Главная Обратная связь

Дисциплины:






Рестлометр: 6/10. В этой главе – моей любимой из всей книги – больше рестлинга, чем вы могли бы подумать



Я едва не отказался от шанса увидеться с Тори Эймос. Я обдумывал эту возможность дня два, узнав, что она два часа будет раздавать автографы на Comic Con в Сан-Диего. Я сам дважды бывал на этой конвенции: в 1999 – в рамках рекламной кампании нового комикса «Мэнкайнд» от Chaos Comics, а в 2006 – чтобы поднять шум вокруг моих третьих мемуаров, «Хардкорного дневника». Уже в 1999 году конвенция была огромной; тогда я впервые познакомился со странной субкультурой фанатов комиксов: людей, которые готовы ехать на сотни и тысячи миль, чтобы покупать и продавать комиксы, общаться, посещать семинары и часами расхаживать в костюмах любимых фантастических персонажей или супергероев… чем-то они похожи на моих фанатов, только еще «ботанистее». Но к 2006 году Comic Con пережил взрывной рост: это уже был не просто съезд поклонников комиксов, а настоящее явление в поп-культуре. «Кон», как сокращенно его стали называть, превратился в место, где заключают договоры, знаменитые актеры и режиссеры устраивают премьеры трейлеров к новым фильмам, а шумиха, поднятая или не поднятая вокруг очередного проекта, может раскрутить его (или убить). Тем не менее, я немало удивился, узнав, что на «Коне» будет Тори Эймос – исполнительница прекрасных песен, которая стала своеобразной музой моей рестлерской карьеры.

Впрочем, нервничать из-за «Кона» я начал еще до того, как узнал про Тори Эймос. Две предыдущих автограф-сессии были очень простыми: два часа в 1999 году, один час в 2006, - и их обе широко разрекламировали и WWE, и сам «Кон». В таких условиях просто невозможно не выглядеть большой звездой. Ты не будешь, словно Микки Рурк в «Рестлере», сидеть за столом в полном одиночестве на собрании легенд, о котором всему миру почему-то забыли сообщить. Но вот этот «Кон» обещал быть совсем другим: три дня автограф-сессий по четыре часа в день. Никакой рекламы проектов, никаких финансовых гарантий – ты подписываешь все, что дают, получаешь все, что получится, и надеешься на лучшее.

Из трех дней, как оказалось, один был лишним. Точнее, лишними оказались последние два часа в этот день. Практически все, кто хотели со мной встретиться, уже это сделали, так что все оставшееся время меня мучили сомнения, нервозность и трепет. Если проще, я боялся встретиться с Тори Эймос. На первый взгляд это могло показаться глупостью. В конце концов, я ростом 6 футов 4 дюйма и вешу около 300 фунтов. Тори – 5 футов 4 дюйма, весит 110, максимум 120 фунтов. К тому же я знаком с огромным количеством звезд. Члены спортивных залов славы. Актеры – лауреаты «Оскара». Икона фильмов для взрослых Кристи Кэньон. У меня даже есть фотографические доказательства некоторых знакомств – снимки из серии «посмотрите в камеру, улыбнитесь и притворитесь, что знаете друг друга дольше пяти секунд». Смотрите, вот я с министром обороны Робертом Гейтсом; с легендарным бейсболистом Питом Роузом; с приятным в общении, но любящим поматериться рэпером Снуп Доггом.



Некоторые из этих встреч вышли запоминающимися и даже трогательными. Кэти Курик закончила эпизод The Today Show на Хэллоуин 2001 года, держа на руках моего годовалого Микки, одетого в костюм тыквы, – этот момент я считаю вершиной карьеры. Я на самом деле считаю, что мне повезло познакомиться со множеством талантливых и знаменитых людей; некоторыми из них я восхищался не один год. Но я не боялся встретиться ни с кем из них. А здесь все было иначе. Ибо из всех артистов, спортсменов и других выдающихся личностей, повлиявших на мою жизнь, глубже всех задела мои эмоции именно Тори Эймос.

Я все еще помню, когда впервые услышал ее голос. Сидя на заднем сидении огромного двухдверного «Линкольна Купе Марк-5» 1979 года, принадлежавшего Максу Пэйну (рестлеру, а не персонажу видеоигр, комиксов и фильма с Марком Уолбергом) во время ничем больше не запомнившейся поездки где-то на Юге – то ли по Алабаме, то ли по Миссисипи, то ли по Луизиане, неважно, - осенью 1993 года. В другой жизни, в 1985 году, Макс был Даррилом Петерсоном, борцом-тяжеловесом из Университета штата Айова. К 1993 году Даррил уже превратился в Макса, человека-гору ростом шесть футов шесть дюймов и весом почти 400 фунтов, черными волосами до пояса, грохочущим, хриплым баритоном и едва ли не самым приятным характером среди всех рестлеров. А еще в 1993 году Макс обожал музыку. Вместе с Брайаном Армстронгом («Дорожным псом» из WWE и «Би Джи Джеймсом» из TNA), рефери Ником Патриком (нашим «вторым пилотом» в той поездке) и 350-фунтовым, носившим «ирокез» басистом Доктором Сквошем Макс собрал первоклассную рок-н-ролльную группу, игравшую отчасти хэви-метал, отчасти гранж с остросоциальными текстами (в том числе про рестлинг), и проводил почти все свободное от рестлинга время в студии, работая над альбомом, который, правда, так и не вышел, хотя легендарный рокер Стив Миллер (The Joker, Fly Like an Eagle) послушал демо-запись и назвал ее «альбомом, который должен был выпустить Pink Floyd, но не выпустил».

Некоторые ребята называли Макса «Максгайвером», по примеру почти одноименного телесериала, герой которого каждую неделю избегал гибели благодаря изобретательности, спичкам и скрепкам: Макс очень любил коллекционировать странные приборы, на первый взгляд – абсолютно бесполезные. Но, добравшись до его «Линкольна», все эти приборы находили свое применение. Оснащенный всеми известными техническими новинками, в том числе колонками такой мощности, какими обычно не дают спать захваченным в плен южноамериканским наркобаронам, Максов поглотитель бензина, который он любовно называл «Мисс Кристина», больше напоминал ржавеющий двухтонный бумбокс на колесах. Мы неслись по какому-то южному шоссе на гастроль, которую я совершенно не помню, чтобы провести шоу, которое тоже забылось.

Но я отлично помню музыку – звуковой штурм, которому подвергли меня той ночью Макс и Ник Патрик. В машине играла Megadeth – и, хочу признаться, Дейв Мастейн пишет очень даже неплохие стихи, правда, как по мне, исполняет он их слишком громко. Еще звучала Rage Against The Machine: Макс и Ник знали все слова этих гневных социальных песен. Знаете, я не совсем уверен, что Зак де ла Роча знает слова всех песен – а он, знаете ли, вокалист группы! Еще было нечто под названием GWAR, а также несколько таких громких и суровых коллективов, по сравнению с которыми песни GWAR казались сентиментальными и милыми балладами.

В конце концов я сдался. После очередной громкой песни я тихонько попросил поставить что-нибудь не такое убойное. Как ветеран рестлинга с восьмилетним стажем, я отлично знал, что музыкальный репертуар в машине всегда выбирают водитель и его «штурман». За годы поездок пассажиры на заднем сидении не раз выражали недовольство тем, что я ставлю рождественские песни в июле – и получали за это дополнительную дозу Нэта Кинга Коула. Но к этому времени я уже готов был послать к чертям любые рестлерские традиции – настолько у меня устали уши.

Макс ненадолго выключил магнитолу и задумался.

- Знаешь, Джек, - наконец произнес он своим громогласным баритоном (если вы помните, тогда меня еще звали Кактус Джек), - у меня есть кое-что, что тебе наверняка понравится.

Он и не подозревал, насколько прав окажется.

Я всегда считал себя ценителем разнообразных музыкальных стилей. Будучи ди-джеем в колледже с 1984 по 1987 годы, я услышал немало классных прогрессивных групп, и я всегда гордился, когда удавалось найти мало кому известный шедевр или стряхнуть пыль с полузабытой классической вещи.

Но до той ночи в «Мисс Кристине» Тори Эймос я не знал. Нет, имя я, конечно, слышал, но вот голос – нет; он сразу поразил меня своей уникальной эмоциональной красотой. Голос был то навязчивым, то нежным, то дерзким, то гневным, то уязвимым – иногда все эти эмоции умещались в одной песне. Первые четыре песни с альбома Little Earthquakes совершенно отличались от всего, что я слышал раньше.

А потом заиграла Winter. Есть ли такая вещь, как любовь с первой услышанной ноты? Если да, то я совершенно безнадежно влюбился в эту песню, как только услышал.

 

Снег подождет – я забыла варежки.

Вытру нос, надену новые ботинки…

 

Звук, который до этого бесцеремонно врывался в уши, внезапно изменился. Потрескавшееся заднее сидение «Линкольна» словно бы превратилось в приватный концертный зал, а рядом со мной сидела Тори Эймос и выворачивала душу наизнанку для меня одного.

«Когда ты наконец решишься?» - спрашивает меня она, сопровождая слова нежнейшими нотами на рояле Bösendorfer, который ей каким-то образом удалось протащить в машину Макса. «Когда будешь любить себя так же сильно, как я тебя?»

Макс и Ник смотрели шоу то ли Лино, то ли Леттермана, на котором она исполняла эту песню, так что прерывали мой приватный концерт, рассказывая о ее необычной манере игры на рояле. Похоже, то выступление поздним вечером очень хорошо им заполнилось с визуальной точки зрения.

Я даже не знал, как она выглядит.

Но я считал, что это самая прекрасная песня из всех известных мне.

 

Можно даже сказать, что я превратился в ярого поклонника ее музыки. Но страстных фанатов Тори Эймос найти было нетрудно. Ее музыка – слишком личного плана и осмысленная для массового потребления – привлекла немало верных поклонников. Но большая часть истинных фанатов была женского пола и явно зарабатывала на жизнь не так, как я.

Я видел ее плакаты и афиши в нескольких немецких городах, в которых побывал на гастролях с WCW в марте 1994 года. Я даже думал, не стащить ли со стены парочку плакатов, но все-таки решил этого не делать, потому что не хотел ради личной выгоды лишить ее аудитории. Так и представлял себе, как промоутер говорит:

- Извините, миссис Эймос, на концерт, может быть, собралось бы и побольше зрителей, но какой-то рестлер разгуливал по городу и срывал все ваши афиши.

Я пожалел об этом 17 марта 1994 года, когда из-за ошибки с канатами ринга лишился правого уха, так что два невыносимо длинных дня мне пришлось лежать в больничной палате, где было нечего ни почитать, ни послушать, ни даже просто поразглядывать. Если бы у моей кушетки висел плакат с Тори Эймос, возможно, эти два дня прошли бы чуть легче.

Через две недели, 1 апреля 1994 года, когда моя голова все еще была замотана в столько слоев марли, что я вполне мог бы сойти за Бориса Карлоффа из «Мумии», я впервые сходил на концерт Тори Эймос – в третий ряд театра «Центр-Стейдж» в Атланте, куда я попал благодаря связям в WCW (в этом зале мы по субботам записывали наши шоу), - и оценил ее манеру игры на фортепиано, оказавшуюся действительно весьма необычной.

Но лишь после ухода из WCW, в турне по Японии в январе 1995 года, Тори и ее музыка, в частности, Winter, стали играть поистине уникальную роль в моей рестлерской карьере.

Добровольный уход из WCW стал смелым решением, которое, правда, не слишком понравилось моей жене. У нас только что родился второй ребенок, а бросить работу с гарантированным шестизначным годовым доходом (не очень большим, но все-таки шестизначным) и уйти в независимые федерации – не самый лучший пример добросовестного родительства. Особенно это касалось моего первого турне с IWA, небольшим японским промоушном, делавшим акцент на дичайшие бои – с колючей проволокой, огнем, канцелярскими кнопками и кровью. Огромным количеством крови.

У меня есть небольшая теория по поводу Японии, ее самурайских традиций и воинского духа: после поражения во Второй мировой войне и роспуска армии воинский дух возродился в других областях, в частности, в рестлинге IWA.

Некоторые инструменты этого уникального ремесла были для меня в новинку, но сама идея и практика проведения диких, интенсивных матчей – не были, так что мое знакомство со странным миром японского экстремального рестлинга прошло без сучка и задоринки. Тем не менее, несмотря на первые успехи, я с некоторой опаской думал о последнем бое этих гастролей: против Терри Фанка на ринге с канатами из колючей проволоки. Несмотря на то, что Терри Фанк, мой наставник, которого я в какой-то степени даже почитал как отца, был на двадцать лет старше меня, на ринге он оставался настоящим дикарем. Японские фанаты рестлинга, которые росли, когда Фанк был главной зарубежной звездой Всеяпонской федерации (она тогда имела впечатляющие рейтинги в прайм-тайм), почитали его как героя.

Лишь 180 фанатов рискнули в сильнейший холод поехать на последнее шоу в небольшом городке Хондзё в префектуре Сайтама. Но там собралась японская рестлинговая пресса, так что мы с Фанком решили, что интересный матч, который заснимут на цветную пленку для полумиллиона фанатов (японские рестлинговые журналы тогда были невероятно популярны), сможет стать фундаментом, на котором IWA сможет построить свой успех. Еще я понимал, что интересный матч практически точно обеспечит мне регулярную работу в промоушне – а это очень ценно для отца двух детей, которому предстояло выплачивать ипотеку. Но понимал я и то, насколько опасны такие бои. Японские фанаты очень внимательно относились к мелким деталям и аутентичности, так что колючая проволока была настоящей, острой и безжалостной, способной очень легко нанести рваную рану. Вполне реальной была возможность закончить бой в куда худшем физическом состоянии, чем я его начну.

В раздевалке стоял жуткий холод (да и в самом зале было не особо теплее). Все гайдзины, кроме Фанка, сгрудились вокруг маленькой керосиновой печки, пытаясь хоть немного согреться. Терри ушел в другую раздевалку, не дав мне возможности поговорить с ним, обсудить какие-нибудь идеи для матча. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что рациональной целью стало бы просто «пережить бой». Не рисковать и вернуться домой примерно в том же состоянии, в каком уехал. К сожалению, мои цели тогда рационализмом не отличались. Я не собирался удовольствоваться «просто проведением боя». В тот вечер я поставил очень простую цель, которая не обсуждалась: провести самый лучший бой с колючей проволокой вместо канатов в мире.

Была, правда, одна проблема. Меня охватил ужас – вполне нормальная человеческая реакция на совершенно не нормальную перспективу упасть головой, шеей или даже яйцами на проволоку, утыканную шипами. Как доброму, заботливому человеку (мне) превратиться в варвара, готового прыгнуть яйцами на колючую проволоку? Для этого нужно вдохновение – много вдохновения.

Я выглянул из раздевалки и увидел, как начинающие японские рестлеры (в дальнейшем я уважительно буду звать их «мальчиками») снимают канаты, чтобы повесить вместо них колючую проволоку. Осталось около тридцати минут, прежде чем всю проволоку закрепят на местах – тридцать минут на радикальное преображение.

Я достал побитый жизнью Walkman и после тщательных раздумий выбрал кассету, причем, как вы догадались, совсем не хард-рок. Отойдя от печки, я сел в дальний угол, вздохнул (изо рта вырвалось облачко пара) и нажал «Play».

«Снег подождет – я забыла варежки. Вытру нос, надену новые ботинки…» Как я и говорил, это совсем не хард-рок. Но в этой песне, в этом голосе было что-то, что тронуло меня так, как не тронула (и вряд ли тронет) больше никакая песня.

«Когда ты наконец решишься?» - спрашивает меня Тори Эймос в ледяной раздевалке в маленьком городке Хондзё. «Когда будешь любить себя так же сильно, как я?»

И я понимаю, что все будет в порядке. Хоть головой, хоть шеей, хоть яйцами на колючую проволоку – мне все равно. После четвертого прослушивания я уже готов порвать зал.

Трейси Смозерс, рестлер-ветеран, которого я давно знаю, наблюдал за моей предматчевой подготовкой. Я раскачивался, трясся, сдерживал слезы, так что он верно понял, что для зрителей в Хондзё я заготовил кое-что особенное.

- Кактус, обещай, что ты не сделаешь ничего безумного, - сказал он.

Тогда мне эта просьба показалась едва ли не самой абсурдной в жизни.

- Ты знаешь, что я так не могу, - ответил я и вышел в зал, намереваясь переписать историю хардкора.

Даже после всех прошедших лет больше всего я горжусь именно этим боем. Фанк однажды сказал Барри Блауштейну, режиссеру знаменитого документального фильма о рестлинге «За пределами ринга», что это, возможно, и его любимый матч – это высочайшая похвала, учитывая, что Фанкер в рестлинге уже четыре десятка лет.

Да, бой вышел кровавым – но без этого как бы не обойтись. В любом бою с колючей проволокой много крови. Но, не считая практически обязательных порезов лба, мы использовали кучу новаторских, хоть и невероятно опасных придумок, причем это была не просто опасность ради опасности: мы искренне считали, что классный бой поможет раскрутить наш маленький промоушн. И, я вас уверяю, некоторые наши придумки (например, горящий стул, горящее тавро или уже упомянутый прыжок яйцами на колючую проволоку) были по-настоящему опасны.

Пожалуй, самым идиотским из запланированных для Хондзё трюков был «висельник». Да, я собирался повеситься на колючей проволоке. Ну, не в буквальном смысле повеситься, но сделать нечто очень близкое: перепрыгнуть через верхнюю проволоку, просунув при этом голову между второй и третьей – очень даже реалистичная иллюзия повешенья. К сожалению, эта иллюзия повешенья требует… ну, вы понимаете… самого повешенья, а последствия этого приема должны были стать весьма суровыми. В конце концов, именно из-за «висельника», причем даже без колючей проволоки, я потерял правое ухо. Тот же прием, но с колючей проволокой, был не самой лучшей из моих идей, но, по крайней мере, план спасения я разработал безупречный.

Кроме ведер с водой и мокрых полотенец на случай, если неудачно завершится какой-нибудь трюк с огнем, все мальчики были экипированы кусачками, и им дали четкое указание: как только я повисну на проволоке, тут же ее обрезать.

Но бедным мальчикам так и не представилась возможность это сделать. Прием я провел идеально, но даже предположить не мог, что проволока просто не выдержит. Вместо того, чтобы удержать меня, ухватить, подвесить, проволока провисла, а потом и порвалась от моего веса и инерции. Я упал на пол в неудобном сидячем положении, а упрямые колючки застряли у меня в мизинцах.

Чтобы освободиться, мне оказалось достаточно просто потянуть за проволоку, но прием все же не обошелся без невеселых последствий. Оба мизинца оказались порваны до мяса. После боя Трейси Смозерс, тот самый человек, от которого я услышал абсурдную просьбу, помог мне обработать раны жгучим антисептиком, запихать выдранные куски плоти обратно на место и закрепить их белым пластырем.

 

Вернемся на «Кон». Я внимательно рассматриваю мизинцы. Жутких обрывков кожи на них, естественно, уже нет; с годами они превратились в своеобразные «сувениры», даже, можно сказать, в чем-то красивые, – напоминание о вечере, когда мы с Терри Фанком, несмотря на небольшую аудиторию, холод в зале и понимание, что без травм тут не обойдется, все-таки заложили фундамент, на котором удалось построить успехи нашего маленького промоушна. Это мои «зимние драгоценности», и я ни на что бы их не обменял (особенно левый), даже если бы мог.

Дело даже не в том, что я горжусь каждым шрамом. Некоторые из них – действительно свидетельства о жертвах, которые действительно стоило принести, но вот за другие я слегка стыжусь, вспоминая времена, когда я считал, что больше – всегда лучше, не понимая, что иногда больше – это просто… больше. Эти шрамы – скорее яркая память об эксцессах. Келоидный эквивалент золотой цепочки, которую невозможно снять, брюк-клеш, намертво приставших к ногам, или дурацкой прически «маллет», которую невозможно состричь или спрятать на фотографиях.

Правда, уж кому-кому, а мне говорить о моветонах в стиле не пристало. Особенно в тот день на «Коне», когда я оделся в красную фланелевую рубашку с отрезанными рукавами, голубую футболку с Ворчуном из «Белоснежки и семи гномов» и «вареные» треники, купленные женой на eBay: даже по моим довольно скромным стандартам костюм вышел не очень.

К моему столу подходит охранник.

- Можете туда пройти в любое время, - говорит он.

- Ладно, хорошо, - отвечаю я. – Буду через несколько минут.

Несмотря на весь свой трепет и отсутствие чувства стиля, я все-таки подготовился к возможной встрече. Примерно за полчаса до автограф-сессии Тори Эймос, когда к ней уже начала выстраиваться длинная очередь из фанатов, я познакомился с охранниками, которые поддерживали там порядок. К счастью, они знали, кто я такой.

- Я писал о Тори Эймос в паре своих книг, - сказал я. – Как думаете, мне можно будет пройти к ней и познакомиться?

Еще я дал пятьдесят долларов особенно рьяному поклоннику рестлинга и спросил, не купит ли он для меня книгу Comic Book Tattoo, огромный подарочный сборник рассказов, вдохновленных песнями Тори – именно для ее рекламы она и посетила «Кон». К несчастью, фанат вернулся с пустыми руками – все экземпляры Comic Book Tattoo уже распродали. Да, пятьдесят долларов он мне вернул.

Может быть, толпа бешеных фанатов Мика Фоли налетит на мой стол, чтобы раскупить все фотографии восемь на десять, где я стою, показывая большой палец – в классической позе, которую я позаимствовал у Фонза… или Сискела… или Эберта? Тогда мне и решать ничего не придется. Я просто не смогу пойти. Но нет, толпы так и не появилось. Я поднимаюсь из-за стола, делаю глубокий вдох и начинаю долгое путешествие – даже, можно сказать, паломничество, - по огромному залу в сторону стола Тори.

Какой будет ее реакция? Как мне казалось, ничего хорошего из этого не выйдет. Вот варианты развития событий, которые я предполагал:

 

1. Она вообще никогда не слышала о рестлере, который готовился к боям под ее музыку. «Привет, я Мик, рестлер, и перед несколькими боями я слушал Winter». Ответом мне будет вежливое, но осторожное «Привет», может быть, немного удивленное «Спасибо», и на этом мы распрощаемся.

2. Она слышала о рестлере, но ей как-то все равно. Вежливое, но осторожное «Привет», немного удивленное «Спасибо», и на этом мы распрощаемся.

3. Она слышала о рестлере, но вот парадоксальной красоты ситуации не оценила. В этом случае я могу получить от Тори Эймос строгий выговор – может быть, она даже пальчиком мне погрозит.

 

Если бы я любил играть у букмекеров, то поставил бы на вариант А, хотя все три казались мне более или менее возможными – и после каждого из трех я бы вернулся к своему столу в куда более худшем состоянии.

Я много лет был большим поклонником Jethro Tull, прежде чем встретиться с Яном Андерсоном за кулисами музыкальной ярмарки «Вестбери» на Лонг-Айленде. Ян, конечно, был со мной вежлив, но вот мой легендарный статус как-то его не впечатлил. Меня это не сильно огорчило и никак не повлияло на удовольствие, которое я получаю от песни Locomotive Breath. Но Locomotive Breath – это не Winter. А Ян – не Тори.

Брюс Спрингстин однажды сказал «Верьте произведению, а не автору», отвечая фанатам, которые ждали от Брюса-человека слишком многого, когда в середине восьмидесятых билеты на его концерты на футбольных стадионах в поддержку альбома Born in the U.S.A. расходились за пару часов. Увидев Тори Эймос, я задумался, не стоит ли мне последовать совету Брюса. Вот она: ярко-оранжевые волосы, высокие скулы, характерные для ее предков-чероки, и теплая улыбка, с которой она позировала для фотографий с фанатами. Может быть, она и мне улыбнется, хотя никакой книги, чтобы подписать, у меня нет, да и пойду я к ней без очереди, впереди нескольких сотен поклонников.

- Так, ваша очередь, - слышу я и внезапно вспоминаю, как Берджесс Мередит в первом «Рокки» кричит «Время!», напоминая, что пришло, понимаете ли, время для Рокки Бальбоа выйти на ринг, чтобы его побил Аполло Крид. А еще вспоминаю 1976 год, чемпионский матч в Детской лиге Северного Брукхевена. Мне еще и одиннадцати лет не было, но меня поставили отбивающим в последнем иннинге. Наша команда проигрывала два очка, базы были заполнены, а двух наших игроков осалили и вывели из игры. Блин, долгим же показался поход со скамейки к «дому». Первые два броска я запорол, вообще не попав по мячу. Но потом крепко сжал биту, как нас учил тренер Уилл Грей, и аккуратным, но мощным ударом сделал хоумран, сравняв счет. В следующие тридцать два года я не раз вспоминал этот матч, раздумывая, как бы сложилась моя жизнь, если бы я и в третий раз не попал по мячу. Мне кажется, что такова жизнь: она состоит из моментов, сложным образом соединенных между собой и каким-то образом определяющих, кем мы становимся. Я не говорю, что однозначно стал бы неудачником, если бы ни разу не попал по мячу, но все-таки в жизни есть определенные моменты, которые меняют ее (к худшему или лучшему) и определяющим образом влияют на наш характер.

Я примерно в десяти футах от Тори, и тут она смотрит на меня… поднимается со стула… и протягивает руки. Признаюсь, такого я не предвидел – даже не думал, что может быть еще и вариант Г, «Тори обнимает Мика». Все казалось таким нереальным даже еще за секунду перед объятиями, что мои первые слова, обращенные к Тори Эймос, стали вопросом.

- Я могу вас обнять? – с явным недоверием произношу я (не «Могу я вас обнять?» - это уже была бы просьба), после чего Тори обхватывает меня руками, и, несмотря на то, что я возвышаюсь над ней и вешу фунтов эдак на двести больше, ощущаю я себя маленьким мальчиком в объятиях ангела. Эй, я не выдумываю. Именно так я все и помню. Я был ребенком, а она – ангелом.

- Вы знаете, кто я такой? – спрашиваю я, не в силах осознать, что эта прекрасная женщина, эта чувствительная душа, чья музыка так много для меня значила все эти годы, не только знает, кто я такой, но еще и считает меня достойным своих объятий.

Тори Эймос смотрит на меня и, описывая руками маленькие круги (примерно как мистер Мияги, который учит Дэниэла-сана мыть машину, только намного более грациозно), произносит шесть простых слов:

- Я отлично знаю, кто вы такой.

Как оказалось, племянник Тори – большой поклонник рестлинга, и он рассказал тете Тори о рестлере, который готовится к важным боям, слушая ее песни. Я не говорю, что она сама тоже поклонница. Я не могу себе представить, как она сидит на диване и смотрит Impact или Raw, держа в одной руке пиво, в другой – пульт, а на коленях – тарелку чипсов. Но она все знала, и, похоже, ей это даже льстило.

Я возвращаюсь к столу, невероятно счастливый, даже, можно сказать, в эйфории, думая о ее объятиях и словах. Я вспоминаю старую песню Джима Кроси Time In A Bottle, и мне хочется, чтобы «время в бутылке» на самом деле существовало. Нет, я не воспринимаю текст песни слишком буквально – я не хочу сохранять «каждый день до конца вечности просто для того, чтобы провести их с тобой». Я просто хочу сохранить этот особенный момент, в точности запомнить, как я себя тогда чувствовал. Еще я думаю, что стоило бы написать небольшую записочку. Очень простую. Даже слова подобрал подходящие:

«Если я доживу до ста лет, то и тогда не забуду, какие особенные чувства вы у меня вызвали».

Мило, правда? К сожалению, записку я так и не написал.

Я вернулся домой с «Кона», все еще в приподнятом настроении; это чувство я сохранял, по крайней мере, отчасти, в течение месяцев. Я даже устроил небольшой шопинг, связанный с Тори: купил пару дисков, DVD и ее автобиографию, такую честную и искреннюю, что я решил, что в данном случае можно верить и произведению, и автору. Больше того, я даже обещал себе, что все деньги, заработанные в тот день, я пожертвую в пользу RAINN (Rape, Abuse and Incest National Network – «Национальную сеть по борьбе с изнасилованиями, домашним насилием и инцестом»), организацию, которую Тори помогла основать в 1994 году и которая оказывает неоценимую помощь жертвам сексуального насилия.

«А круто бы было, наверное, - подумал я, - если бы Тори почитала мои книги». Я, конечно, не ждал, что она тут же побежит и купит книгу или футболку или, чем черт не шутит, начнет смотреть наше шоу. Но, может быть, впечатления, которое я оставил, будет достаточно, чтобы она зашла в книжный магазин или хотя бы поискала мое имя в «Гугле»?

Я перелистал «Удачного вам дня!» Так, вот оно, страница 306. О нет! Посмотрите на эти слова: «Образы в ее песне становились все прекраснее, а в моей голове при этом – все более жестокими».

«Жестокие образы»? Да я психопатом каким-то кажусь! Как насчет «Фоли – хороший?» В этой книге, как ни старался, я ее не нашел. Но я точно помнил, что в «Хардкорном дневнике» она есть – ближе к концу, где я писал о подготовке к бою с Эджем. Так, вот оно, страница 341. Давай, Мик, напиши что-нибудь приятное. О нет, пожалуйста, нет! Еще хуже: «я нашел укромный уголок и раскачивался там, слушая Winter Тори Эймос – прекрасную, запоминающуюся песню, от которой у меня до сих пор бегут мурашки и возникают мысли о хардкорных побоищах, даже через тринадцать лет после того, как я впервые ее услышал в машине Макса Пэйна во время давно забытой гастрольной поездки в WCW».

«Хардкорные побоища»? Боже мой.

Не забыли, что я написал о приподнятом настроении? Которое продлилось несколько месяцев? Да, так оно и было, но с того самого момента, как я перечитал книги, это приподнятое настроение сопровождалось угрызениями совести. В первой книге я позаимствовал строчку из песни Тори Crucify: «Чувствую себя настолько виноватым, что мог бы основать новую религию». В общем-то, так оно и было. Если кто-то, где-то, как-то страдает… я уверен, что виновен в этом, по крайней мере, отчасти. Бездомные на Лонг-Айленде? Надо было посылать больше денег. Пятиклассник, которого запугали в Беллпорте? Нужно было произносить больше речей в школах. Второй срок Буша? Стоило обойти еще больше дверей и постучать.

Я не хотел войти в историю музыки как человек, испортивший песню Winter. Что, если сама Тори разлюбит эту песню из-за того, что я о ней написал? Что, если она споет «Снег подождет», и у нее прямо на сцене начнется истерика, потому что она вспомнит того здоровяка с «Кона» во фланелевой рубашке и «вареных» штанах? Эй, такое вполне может случиться.

Посмотрите, например, что произошло с I Love, песней Тома Холла о «маленьких утятах, старых пикапах, медленных поездах и дожде» (эта песня, между прочим, звучала на моей свадьбе). Ее задействовали в рекламе пива, и она теперь не только прямо призывает хорошенько нажраться на футбольном матче – она еще и превратилась в практически не завуалированную фантазию о тайном свидании с двумя близняшками.

А Мик Фоли взял самую прекрасную песню из когда-либо написанных и превратил ее в извращенную оду страданиям и мукам. Так, ладно, я, наверное, преувеличиваю, но мне действительно было не по себе, я действительно беспокоился, что подумает Тори, и я немало часов провел, раздумывая, почему такие прекрасные слова мотивируют меня на такие странные вещи.

Что такого в этой песне? Вопрос мучил меня в течение дней, недель, даже месяцев. Нет, до клинической одержимости я все-таки не дошел, но вопрос периодически всплывал в моей голове: когда я читал, вел машину, смотрел телевизор. Иногда мысль приходила как бы мимоходом, иногда – держалась в голове целый час и даже больше. Я постоянно себя спрашивал: «Что такого в этой песне?» Вопрос меня не поглотил, но очень долго откусывал маленькие кусочки от моего сознания. Можно сказать, грыз меня.

Я какое-то время думал, что все сводится к простым эмоциям. Грубо говоря, если я вскипячу все факторы в воображаемой кастрюльке, они разложатся на элементарные эмоциональные ингредиенты. Да, слушая Winter (а эту песню за шестнадцать лет я послушал несколько сотен раз), я всегда чувствую покалывание в затылке, энергичность, ни с чем не сравнимый прилив сил. Иногда во время длительных поездок я, ставя диск в магнитолу, немного нервничал: вдруг в этот раз волшебство закончится? Но нет, каждый раз я по-прежнему чувствовал тот же прилив сил, то же покалывание, волшебство никуда не девалось. Да, должно быть, это эмоции.

Но подождите, у меня такие ощущения возникают и в другие моменты. Например, от сцены в «Рокки», когда Адриан закрывает глаза, увидев, как муж упал в четырнадцатом раунде. И когда Джон Коффи оживляет мышь Дела в «Зеленой миле». И каждый год, сколько я себя помню, когда поезд с квадратными колесами, ковбой, сидящий верхом на страусе, скучный клоун Чарли-из-коробочки и остальные ребята с Острова ненужных игрушек слышат отдаленный звон колокольчиков и понимают, что герои существуют, Рудольф сдержал слово, а Санта о них не забыл. Признайтесь, эта сцена ведь и вас растрогала.

Но я, смотря «Рудольфа, красноносого оленя», никогда не думал о варварских боях с колючей проволокой. «Рокки» заставлял меня делать странноватые вещи, например, выходить на пробежку в полночь, но и он не вдохновлял меня на дикие матчи.

Меня по-настоящему цепляют многие песни; я пережил сотни минут кайфа, вызванного не Winter, в своих разъездах на машине (по моим подсчетам, я намотал не меньше миллиона миль). Я слушал некоторые из этих песен перед боями, даже перед большими платными передачами. Мне не обязательно нужна была музыка, чтобы настроиться. Тем не менее, я точно помню, что перед большими боями я слушал не только Winter, но и другие песни, вызывавшие прилив эмоций. Copperhead Road Стива Эрла, Diary of a Workingman группы Blackfoot, Danger Zone Кенни Логгинса – ладно, насчет последней песни это шутка. Но я отлично помню гитарное соло Нильса Лофгрена на концертной версии песни Брюса Спрингстина Youngstown: после него я готов был драться хоть с целым миром.

Но даже если от этого будет зависеть моя жизнь, я не вспомню, в каком городе, на каком шоу и перед боем с каким противником я слушал Youngstown. Равно как и Copperhead Road, и Diary of a Workingman. Я не знаю. Впрочем, я уверен, что если буду думать и думать, пока думалку не натру, то вспомню еще несколько песен и даже, может быть, смогу их как-то связать с определенным боем.

С Winter же все по-другому. Я помню время. Помню место. Помню шоу. Каждый проведенный прием. 8 января 1995 года, бой с колючей проволокой вместо канатов против Терри Фанка в японском Хондзё. 23 августа 1995 года, знаменитый турнир «Король смертельных боев» на стадионе «Кавасаки» в Иокогаме – день, в который я получил сорок два шва на шесть разных частей тела, ожоги второй степени и сотни колотых ран от канцелярских кнопок. 26 апреля 2004 года, мой первый бой один на один за четыре года, лучший бой моей жизни – Эдмонтон, штат Альберта, Канада. И 1 апреля 2006 года, против Эджа в Чикаго – мое любимое воспоминание о «Рестлмании», бой, который фанаты WWE выбрали боем года.

Вот и все – всего четыре боя. Да, я знаю, учитывая время, которое я посвятил этой истории (я только над первым черновиком этой главы сижу уже двадцать два часа), вы наверняка подумали, что я включал Тори Эймос перед каждым значительным боем. К тому же мне было бы очень легко солгать – в конце концов, кто узнает-то? – и добавить в список еще несколько безумных матчей. Хотя бы тот же «Ад в клетке».

Но я честно думаю, что именно то, что я так редко настраивался на бои именно с помощью Winter, делает эту песню особенной. Четыре боя из примерно двух тысяч. Но песня стала настолько неотделимой частью воспоминаний об этих четырех боях, что я просто не могу думать о них и при этом не думать о песне.

И мы снова возвращаемся к вопросу: почему именно Winter? Почему я девять лет не слушал ее перед боями? В кавалькаде сменявших друг друга машин-развалюх я включал ее регулярно. Я по-прежнему слушал Тори, по-прежнему слушал Winter, но не перед боями.

Наверное, все дело в уверенности в себе. Когда я работал в WWE на полную ставку (1996-2000), я не сомневался в своих силах. Мне, конечно, по-прежнему требовалась музыка, чтобы сосредоточиться при ведении машины, а иногда я что-то слушал и перед боями. Музыка помогала мне избавиться от депрессии.

Но Winter делала нечто большее: она отгоняла мои страхи и помогала мне поверить себя в те времена, когда я больше всего сомневался в себе.

Перед этими четырьмя боями я очень беспокоился и не был ни в чем уверен. Во всех четырех боях меня даже не «вероятно», а гарантированно ждали травмы. И во всех четырех случаях я садился в уединенном месте, медленно раскачиваясь взад-вперед, и голос, такой навязчивый и чистый, уносил меня прочь от места, где обитают мои сомнения и тревоги.

Когда ты наконец решишься? Когда будешь любить себя так же сильно, как я тебя?

Большинство слушателей считают Winter песней об отцовской любви к ребенку. Но, как мне кажется, в моем случае эти вопросы предназначались моему «внутреннему ребенку», неуверенной, испуганной части моего сознания, которая считала, что я недостаточно большой, недостаточно сильный или недостаточно умелый. Песня не заставляла меня думать о «жестоких образах» и «хардкорных побоищах» - она помогала мне поверить, что я достаточно силен, чтобы воплотить эти образы в реальность, сделать то, что, как я знал, нужно было сделать. У меня не возникало в голове новых идей, когда я слушал Winter; скорее можно сказать, что уже сформулированные идеи, которые я считал обреченными, возвращались ко мне.

Сейчас я жалею, что написал в книгах именно такие слова. Кто-то, посмотрев бои, увидит, что они действительно вышли очень жестокими. Но у меня не было намерения устроить жестокое побоище. Я просто хотел оставить отпечаток своего художественного дара на абстракционистском холсте профессионального рестлинга.

К тому же сейчас, слушая Winter, я уже вообще не думаю о боях. Я думаю о мире и о том, что можно сделать, чтобы спасти его. Честно. И каждый год 22 июля, пока я еще неплохо живу, я буду посылать чеки в RAINN на одинаковую сумму. Мы нуждаемся в людях, благодаря которым хотим стать лучше. Даже если они появляются в нашей жизни ненадолго.

Я пишу эту главу уже несколько дней, хотя по-прежнему сижу за тем же столом в дублинской гостинице. Сегодня вечером на шоу TNA я разговаривал с парой ребят про «трофейные стены», которые есть дома у каждого рестлера. Курт Энгл не смог дать точного ответа, но предположил, что потратил тысяч сорок чисто на рамки. Брат Девон сказал, что у него на «трофейной стене» около сотни фотографий.

Где-то в начале осени 2008 года я получил посылку. Посылку от Стива Вулфа, человека, позвавшего меня на «Кон». Я сразу понял, что в этой посылке, и тут же открыл ее. Да, это мои фотографии с Тори Эймос, восемь на десять, очень четкие. Мы смотрим в камеру, на обеих фотографиях она улыбается – в общем, не просто сфотографировалась, потому что так надо. Я очень рад, что Вулф обеспечил визуальное доказательство того, что встреча действительно состоялась.

Но подождите, там еще одна фотография. Моего лица там не видно, только голову, плечи и обрезанную, поношенную фланелевую рубашку. Но вот Тори там различить легко. Ее глаза напоминают веселые маленькие волшебные полумесяцы, а рот приоткрыт, словно она в момент съемки говорила. А ее руки подняты, застыв в движении. И тут я понял – это мой особенный момент. Тори только что сказала мне «Я отлично знаю, кто вы такой».

Моя жена Колетт тоже посчитала, что это отличная фотография; она сказала, что снимок очень энергичный. Позже она добавила, что именно в этот самый момент Тори Эймос наложила какое-то заклинание на ее мужа. Я обрезал фотографию до размера пять на семь, вставил в деревянную рамку и поставил на полку в рождественской комнате; она стала единственной «трофейной фотографией» в моем доме. Так, ладно, это не совсем верно: там есть еще старый журнал, на обложке которого фотография, где я переодет Санта Клаусом, и заголовок «Святой Мик». Но я клянусь, я уберу его, если это сделает мою историю правдоподобнее.

Каждый раз, когда я смотрю на эту фотографию, мой день становится чуть ярче. Иногда я подхожу к фотографии, и она в буквальном смысле вызывает у меня улыбку, помогая заново пережить одно из лучших воспоминаний в жизни – мой маленький момент «времени в бутылке».





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...