел знакомую вывеску бистро и приветливо распахнутую дверь.

Вошел, сел за тот же столик. Заказал еще кофе. Закурил и отвернулся к темному стеклу. Сквозь него улица смотрелась вовсе чужой. Как на выцветшем снимке.

Идти было некуда. Время замерло. Перепутье.

А через полчаса в бистро влетела Карина…

 

* * *

 

Максимов, очнувшись, оторвал взгляд от нелепого офорта.

Повернулся лицом к Иванову.

Василий Васильевич терпеливо ждал ответа.

— Нет. Ясно, четко и недвусмысленно — нет.

— Ты хорошо подумал, Максим?

Максимов встал из-за стола.

— Третий раз говорю — нет.

Иванов помедлил. Потом приподнялся и протянул ему руку.

— Удачи тебе, парень. Буду нужен, дай знать.

— А потребуюсь я, вызывайте повесткой, — попробовал пошутить Максимов.

— Да иди ты на фиг! — беззлобно ругнулся Василий Васильевич.

Тяжко осел в кресло.

— Карина на террасе, — услышал его голос Максимов, перешагивая через порог. — Направо по коридору до конца. Дверь откроется автоматически.

Максимов оглянулся.

Василий Васильевич грузно и неподвижно сидел в кресле, сцепив в замок выложенные на стол руки. Во всем его облике вновь проступила крайняя, надсадная степень безнадеги. Максимову уже доводилось видеть такое. И таких.

Такие, как Василий Васильевич, обложенные со всех сторон, замыкаются в себе, наливаются странной и страшной тяжестью и прут вперед, без устали, бездумно и бесстрашно. Рухнет такой лицом в землю, подумаешь, усталость скосила. Перевернешь — мертв. Весь, до последней капли себя выработал. Как танк в бою. До последнего снаряда, до звенящих пустотой баков.

 

 

Глава четвертая. «Девчонки не плачут…»

 

Странник

 

По террасе гулял сырой сквозняк. В воздухе отчетливо чувствовался запах большой воды. Участок за домом полого спускался к водохранилищу, невидимому сейчас в густых сумерках. На лужайке мерцали матовые плафоны светильников, повторяя изгибы дорожек. Неяркий свет растекался по траве серебристыми лужами.

На самой террасе света не зажгли. Максимов увидел лишь очертания двух плетеных кресел у ступенек. Спинки были высокими, разглядеть, кто сидит в кресле, невозможно.

Плавным движением свесилась тонкая рука. В пальцах ярко горел огонек сигареты. Повиснув над баночкой, стоявшей между креслами, пальцы сбили в нее пепел.

«Манеры! — Максимов усмехнулся. — Хоть весь стол заставь пепельницами, а барышни будут стряхивать пепел в пустую банку. Непринужденно и элегантно, будто так и надо».

Максимов мог подойти абсолютно беззвучно, но решил, что лучше обойтись без сюрпризов. Намеренно громко заскрипел половицами.

Из-за спинки кресла появилась женская головка. Контур ее на фоне матовых светильников прорисовался четко, словно вырезанный из черного картона. Длинные волосы схвачены на затылке в плотный клубок.

«Не Карина».

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — удивленно протянула сидевшая в кресле.

Максимов вошел в полосу неяркого света.

— А! Вы — Максим.

Прозвучало как: «Ага, тот самый Максим».

— Разве мы знакомы? — спросил Максимов.

В ответ девушка протянула руку.

— Елизавета Данич. Можно просто Лиза.

Максимов пожал кончики холодных пальцев.

«Та самая Лиза, что „по жизни надо ехать с мигалкой по левой полосе“?»

Девушка оказалась той, что он видел на мониторе у Василия Васильевича. Вблизи она еще больше походила на Карину. Подстриги под мальчишку, легко можно спутать. А пока, с густыми локонами, пучком взбитыми на затылок, смотрелась тургеневской барышней. Только взгляд у барышни был эпохи миллениума: оценивающий и отмеривающий. Тихой романтики и сокровенной элегии в нем было не больше, чем в бизнес-плане.

— Присаживайтесь. — Лиза указала на свободное кресло. — Карина сейчас вернется.

— Где она?

— Недалеко. И, надеюсь, ненадолго.

Лиза махнула рукой в сторону лужайки.

— Понятно.

Максимов сел в кресло. Достал сигареты, чиркнул зажигалкой, с наслаждением затянулся.

Лиза внимательно следила за его движениями.

— Выпить хотите?

Максимов удивленно покосился на нее и отрицательно покачал головой.

Лиза достала из-за спины пузатую бутылку.

— Многое теряете.

— Что именно? — из вежливости поинтересовался Максимов.

— Что можно найти в бутылке. Истину, веселье, забвение. — В полумраке блеснула белозубая улыбка.

Максимов устало вздохнул.

— Девочка, не надо рекламы. Про похмелье я знаю все.

— При случае расскажете.

Лиза прижала губы к горлышку и высоко закинула голову.

«Бейлиз», — прочел Максимов на этикетке.

Пить яичный ликер «из горла» еще не доводилось. Но и попробовать желания не было. Он и в рюмке — гадость на любителя.

Лиза оторвалась от бутылки. Облизнула губы и глубоко затянулась сигаретой.

— Максим, можно вопрос? — Голос ее чуть охрип от выпитого.

— Да.

Максимов разглядывал прозрачное облачко табачного дыма.

— Вы любите Карину?

— Ошибка. — Максимов повернул голову. — Есть два вопроса, на которые я не даю ответов. Первый — верю ли я в Бога.

— Можете не продолжать.

Лиза откинулась в кресле, вытянула скрещенные ноги. Лицо ее спряталось в тень, Максимов видел лишь две искорки, мерцавшие в ее глазах.

— Могу подарить еще один вопрос, на который вы не сможете дать ответ, — произнесла после недолгой паузы.

— Интересно, какой? — нехотя включился в разговор Максимов.

— На что вы надеетесь?

— В смысле?

Она опустила руку и бросила окурок в банку.

Тихо зашуршал гравий на дорожке. В пятнах света мелькнула тень.

— Карина возвращается. А жаль, вы интересный собеседник.

Лиза встала. Поболтала бутылкой.

— Больше половины. Оставляю вам. Вдруг захочется.

Она легко нагнувшись поставила бутылку к ногам Максимова. Выпрямилась, провела ладонями по бедрам, поправляя узкую юбку.

По ступенькам заскрипели твердые подошвы. Карина так и осталась в полувоенном походном костюме: бутсы и штаны с накладными карманами. Октябрь в Москве, не бабье лето в Париже, поверх майки пришлось натянуть свитер грубой вязки.

— Лизка, уже уходишь? — спросила Карина, поднявшись на террасу.

— Пост сдал, — по-военному отдала честь Лиза. — Твой рыцарь прибыл.

— Максим?

Карина шагнула вперед. Всмотрелась и через секунду она уже сидела на коленях Максимова. Губы ее пахли ликером.

— Пока, люди! — Лиза сделала ручкой. — Созвонимся, Кариш.

Карина, уткнувшись носом в шею Максимову, невнятно промычала в ответ:

— Пока! Целую нежно, ваша рыбка.

Процокали и затихли, свернув за угол, каблучки. На террасе стало тихо, как бывает только осенним вечером. Тоскливо и неуютно.

Темнота, подступившая к ступеням террасы, жила настороженной, скрытой жизнью. То и дело слышались легкие шорохи, тихое похрустывание гравия.

Максимов, закрыв глаза, на слух попытался вычислить источники звуков. Насчитал шесть, по периметру лужайки.

«Василий Васильевич под каждый куст по охраннику посадил. Двое — с собаками. Неужели думает, что кто-то отработает номер на бис?»

— Ты где был? — спросила Карина.

— С дядей Васей общался.

— А-а! И как он тебе?

— Нормальный мужик. Одно плохо, спутал меня с Бобом Денаром.

— Диланом?

— Нет, песен он не пел. Хотя тоже личность известная. В узких кругах.[8]

Имя Денара Максимов ввернул специально для Василия Васильевича. Карина, дитя со школьным образованием, имела право и не знать поименно знаменитых «диких гусей». А тот, кто подвизается в службе безопасности, специальную литературу обязан почитывать. Не знаешь сам, на худой конец, проконсультируйся у людей сведущих. В штанах с лампасами.

Максимов был уверен, что Василий Васильевич сейчас просматривал и прослушивал каждый уголок дома, где могли находиться гости. Иванов качал информацию, готовясь к своей войне.

«Бог в помощь!» — мысленно пожелал ему Максимов.

В чужой войне Странник не участвует. Даже за хорошие деньги.

— Ты как, малыш?

— Погано, если честно. — Карина тяжело вздохнула. — Внутри — как в темной комнате, в которой сдохла черная кошка. Не думала, что так плохо будет. Мы же практически чужие. Он весь в делах, вечно в разъездах. У меня — шило в заднице. Так и не нашли время, чтобы сойтись поближе. Как я понимаю, он выжидал, а мне этого не надо было. А теперь — уже никогда. Никогда… Страшное слово — «никогда». Правда?

Она оглянулась на поляну, всю в пятнах мертвого желтого света.

— Тебе дядя Вася рассказал..?

— Да.

Карина зябко передернула плечами.

— Я специально сейчас ходила на то место. Представляешь, ничего не почувствовала. Молчит все внутри. Отчего так?

— Не знаю, Карина. Только ты не раскисай, человечек!

— Это я так. — Карина шмыгнула носом. — Давит что-то на сердце, а что — еще не поняла.

Она свернулась калачиком на коленях Максимова, поворочалась, удобнее устраивая голову на его плече. Затихла. Только ровное дыхание щекотало щеку Максимова.

Максимов потрепал колючий ершик волос на ее затылке. Карина тихо заурчала.

Он провел ладонью по ее груди. Под свитером между двух упругих бугорков отчетливо прощупывался медальон. Максимов сжал в пальцах пластинку, впитавшую тепло тела Карины.

«Перекресток судеб. Куда ты пойдешь, мой маленький странник?»

Мягкие губы коснулись щеки Максимова, нежно прищипывая кожу, двинулись к губам. Неожиданно она отстранилась.

— Да, я же самое главное забыла!

— Что тебе пора спать?

— Идиот клинический, — проворчала Карина.

Потянулась к уху Максимова.

Слушая ее шепот, Максимов обмер.

«Только этого еще ей не хватало! — с тревогой подумал он. — Мог бы и сам, между прочим, догадаться. Со дня смерти прошло три дня, самое время вскрыть завещание».

— И что ты теперь будешь делать? — шепотом спросил он.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Честно, не знаю. У тебя какие-нибудь мысли есть?

«Бежать», — чуть не вырвалось у Максимова. Но, поразмыслив немного, понял, бежать бесполезно. Все равно найдут и вцепятся мертвой хваткой.

— Извини, галчонок, но в таких делах я не советчик. Не мой уровень и не мой мир. Но советников и советчиц у тебя скоро появится, как собак нерезаных. Кстати, ты никому еще не проговорилась?

— Если ты имеешь в виду Лизку, то, конечно, нет!

— Правильно. Как, кстати, она узнала о похоронах?

— А-а. Она со своим френдом приехала. Глеб Лобов, отчим с ним какие-то дела крутил. Авантажный такой тип. На Сорокина похож.

— Муж той, что новости по телику читает?

— Дремучий ты! Книжки который пишет. «Голубое сало» читал?

— Что-то про хохлов?

Карина с трудом, как ребенок, уставший плакать, хихикнула. Было очень похоже на последние слабеющие рыдания, но Максимов знал, это уже смех, значит, не так все плохо.

Погладил ладонью ложбинку между остро торчащими лопатками.

— Не раскисай. Улыбайся, галчонок. Как бы ни было трудно, всегда улыбайся. Улыбка — отличительный знак победителя.

— Да-а. — Она уткнулась лицом ему в грудь. — Тебе легче. У тебя улыбка к лицу как пришпилена.

— Что ж ты хочешь, годы долгих тренировок!

Она не успела рассмеяться.

Неясный шум медленно пополз к веранде. Кто-то крался через лужайку, стараясь не попадать в пятна света. Максимов прикрыл глаза и уловил натужное дыхание пса.

Правая рука рефлекторно потянулась к левому запястью: там, в рукаве прятался стилет. Секунда — и клинок, как из пращи, метнется в цель.

Он приказал руке расслабиться.

Шум в темноте стал отчетливым, близким. Глаза уже различали густое черное пятно, движущееся к террасе.

Максимов ясно и ярко представил себе спираль колючей проволоки…

…Стальная спираль с острыми засечками тускло светилась в темноте. Не перепрыгнуть. От влажной травы, примятой проволокой, поднимался резкий запах озона. На острых засечках то и дело вспыхивали яркие светло-голубые бусинки, лопались, стреляя бесцветным огнем. Спираль едва слышно гудела, как высоковольтная линия.

Пес замер, с шумом втянул носом воздух. Неизвестно откуда взявшееся препятствие внушало страх. Самое страшное, что его нельзя было ни увидеть, ни унюхать. Но оно было! До скулежа захотелось выдать в траву горячую струю и убежать прочь.

Тихо звякнула металлическая упряжь на ошейнике. Хозяин требовал идти вперед. Пес уперся, что есть силы вдавив все четыре лапы в землю.

— Вперед! — раздался в темноте мужской голос.

Карина отлепилась от Максимова, развернулась у него на коленях, юркнула вниз. Донышко бутылки скрипнуло по полу, глухо булькнуло содержимое.

«Неплохо», — машинально отметил Максимов.

Положил руку на выгнутую спину Карины, слегка надавил, не дав распрямиться. Иначе бутылка, как граната, ушла бы в цель.

— Ну и что ты там нарисовался, боец? — с командирской медью в голосе спросил Максимов.

— Извините, Карина с вами? — раздался из темноты мужской голос.

— А представиться не забыл?

Мужчина смущенно кашлянул.

— Извините. Я — охранник. Семенов фамилия. Мне по рации передали, Карину мама ищет.

Карина встала. Бутылку держала, как гранату, чуть на отлете.

— Сейчас приду! Шавку свою на цепь посади, Семенов.

— Не положено, — пробурчал охранник.

— Ложила я на твое положено! — взорвалась Карина. — Еще раз подкрадешься, получишь бутылкой по башке.

Звякнул поводок, пес судорожно хрякнул, потрусил за хозяином в темноту.

— Не дом, а концлагерь со всеми удобствами, — проворчала Карина.

Закинула голову, сделала глоток из бутылки.

— Пуф! — выдохнула она. — Неделю я здесь продержусь, как обещала. Но потом за себя не ручаюсь.

Максимов встал, встряхнул кистями, сбросив скопившееся напряжение. Отобрал у Карины бутылку, заткнул пробкой и бросил в кресло.

— Галчонок, не пей эту гадость.

— А спирт можно?

— Да, если чистый. Нельзя все, что гнило: вино, пиво, сидр.

Карина беззлобно ткнула кулачком ему в грудь.

— Зануда!

Закинула голову, заглянула в лицо Максимову.

— Расходимся?

— Пора. Автоответчик и модем будут постоянно включены. На мобильный не звони.

Карина кивнула.

— Ты же не навсегда пропадаешь? — прошептала она.

— Нет. Надеюсь — нет.

— Возвращайся, пожалуйста, скорее. Потому что ты и «никогда»… Я этого просто не переживу.

— Не каркай, галчонок! И помни, если выглядишь как еда… — начал Максимов.

— …тебя обязательно сожрут[9], — закончила Карина.

Она отступила на шаг, обхватила себя за плечи.

— Иди, Макс. Иди, пока я не расплакалась.

Максимов сделал шаг назад, помахал Карине рукой.

— Хоп! — неожиданно выдохнул он.

Правая рука Карины сама собой взметнулась вверх, сжатый кулак замер на одной линии с глазами.

«Так-то лучше, девочка моя», — удовлетворенно подумал Максимов.

 

Странник (Неразгаданная судьба)

 

— Хоп! — неожиданно скомандовал Максимов.

Правая рука Карины сама собой взметнулась вверх, пистолет замер на одной линии с глазами. Дважды плюнул огнем. Парный удар эхом прокатился по тоннелю тира.

Рука Карины опала. Пистолет повис в расслабленной кисти.

Максимов прищурился, всмотрелся в грудную мишень, болтающуюся на тросиках у дальней стены тира.

— Уже лучше, галчонок, — похвалил он. — «Восьмерка», на семь часов[10]. Обе легли рядышком.

— Разве ты отсюда видишь? — спросила Карина.

Говорила громче, чем нужно, слегка оглохнув от выстрелов. Максимов запретил пользоваться «берушами».

— Я не вижу, я чувствую.

Максимов вскинул руку. «Магнум» мощно грохнул, выплюнув пулю в цель.

Дырка в мишени стала отчетливым черным пятнышком.

— Класс! — выдохнула Карина, засветившись лицом. — А ты…

— Хоп! — оборвал ее Максимов.

Карина рефлекторно вскинула руку. Ее «вальтер» бил куда тише. После «магнума» выстрелы показались двумя сухими щелчками.

Карина уронила руку.

Дырка в мишени стала размером со спичечный коробок.

Максимов похлопал Карину по острому плечу, торчавшему из выреза защитного цвета майки. Чуть надавил пальцем на тугой бицепс.

— Расслабься, галчонок, но не в кисель. Будь, как ива, гибкой и податливой.

Она кивнула, не отпуская глаз с мишени.

— Стой и жди команды.

Максимов поставил пистолет на предохранитель, сунул в кобуру. Отошел к стойке в углу тира.

Тир они обнаружили случайно, прогуливаясь по задворкам Пятнадцатого квартала. Когда-то этот район населяли парижские пролетарии и русские с офицерской выправкой. Поклонники Троцкого и осколки Белой гвардии дружно вкалывали на заводах «Рено». Такой вот идеологический мезальянс приключился в двадцатом году.

Максимов уловил в воздухе характерный острый пороховой дымок и, идя на запах, привел Карину к вполне обычному погребку, в котором сам бог велел открыть винный кабачок. Но здесь, как оказалось, поклонялись не Бахусу, а Марсу. Тир так и назывался — «Марс», как сообщала всем выцветшая вывеска над входом.

Внутри длинный зал выглядел запущенным и безденежным, как российский ветеран. Кто набивал здесь руку, осталось неизвестным. За три дня Максимов с Кариной не пересеклись ни с одним посетителем. Однако кто-то все-таки стрелял. Входя в гулкий погреб, Максимов всякий раз чувствовал, что пахнет свежей пороховой гарью.

Владелец тира, пожилой мулат с фигурой тренера по вольной борьбе, в любое время дня сидел за стойкой и с равнодушным видом читал газету. «Беруши» при пальбе он тоже не надевал. Грохот выстрелов его нисколько не раздражал, во всяком случае, на лице это не отражалось. Он лишь слегка щурил глаза, как кот, упорно отдыхающий рядом с ревущим компрессором.

Оружие, которое он давал напрокат, было в идеальном состоянии, патронов уйма, только плати, и главное — никаких вопросов. Тир «Марс» явно жил по принципам вербовочного пункта наемников: «Вас ждет лучшее оружие, увлекательное приключение и главное — никаких вопросов».

К нелегальному чемпионату мира по стрельбе, где стреляешь не только ты, но мишень тоже имеет право тебя завалить, хозяин некоторое отношение имел.

За его спиной на стене красовался плакат шестидесятых годов: молодец в белом кепи призывал вступить в Иностранный легион. По периметру плаката висели фотографии в дешевых рамках. Неизвестные личности специфического вида весело скалились в объектив. Группами и поодиночке. Все с оружием, все в полевой форме. Большая часть в форме без знаков различия. Менялись виды на заднем плане, не менялось только выражение лиц у мужчин. Вольные стрелки везде и всюду были довольны собой и жизнью.

Максимов подумал, что его друг Славка Бес на этих фотках вполне сошел бы за своего. Только одно отличие. Хваленый Боб Денар сдал свой остров без боя. Навалил полные шорты, стоило бросить в дело настоящих солдат. А Славка свой Мертвый город, затерянный на плоскогорье Таджикистана, оборонял, как Сталинград. Преданный и обреченный, а в драку полез. Как видно, русские иначе воевать не умеют. Дотянут до последнего, а потом устраивают Сталинград с последующим штурмом Берлина.

— Вы закончили? — сонно поинтересовался хозяин.

— Еще пять минут, Марсель. Мадемуазель достреляет патроны — и финита ля комедия.

Марсель подавил зевок и свернул газету.

Он явно переигрывал, играя равнодушие. За «комедией», которую три дня подряд по три часа представляли случайные посетители, он следил во все глаза.

Для конспирации они представились дочкой русского бизнесмена и ее бодигардом. Марсель наметанным глазом старого кота сразу вычислил, что охранник уже получил доступ к охраняемому телу. Но Париж для того и существует, чтобы в нем мертвой петлей закручивались романы. Если парочка выбрала для развлечения его заведение, пусть так и будет. Мало ли кто как возбуждается. В конце концов, лучше нюхнуть пороху, чем лопать виагру.





sdamzavas.net - 2022 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...