Главная Обратная связь

Дисциплины:






Глава сорок первая. МИСТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ



 

Дикая Охота

 

Максимов еще раз осмотрел публику, дефилирующую по залу. К торжественному открытию выставки они с Викой опоздали. Судя по всему, потеряли мало. Церемонию свели к минимуму, внеся необходимые коррективы: вместо обычного искусствоведческого елея собравшиеся выслушали краткий спич по поводу безвременно и неожиданно ушедшего из жизни великого мастера, струнный квартет добавил минора, исполнив что‑то классически траурное, затем все пошло по принятому в ЦДХ порядку.

Налет на столы, уставленные бутылками, как всякий налет, оказался скоротечным и результативным. Наиболее проворные уже расходились приобщаться к искусству, неся в руках пластмассовые стаканчики. Максимов отметил, что первыми откупорили бутылки шампанского. Объяснялось это не эстетством приглашенных, а недоработкой организаторов, штопоров на столах не было, и первым открыли то, что сподручнее. Но опытные посетители выставок уже достали из карманов складные ножики и прилаживались к бутылкам с «Монастырской избой», «Ркацители» и «Киндзмараули». Группа нищего вида художников образовала плотное кольцо вокруг отдельного столика с высокоградусными напитками, по нездоровому оживлению на их лицах было ясно, что возможность поправить здоровье они не упустят и делиться с теми, кому средства позволяли пить на свои, не намерены.

— Только не чокаться, — предупредил моложавый джентльмен свою спутницу, протягивая с боем добытый стаканчик.

Дама бальзаковского возраста в костюме деловой женщины пригубила, наморщив нос от ударивших шампанских газов и оставив на кромке пластмассового стаканчика алый след губ.

— Да, Мещеряков… Жаль, конечно. — Она изобразила на увядающем лице скорбь и повернулась к картинам на стене. — Жаль, что ничего не успела купить, — продолжила она таким тоном, словно проворонила выгодный контракт. — Этот жлоб Жаков ничего сегодня не продает, да?

— Конечно! — Спутник хмыкнул с видом знатока. — Повезло, ничего не скажешь. Всего два года вкладывал деньги в никому не известного мазилку из провинции — и вот тебе раз, тысяча процентов прибыли!

— Почем сейчас будут работы Муромского? — поинтересовалась дама, как спрашивают о картошке на рынке.

— Сейчас — минимум по пять тысяч. А завтра не знаю. После турне по Европе даже не берусь предположить. Уверен, Жаков уже созвонился с галерейщиками, будут искусственно вздувать цены. Так сказать, ковать железо, пока труп не остыл.

— Фу, Анатолий!

— Пардон, пока не забыли, кто такой Муромский. Пара стала сдвигаться вдоль стены, время от времени останавливаясь у картин.

— Кто такие? — спросил Максимов Вику.



— Не знаю. Не наши, это точно.

Как и на всякой тусовке, в зале перемешались званые и избранные. Последние, естественно, были в меньшинстве. Под руку с кавалерами, за руку с подругой или в гордом одиночестве проходили женщины, гордо неся отличительный знак принадлежности к Ордену Крыс — маленький бант на одежде. У некоторых это был вновь вошедший в моду шейный платок, петлей намотанный вокруг шеи, у других позолоченный бантик на лацкане. Размеры, цвета, стоимость роли не играли, главное — сам знак. Максимов, начитавшись ведьмаковской премудрости, знал, что бантик служил «внешним» символом подвязки — одного из необходимых атрибутов ведьмаковской магии и важной детали костюма ведьмы. На шабаше, где присутствуют только свои, ведьмы, не таясь, одевали вышитую золотом и серебром подвязку. И подаренная Вике при посвящении подвязка сейчас лежала в ее сумочке, а на лацкане белого пиджака красовался золотой бантик, остро постреливая бриллиантовыми искорками.

— М‑да, судя по всему, рыдать и посыпать голову пеплом здесь никто не собирается, — сделал вывод Максимов, закончив рассматривать публику.

— Еще чего! Главное не повод, а возможность показать себя, — назидательно произнесла Вика. — Ты, между прочим, абсолютно не светский человек.

— Есть такой грех, — согласился Максимов. — Они мне напоминают тропических рыбок в аквариуме. Знаешь, мода пошла в офисах такие ставить, литров на сто. Красиво, дорого, стильно. Но если опрокинуть аквариум, то будут рыбки по две сотни баксов за штуку лежать в луже, лупать глазками и хлопать ротиком, пока не помрут. Кстати, если им корм не сыпать, и в воде сдохнут тихой голодной смертью.

— Хочешь сказать, что я такая же рыбка, выращенная в тепличных условиях богатой семьи и ничего из себя вне своей среды не представляю? — Вика резко вскинула голову, глаза сверкнули злым огнем.

— Ох, характер! — Максимов незаметно ущипнул ее за бок. — Не сочти за комплимент, но из тебя будет толк в любых условиях. Можешь мне верить.

— Спасибо. — Вика наморщила носик. — Не врешь?

— Нет, — уже серьезно ответил Максимов. — Только подучиться надо.

— Ладно, сэнсэй, ловлю на слове.

Она потянула его вдоль стены. Пришлось делать вид, что разглядывают картины, дожидаясь своей очереди на поклон к Великой Крысе. Женщина с властной осанкой актрисы Ермоловой с известного портрета заняла позицию в дальнем углу зала во главе свиты из спортивного вида молодых людей.

 

Телохранители

 

Барышников с тоской осмотрел кабинет. Показалось, даже стены противятся его присутствию, давят, выжимая из незаслуженно занимаемого помещения.

Привилегией начальника побыть одному он за весь день так и не воспользовался. После исчезновения Белова как прорвало: двери закрывать было без толку, в кабинет врывались по малейшему поводу. Народ, потерявший все ориентиры из‑за неожиданных перемен в отделе, не знал, как себя вести и что же делать дальше. В самую неподходящую минуту словно вредительская рука насыпала песок в работающий на полных оборотах механизм розыска, и его, естественно, разнесло вдребезги.

«С утра начнется. Потащат на цугундер как начальника этого бардака и сдерут три шкуры за провал работы. Сами, сволочи, заигрались хуже некуда, а мне засадят по самое не балуй». — Барышников с брезгливостью отставил чашку, горький кофе уже не лез в горло.

Начальник отделения собственной безопасности оторвал глубокомысленный взгляд от бумаг на столе и удивленно уставился на Барышникова.

— Что, Михаил Семенович?

— Задница уже болит от раздумий. — Барышников скрипнул креслом. Если бы не постоянные звонки телефонов и зуммер селекторной связи, место Белова занимать не стал бы. Привычнее было сидеть в кресле у приставного столика, как раз в том, что сейчас занимал Тарасов.

— А ты напрягись. Должна же быть система в действиях Белова. Она есть, просто мы ее понять не можем.

— Хм. Если бы я хоть что‑то понимал в происходящем, я бы в президенты баллотировался. А так, извини, умом не вышел. — Барышников сунул в рот новую сигарету.

— Крутит Белов, со следа нас сбивает, — проворчал Тарасов. — Зачем он нас на Гуся навел? Какой‑то центр здоровья подкинул… По центру что‑то накопал?

— Раньше утра результата ждать без толку.

— Вот я и говорю, ложный след подбрасывает, гад.

Барышников с шумом выпустил дым, чтобы не сорваться на слова, о которых потом придется жалеть. Все хорошее, что он знал о Тарасове — что астматического вида коротышка пережил все многочисленные реорганизации и аттестации.

— Белов невиновен, — который раз за день произнес Барышников.

— Потому что тебе звонил? — бдительно прищурился Тарасов.

— Именно. Будь он хоть на каплю замазан, давно бы грохнули.

Возразить было нечего, и Тарасов вновь зашуршал бумажками. Барышников подтянул к себе лист большого формата со схемой контактов и возможных адресов Белова. Часть была помечена красными галочками, там уже побывали опера, в пяти адресах сидела засада.

— Мартышкин труд. — Барышников откинул от стола грузное тело, кресло жалобно скрипнуло.

— В каком смысле? — поднял голову Тарасов.

— В прямом, блин. За двадцать лет в органах Белов так оброс связями, что нам года не хватит их проверить. Прошли те времена, когда за пару дней можно было вычислить любого.

— У бабы он, где же еще! — авторитетно заявил Тарасов.

— Их у Игоря Ивановича было столько, что нам вдвоем за век не перетрахать. И все, кого я знаю, его любили. Соответственно, ни за что его не сдадут. Еще передачи носить будут, поверь моему слову.

— М‑да, не скучаете вы здесь, — с затаенной завистью вздохнул Тарасов, а Барышников понял, что невольно накаркал проверку отдела по линии собственной безопасности.

В дверь постучали, тут же задергалась ручка, из коридора кто‑то активно пытался ворваться в кабинет.

— Ты их приучи без звонка не входить. Лениво, что ли, по телефону звякнуть, а потом уже в дверь молотить. — Тарасов захлопнул папку.

Барышников раздавил окурок в пепельнице и лишь после этого пошел открывать.

Авдеев не успел открыть рот и осекся, увидев Тарасова.

— Что тебе, Cepera? — Барышников не собирался пускать молодого сотрудника в кабинет, загородил дорогу.

— Мы ее нашли, Михаил Семенович. Чисто случайно. Один опер из наружки работал в свободном полете на Октябрьской. Зацепил ее в метро и довел до Дома художника.

— Она еще там?

— Ага. Опер ее держит на контроле.

— В машину. Я спущусь через минуту. Барышников вернулся к столу, смел бумаги, бросил в сейф.

— Ты куда, Михаил Семенович?

— Слышал же, в ЦДХ. — Барышников перебросил через руку пиджак.

— А что за баба?

Барышников пожевал губами, дождался, пока напряг внутри минует матерный уровень, и ровным голосом выдал:

— По этой линии я отчитываюсь перед Подседерцевым. Есть вопросы, звони в СБП.

По нездоровой белизне, выступившей на впалых щеках Тарасова, Барышников понял, что звонка не будет, а вот проверки отделу теперь не миновать.

 

Лилит

 

Съемочная группа зажала Жакова в дальнем углу галереи так, чтобы в кадр не попали развеселившаяся от выпитого компания непризнанных талантов и прохаживающиеся со стаканчиками в руках более благородные ценители прекрасного, суетливо норовящие засветиться на таком значительном мероприятии, как скандальная выставка Муромского.

Жаков щурился на слепящий свет камеры, старательно говорил в объектив, словно зная, что каждое его слово будет должным образом воспринято зрителями фильма. Лилит решила дотерпеть до конца интервью, судя по нарастающим трагическим ноткам в голосе Жакова, дело шло к финалу, осталось только с должным пафосом упомянуть смерть Муромского.

— Мистический реализм. Да, именно так я определил бы творческую концепцию Муромского. Даром творца, незаурядного и самобытного художника он создал мир, так похожий на наш и в то же время такой иной. В мистической реальности Муромского осталось место рыцарям и магам, проклятым королям и заколдованным красавицам, звероподобным людям и богам, принявшим облик зверей. Это мир, где тела красочней и красноречивей любых слов. Порой мне кажется, глядя на его картины, что это мир, могучий в своей первородной языческой силе, мир, еще не услышавший Слово. Это мир великой тайны, разгадать которую вне нашей власти. Жаков эффектным жестом поправил седую прядь. — И такая же тайна — смерть Муромского. Он ушел неожиданно и необратимо, как уходят герои, выполнившие свое предназначение. Нам еще предстоит полностью осознать утрату, которую понес мир искусства. Ушел еще один художник, знавший ответ на извечное: «Кто мы, откуда и куда идем?» Но он нам оставил картины, бесценные свидетельства существования иной, мистической реальности. Кто знает, какие тайны зашифрованы на его холстах?

Он достал белоснежный платок, промокнул испарину на высоком лбу. Оператор верно понял знак и выключил камеру.

Лилит подошла к Жакову, он все еще щурил глаза, ослепленные ярким софитом.

— Прекрасно сказано, Лев Давидович.

— Ай, прекрати, сплошная импровизация. — Он осторожно промокнул уголки слезящихся глаз. — Кажется, за это надо благодарить тебя?

Лилит усмехнулась, пригубила вино из стаканчика.

— Считайте, что это мой подарок. За все хорошее, что вы для меня сделали.

— Не находишь, что чрезмерно щедрый подарок?

— А вы разве не слышали, что дар — это привилегия королей? Только тот, кому принадлежит все, может смело дарить, зная, что у него не убудет. Остальные просто обмениваются, боясь прогадать.

Лев Давидович незаметно стрельнул взглядом в толпу. Раньше никто и никогда не решился бы нарушить его приватную беседу, но времена смутные, слишком уж перемешались званые с избранными. Он взял Лилит за руку, притянул ближе к себе. Лилит была почти на голову выше, пришлось смотреть снизу вверх. Но Жаков не стеснялся своего роста. За пятьдесят лет невидимой власти он привык, что люди вынужденно склоняют головы, ловя каждое его слово.

— Не знаки на теле, а именно то, что ты абсолютно не похожа на других, убедили меня, Лилит, — понизив голос, произнес он.

— А что по этому поводу думает Великая Крыса?

— Пусть тебя это не тревожит. Она думает так, как я считаю нужным.

— И когда я займу ее место?

— Сегодня в полночь.

— В Шереметьеве стоит частный самолет. Мое имя уже включено в список пассажиров?

— Безусловно, Лилит. Вылет в шесть утра. Постарайся не опоздать.

Лилит сделала маленький глоток. Когда оторвала край стаканчика от губ, на них играла улыбка победительницы.

 

Дикая Охота

 

Максимов не стесняясь разглядывал женщин. Легкие одежды почти не скрывали прелестей и недостатков фигур. Он то и дело переводил взгляд с тел на картины в поисках портретного сходства. Уже опознал десяток моделей Муромского. Многие, в большинстве молодые, особенно и не таились. Старались держаться поближе к картинам, на которых, сохраняя инкогнито под звериной маской, красовалась их нагота. Максимов с удовольствием отметил, что не одинок в своих поисках, в зале уже вовсю шла игра в «маска, я тебя знаю».

«Замочили Муромского не со зла, а из осторожности», — еще раз повторил Максимов. Посмотрел на картину, у которой занял наблюдательный пост. Едва различимая в багровом полумраке, — Лилит тянула к свету кубок Мертвой головы. Пока никого, кто мог бы стать моделью для картины, в зале не вычислил.

— Кто это там интервью дает? — Максимов указал глазами на дальний угол, где только что погас софит видеокамеры.

— Жаков. Хозяин этой галереи. — Вика, как светская женщина, сплетничала, не глядя на жертву. — Начинал давно с фарцовки иконами. Потом гнал за бугор гениев с «бульдозерных» выставок. Когда открыли границы, одним из первых наладил экспорт наших модернистов на Запад. Вывозили целыми группами под видом приглашения в творческую командировку. Ребята на деньги благотворительных фондов целый месяц пили портвейн и писали картины в пустующих пансионатах. Все на халяву, даже жену можно было взять с собой. В виде платы оставлял одну из написанных картин по выбору организаторов поездки. Сам понимаешь, что отбиралось самое ценное. Потом мода на русских сошла, и Жаков вложил капитал в классику. Сейчас торгует Репиным, Серовым и прочими. Галерея — всего лишь прикрытие.

— Значит, это ему так с Муромским подфартило? — Максимов внимательнее осмотрел невысокого полнеющего человека. — Благородный мафиози, — оценил Максимов. — Представишь?

— С ума сошел! Это же Черный человек. Сочтет нужным, сам подойдет.

Максимов пришел к выводу, что этот человек, одетый во все черное, вполне может обеспечивать порядок в таком сложном женском коллективе, каким был Орден Крыс. И прикрытие себе создал идеальное.

— А кто рядом с ним? В джинсовой рубашке навыпуск.

— Не знаю. — Вика, как это умеют только женщины, одним взглядом оценила девушку, чей демократический вид явно контрастировал с туалетами избранной части публики. — Приблудилась откуда‑то. Журналисточка.

— Понятно. Документирует для потомков переход Муромского в Нижний мир. Жаков мог на такое денег дать?

— Само собой. Лев Давидович на рекламу никогда не скупился.

Максимов умел чувствовать чужой взгляд. Словно в щеку подуло горячим воздухом. Он насторожился, стараясь ничем не выдать себя, плавно повернулся. И встретился взглядом с женщиной, одиноко стоящей у стола с пустыми бутылками и остатками нехитрой снеди. Она курила длинную сигарету, элегантно стряхивая пепел в стаканчик.

«Центр нетрадиционной медицины. Елена», — моментально вспомнил Максимов.

Елена Хальзина перевела взгляд на Вику, осмотрела с ног до головы, печально усмехнулась и повернулась спиной.

— Извини, я на секунду, — пробормотал Максимов, отпустив локоть Вики.

Сделал лишь три шага по направлению к Елене, как накатило…

…Слезы душили, жесткой рукой терзали горло, а наружу все не шли. Веки жгло от сухости, она подумала, что если еще секунду не будет слез, завоет от боли на все кафе, плевать, что станет некрасивой, достойной лишь брезгливой жалости, сил терпеть пытку уже не оставалось.

— Он мне нужен. — Мужчина вновь положил ладонь на ее руку. Но уже иначе. Требовательно и жестко. — Лена, не мне тебе объяснять, когда нам что‑то надо, мы получаем, чего бы это нам ни стоило.

— Да, только платить приходится другим, — с вызовом прошептала она.

Мужчина заставил себя разозлиться и не стал этого скрывать:

— Для начала скажу, что будет с тобой. — Он сжал ее кисть. — Мы поедем в управление, и там с тебя снимут показания. Под подписку о неразглашении. Потом на твоего друга, а он ведь твой друг, обрушат всю мощь розыска. Через несколько часов его найдут даже под землей. Но показания он будет давать в условиях полной изоляции. Где и останется на неопределенный срок. Спасибо он тебе за это обязательно скажет!

— Почему такая паника, Игорь? — — Она поморщилась, попыталась освободить руку, но он не отпустил.

— Установочные и характеризующие данные, — отчеканил мужчина. — Если забыла, напоминаю: фамилия, имя, отчество, адрес, род занятий и, главное, на чем его можно взять.

Он отпустил ее руку. Лена, поморщившись, растерла кисть, словно стирая следы его пальцев…

Лена повернулась, с удивлением уставилась на приближающегося Максимова. Поморщившись, растерла кисть, словно стирая следы чьих‑то пальцев.

А Максимов понял, что опоздал. Рядом с Еленой уже стоял коренастый мужчина в помятом пиджаке.

 

Телохранители

 

Барышников оглядел беспорядок на столе, оставленный эстетами. В одной из бутылок осталось на три пальца коньяка. Барышников недолго думая перелил до последней капли в пластиковый стакан с алым следом губ на ободке. Выдохнул, одним глотком отправил Коньяк в глотку. Поморщился, блаженно прищурив глаза старого матерого кота.

— Без ста грамм искусство не понять. Рисуют алкоголики, и смотреть картины, стало быть, надо в адекватном состоянии.

Елена вздрогнула от неожиданности, смерила Барышникова презрительным взглядом.

— Знаю, знаю. Фасон костюмчика у меня не тот, морда пролетарская. Дух такой, что даже одеколон не перебивает. — Барышников сунул в рот пластинку жвачки. — А все потому, что сплю в кабинете и который день на нервах. Откуда же взяться приятному запаху?

— Послушайте, вы… — Елену передернуло.

— Нет, это вы меня послушайте, гражданка Хальзина. Я друг Игоря Белова и вам зла не желаю.

— Какое я имею отношение к Белову?

— Тише, Елена, тише. Не надо привлекать к нам внимание. — Барышников повернулся на каблуках и как радаром прошелся взглядом по залу. — Удостоверение я вам покажу. Но не здесь, а на улице. Куда мы незамедлительно и дружно проследуем.

— Слушайте, я полдня давала показания ублюдкам вроде вас. — Лена трясущимися руками пыталась прикурить длинную сигарету.

Барышников чиркнул зажигалкой, поднес огонек к дрожащему кончику сигареты. Лена затянулась, выдохнула дым в лицо Барышникову:

— Оставьте меня в покое. Слышите, вы! Меня не арестовали, даже подписки о невыезде не брали. Так имею я право провести вечер среди симпатичных мне людей?

— Имеете. Конечно, имеете. — Барышников отыскал еще одну бутылку, наметанным глазом определил, что осталось аккурат на одну порцию. В сомнении пожевал губами, потом вылил остатки в свой стаканчик. — Пить не умеют, а берутся, — проворчал он, болтая коричневую жидкость в стакане. — Народ здесь, спору нет, приличнее нашего брата. Симпатичный народ. Вы по приглашению прошли или билетик пришлось брать?

— Вот вы, как всегда, по удостоверению прошли. Искусствоведа в штатском, уколола Елена.

— По приглашению? — повторил вопрос Барышников, не отрывая взгляда от содержимого стаканчика.

— Да!

— Так я и думал. М‑да, симпатичный народ. Элитарная, так сказать, публика. — Барышников поднес стакан ко рту, задержал руки и спросил: — Не Маргарита ли Ашотовна приглашение подарила?

— Да. А откуда вы…

— Догадался, когда вас здесь увидел. Приглашение мы и у Маргариты нашли. Только не придет она. — Барышников вылил в рот коньяк, подержал немного, сглотнул, не поморщившись.

— Почему не придет? — Лена уронила пепел на пол — Не сможет. — Барышников бросил в рот еще одну пластинку, зажевал, распространяя вокруг себя мятный запах. — Вы уже, конечно, в курсе, что Мещеряков погиб. А как, знаете? Научно выражаясь, смерть в результате асфиксии. То есть удушения. Многочисленные колотые раны не в счет. Вам по секрету скажу, кастрировали Мещерякова и недрогнувшей рукой затолкнули это самое ему в горло. И сделал это кто‑то из этих симпатичных людей, потому что Мещеряков ему дверь открыл и в ванную к себе впустил. — Барышников оценил произведенный эффект. Перекатил языком комок жвачки и добавил: — А Маргариту Ашотовну в понедельник вечером кто‑то сжег живьем в подвале на даче в Немчиновке. Так что не ждите, не придет она. А нам отсюда сам бог велел рвать когти. — Он взял Лену за руку. Белов очень беспокоится о вас, поэтому послал меня.

— Как Игорь? — выдохнула Лена, судорожно сжав пальцы Барышникова.

— Нормально. — Барышников испытующе посмотрел Елене в глаза. — Пойдемте, Лена. Нечего вам здесь делать. Не стоит искушать судьбу.

Выводя ее из зала, Барышников оглянулся. Их уход не произвел на оставшихся никакого впечатления. Большая часть публики, отметившись на мероприятии, уже спешила покинуть выставку. Оставались только закоренелые тусовщики да случайные посетители, забредшие из других залов, привлеченные праздничной суетой и ярким светом софитов.

 

Дикая Охота

 

Максимов проводил взглядом Елену и ее конторского вида спутника, резко развернулся.

Вика была занята беседой с седовласым господином в элегантном черном костюме.

— Я же говорила, братья художники уже все вылакали. — Она пришла на помощь Максимову, избавив его от оправданий. — Позвольте представить, Лев Давидович, это Максим. Мой верный рыцарь.

— Очень приятно. — Максимов вежливо пожал протянутую ему руку.

Жаков острым взглядом осмотрел его с головы до ног.

— Как вам выставка, Максим? — светским тоном спросил он.

— Если не учитывать печального повода, то просто прекрасно. — Максимов спрятал улыбку. — Неожиданно, свежо, я бы даже сказал, смело. И главное, великолепное знание натуры.

Умные глаза Жакова стали теплее, завуалированную шутку он явно оценил. Кто знает, сколько раз ему приходилось выслушивать подобный набор истрепанных фраз, каждый раз произносимых с разной степенью апломба.

— Кстати, это одна из первых работ, что я купил у Мещерякова. — Он театральным жестом повел холеной рукой в сторону картины на стене. — Смешно сказать, тогда она обошлась мне в две сотни долларов.

Максимов всмотрелся в холст. Своеобразный перепев «Данаи». В раннем периоде Муромский еще не напяливал на моделей звериные морды. Девушка, естественно, как все у Муромского, обнаженная, полулежала на смятой постели. Ракурс был такой, что зрителю казалось, что именно он стоит в изножье кровати и смотрит сверху вниз на закрывающуюся от него рукой девушку. Самым странным, кроме тени невидимого человека, упавшей на постель, было выражение лица девушки. В расширенных глазах медленно закипал огонь, а полураскрытые губы были готовы расплыться в сладострастной улыбке. «Искушение», — прочитал Максимов на полоске бумаги под картиной. Сопоставив рогатую голову тени и амулет в виде пентаграммы на шее девушки, быстро разгадал нехитрый ребус.

— Впечатляет, — произнесен. — Только есть одно «но», которое следовало бы знать автору, коль скоро он взялся за такой сюжет.

— И что именно? — неподдельно заинтересовался Жаков.

— Дьявол никого не искушает. Он лишь позволяет человеку быть самим собой. Иногда одного этого достаточно, чтобы распахнулась бездна.

Взгляд Жакова после слов Максимова сделался тяжелым, пронизывающим. Максимов не без труда выдержал его.

— За тебя можно только порадоваться, девочка. — Лев Давидович повернулся, мягкой рукой потрепал Вику по щеке. — Ты наконец нашла того, кого тебе не хватало.

Он протянул руку Максимову.

— Буду рад видеть вас еще раз.

Отвесив полный достоинства поклон, Жаков удалился.

Вика подхватила Максимова под локоть, встала на цыпочки, чмокнула в щеку.

— Макс, ты был неподражаем!

— В каком смысле?

— Глупый, сам Черный человек пригласил тебя на праздник.

Максимов проследил, куда направился Жаков. Сквозь поредевшую толпу было отлично видно, что сбоку к приземистой фигуре Жакова пристроилась другая гибкая и мощная фигура мастера рукопашного боя.

— Кто это рядом с Жаковым? — спросил он.

— А телохранитель, наверное. Зовут Ханом. Больше о нем ничего не знаю, ответила Вика.

«Ох и будет сегодня праздник! Только успевай выносить трупы»,‑подумал Максимов.

Было что‑то противоестественное в том, что обостренное чутье на смертельную опасность ожило именно здесь и сейчас, в выставочном зале среди благородного вида публики. Но опыт подсказывал, смерть сама выбирает момент и место и умирать приходится в самых не приспособленных для этого местах. Повинуясь вековому инстинкту, обнял Вику за талию, прижал к себе.

 

Телохранители

 

Барышников усадил Елену на заднее сиденье, захлопнул дверцу. То ли от громкого звука, то ли по какой‑то другой причине, шок у Елены, благодаря которому ее удалось вывести из зала, как манекен, без лишнего шума, неожиданно сменился истерикой, слезы хлынули, как прорвало плотину.

— Вот, блин, началось! — проворчал Барышников. Прислонился задом к капоту, достал сигарету.

— Дай огоньку, молодой!

Авдеев расторопно поднес зажигалку.

— Михаил Семенович, может, того… — Он указал на воющую в салоне «Волги» Елену. — «Момент истины» устроим?

— Расслабься, Сережа. — Барышников тяжело заворочал челюстями, перемалывая жвачку.

— Колоть ее надо, пока теплая, — не унялся Авдеев.

— Своих баб коли. А эту оставь в покое. — Барышников глубоко затянулся. И вообще наша работа — собачья. Отработал команду «апорт», принес в зубах, что просили, выплюнь и иди в будку спать.

Под балюстрадой Дома художника замаячил пожилой человек, всем своим видом демонстрируя нетерпение. Посторонний наблюдатель решил бы, что мается человек из‑за опоздавшей подруги. Барышников знал, что это опер из наружки, профессионально четко вычисливший Елену Хальзину, теперь он прозрачно намекал, что пора и честь знать, рабочий день кончился.

Барышников прищурился на сахарно‑белое здание, увенчанное рекламным щитом фирмы «Липтон». В зале он успел «сфотографировать» профессионально цепкой памятью несколько лиц. Чутье опера, распутавшего не один клубок, подсказывало, что не мешало бы навесить «хвост» Насте Ладыгиной, давней знакомой Белова. Права такие были, не зря от Белова унаследовал должность руководителя оперативно— следственной бригады. Но опыт и то же чутье подсказывали, что ничего из частного расследования не выйдет. Сценарий розыска уже утвержден на самом верху, и оспаривать его, а тем более вносить изменения мог только безумец. Если у Белова свои счеты с Подседерцевым, то лезть в их драку без толку, решил Барышников: не раз убеждался: в склоках, бушевавших внутри родной конторы, правых нет, есть только пострадавшие.

Он демонстративно вскинул руку, посмотрев на часы, потом небрежно махнул, дав сигнал оперу, что рабочий день окончен.

— Пусть Подседерцев сам расхлебывает, — пробормотал Барышников. Последний раз затянулся, спалив сигарету до фильтра. Далеко стрельнул окурком. — Поехали в управление.

 

 





sdamzavas.net - 2022 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...