Главная Обратная связь

Дисциплины:






Глава XIII О ХОДЕ ВЕЛИКОГО ЭКСПЕРИМЕНТА И НЕМНОГО О НАШИХ ДРУЗЬЯХ, С КОТОРЫМИ МЫ РАССТАЛИСЬ В ПАРИЖЕ И НАЧАЛИ БЕСПОКОИТЬСЯ, ЧТО ОТ НИХ НЕТ ВЕСТЕЙ 4 страница



Внезапно перед ее мысленным взором на миг возникла легендарная магнитная скала, притягивавшая к себе корабли с такой силой, что их железные скрепы вырывались из пазов, деревянные части распадались, и весь корабль превращался в груду обломков. Но это длилось только одно мгновение; души стали приближаться к ней; Она уже различала оттенки отбрасываемых ими лучей. А затем убедилась, что в сад к ней проникали лишь те, которые обладали лунной природой. Остальным приходилось поворачивать назад, и Лиза чувствовала, как при этом их охватывает дрожь недоумения, как будто такое случалось с ними впервые.

И вот она уже стоит вместе с Артемидой на Лунной террасе, рассматривая лежащее в «люльке» тело Лизы Ла Джуффриа. Да, теперь она понимала, насколько мертво это физическое тело; оно было так же мертво, как и сама «люлька», оно не было реальным. Все материальные вещи вокруг были нереальны, это были оболочки, не имевшие никакого значения, геометрические абстракции наподобие тех, о которых ей рассказывал Саймон Ифф во время их первой встречи. И все-таки это тело отличалось от других тел и теней: на нем сосредотачивалось действие некоего электрического феномена (она не могла подобрать для него другого слова). Длинный узкий конус яркого белого света был направлен прямо на нее. Она видела лишь его вершину, но инстинктивно догадывалась, что в его основании находилось Солнце. Вокруг конуса играли и плясали странные существа, увитые виноградными листьями; в руках они держали изображения всевозможных вещей — игрушек, домов, кукол, пароходов, полей и лесов, солдатиков в разноцветных мундирах, маленьких адвокатов в париках и мантиях, и еще множество других кусочков обыденной жизни.

Войдя в полосу света, отбрасываемую конусом, души принимали человеческий облик, и Илиэль с величайшим удивлением узнавала в них многих великих представителей своей расы.

Пространство, в котором являлись эти видения, очевидно обладало необыкновенными свойствами. Судя по всему, два и даже несколько существ могли в нем занимать одно и то же место одновременно, не смешиваясь друг с другом при этом; для того, чтобы различить одно из этих существ, следовало лишь сосредоточить на нем внимание, и оно становилось ясно видно; другие же как-бы отступали на второй план, оставаясь тем не менее на своем месте.

У большинства лиц имелся маленький придаток, нечто вроде полупрозрачного кольца из тумана, паривший над ними как будто без определенной цели. Некоторые кольца были плотнее других, и казалось, будто они отбрасывают более или менее различимую тень, напоминая о деяниях прежней личности. Вглядываясь в такие лица, вспоминала потом Лиза, она каким-то образом та навала многое о чертах характера этих людей, о ходе в прежней жизни, правда, опять-таки лишь через образы или символы. Так, она видела несчастного Максимилиана, императора Мексики — хрупкую натуру, попавшего в слишком агрессивную среду. Он погиб не сумев совладать со своею собственной тенью, и теперь, казалось, боялся как остаться там, где пребывал, так и войти в конус.



С меньшим страхом, но, пожалуй, с еще большими сомнениями и нерешительностью перед Илиэль предстал генерал Буланже, то пришпоривавший своего белого коня, направляя его к конусу, то вдруг снова останавливавшийся на полдороге. За ним следовала грациозная девичья фигурка (Жорж Санд), окруженная разноцветными, переливающимися волнами музыки; было видно, впрочем, что волны не исходили от нее, а лишь преломлялись и усиливались ею. Источником же их был мужчина небольшого роста (Шопен), с бледным лицом; однако его собственное излучение было далеко не таким ярким, сильным и энергичным.

Все они уступили место личности, в высшей загадочной (Джозеф Смит). Лицо его было скорее незначительным, фигура тоже; однако его проекции, распространялись по всему небосводу. Они также были окутаны дымкой, которую Илиэль для себя инстинктивно определила как «малярийную»; ей показалось, что видит перед собой широкую, но мутную реку, тек среди болот. Потом она заметила, что из головы у него точно голуби, вылетают фантомы. Они не были ни краснокожими индейцами, ни израильтянами, однако в них было что-то от тех и других. Они клубились, точно пар, над головой этого маленького человека. В поднятой руке он держал книгу. Книгу охраняла могучая фигура ангела с необычайно строгим, даже злым лицом; однако из рук его, словно из рога изобилия, сыпались всевозможные блага: дети, зерно, золото. Целая толпа принимала эти дары; над нею же и вокруг нее парили символические фигуры Изгнания, Казни и всяческих преследований, звучал издевательский хохот торжествующих врагов. Все это очевидно угнетало маленького человека, ибо тоже было порождено им самим; Илиэль подумала, что он ищет новой инкарнации, чтобы забыть о своих творениях. Однако свет, струившийся из его глаз, был так благороден и чист, излучал такую магнетическую силу, что, возможно, он и сумел бы использовать новое воплощение, чтобы исправить свои прежние ошибки. Затем се внимание привлекла фигура, не менее благородная и еще более удивительная (Людовик II Баварский'). Видно было, что это король, и глаза его горели энтузиазмом, граничившим с безумием. Его творения были, подобно предыдущим, столь же отчаянно-смелы; контуры их образов были зыбки. Однако удивительная чистота и необыденность помыслов, составлявших их суть, с лихвой компенсировали эту зыбкость. Это была настоящая феерия. И все же Илиэль чувствовала, что феерия так и осталась несбыточной мечтой.

Последней в этой компании взору Илиэль явилась женщина — гордая, красивая, меланхоличная (Мария-Антуанетта). Лицо ее озарял свет ума и благородства, однако горло пересекала тонкая красная линия, а глаза были полны ужаса. Вокруг нее вились дымчатые облачка крови. Этих действующих лиц сменили другие, чей парад был еще более впечатляющим. Их было много, и здесь не только сами личности, но и все их проекции и творения обладали четкими контурами и светились ровно и ярко; это был мир подлинного Творчества, а не игра пустых мечтаний и зыбких Творений.

Первым явился муж «с челом опаленным и кровью покрытым» (Байрон), статный, красивый, но с поврежденной ногой; сильный, как Геракл, невысокого роста, но зато одержимый высокой идеей. Его появление сопровождалось шумом и грохотом, как падение могучего водопада, и вслед за ним шествовало множество героев и героинь, почти столь же реальных, как он сам. Космические волны вокруг них бурлили, точно во время шторма море, и то тут то там возникали молнии, гром и таинственные пещеры.

За ним пришел другой, во многом схожий с ним, не менее неистовый; вместо музыки его окружали лучи розоватого света, нежного и гармоничного; руки сложены на груди, голова склонена. Ясно было, что для него этот акт представляет собой величайшее таинство.

Ему вослед появился человек-парадокс, объединяющий в себе бессмысленную жестокость и необычайную мягкость (Лев Толстой). То в войне, то в мире с самим собой, в своем восторженном гневе он населил Пространство тысячами блестящих, впечатляющих образов. Они были реальнее, чем у других, ибо он постоянно подпитывал их своею кровью. Варварская дикость и возвышенный гений, безжалостное насилие и абсолютно серая незаметность, красота, безумие, святость и сердечная дружба — эти образы следовали за ним, щедро делясь полнотой своей жизни, и их излучение было возвышенным и страстным.

После него явилась сущность, вся сотканная из музыки — мощная, мятущаяся, мистическая и охваченная предельной меланхолией (Чайковский). Окружавшие его волны звуков напоминали о пиниях в далеком лесу о ветре, вздымающем снежную пыль над зимней степью само же лицо его было исполнено спокойного величия оттенком сострадания.

Ее сменил ухмыляющийся, суетливый карлик, похожий на обезьяну (Киплинг). Свиту же его составляли люди всех рас и эпох — невозмутимые индейцы, темпераментные малайцы, и еще афганцы и сикхи, гордые норманны, нерешительные саксонцы и несметное количество женщин. Каждая из них слишком самолюбива, решила Илиэль, чтобы быть чьем-то женщиной. Тем более, что создавший их мужчина был и сам самолюбив настолько, что это исказило его образ. И вот появилось удивительное существо — почти бог, подумала Илиэль (Гексли40). Ибо его сопровождала масса костей и прочих человеческих останков, постоянно менявшихся местами, складываясь во все новые и все более прекрасные формы, соревновавшиеся в величественности. На челе его читалась неизъяснимая радость о единстве всех вещей, в самих же вещах — радость о том, что есть кто-то, знающий об этом единстве. Ибо в своем стремлении к единству они были ненасытны, как сама Смерть; и Илиэль чувствовала, что каждая унция могучей силы этого человека была направлена на приобретение все нового знания о единстве Природы.

Последним в этой когорте, из которой мы описываем лишь некоторых, появился величайший из всех них (Блейк) — Лицо его выражало резкость и неистовость; однако черты его были смягчены светом прекрасных глаз, и нежная вуаль покоя, точно облако, покрывала его уста, чтобы их громогласный глагол не поразил человеческого слуха. Этот гений был столь необычен, что образ его заполнял собой все небо; и фигуры, сопровождавшие его, все выглядели божествами, во всем превосходящими человека. И все же они были людьми, но людьми столь самобытными и внушительными, что Илиэль чуть было не поддалась их обаянию. На самого их творца она боялась даже взглянуть. Он обладал даром представлять каждую вещь в масштабе, в тысячу раз большем действительного. Одно лишь слово донеслось до нее из его уст; это был зов, обращенный к предмету любви: «Тигр! Тигр!» Однако Тигр, рыскавший средь небесного сада, был так велик, что на кончиках его когтей как раз умещались звезды. Он улыбался при этом, и от его улыбки миллионы детей расцветали перед ним, точно миллионы Цветов. Завидя Илиэль, этот человек ускорил свое движение, направляясь к ней; было ясно, что сущность Великого Эксперимента сразу стала ясна ему.

Но стоило душам, составлявшим эту когорту бессмертных, коснуться конуса, как их отбрасывало какой-то неведомой силой, точно это были капли дождя, попавшие на винт пропеллера.

Острие конуса было из чистого серебра. Белое и блестящее, по форме оно напоминало щит и выглядело раскаленным, а вибрация, пульсировавшая в нем, казалась Илиэль его неотъемлемой принадлежностью. Решая что это как-то связано с окружающим ее магическим кругом, она ощутила боль и раздражение оттого, что ей не позволено было самой выбрать кого-то, будь то Шопена или Поля Верлена.

Меж тем на лице Артемиды появилось выражение торжества. Последняя из душ растворилась в темноте небес. Людям был предоставлен шанс, и они промахнулись.

Значит, в этот раз им не судьба. Теперь ее черед. Ей самой тоже не судьба; но ее право — дать шанс своим. И новые духи, сочтенные достойными принять участие в этой странной охоте, понеслись навстречу Илиэль.

Их были легионы, одетых в серебристые доспехи, подобно валькириям, или в белые хитоны, как жрицы с волосами, тесно уложенными вокруг лба; а вот и Лесной царь со своим воинством, и Дикая охота — курки взведены, глаза горят; вот и эльфы, грациозные и нежные, как малые дети. В их строй вклинился было Черный отряд ведьм — скрюченных, сморщенных, но вид сверкающего конуса поверг их в такой ужас, что они сразу же обратились в бегство. Были и сущности, походившие облик на животных; но конус не привлек их, и они удалились в пустоту, из которой вышли, будто не заметив его. Остались лишь высшие существа, подобные человеку; однако при виде конуса и они казались растерянными. В недоумении переводили они взгляд со своей повелительницы Артемиды на конус и обратно. Илиэль отчетливо ощущала их мысли: точно дети, они спрашивали богиню: «Куда ты привела нас? Это же опасно! Зачем ты вызвала нас сюда? Ты уверена, что этот конус не причинит нам вреда?»

Илиэль поняла. Те, первые души уже знали, что значит воплощаться, они уже побывали в образе и подобии Космоса, познали Любовь и Смерть; они уже приносили эту жертву, а некоторые и неоднократно; это были, так сказать, души-ветераны, желавшие лишь одного — вернуться в родные окопы. Эти же существовали пока лишь условно; они еще не побывали в человеческом теле и не знали, что для роста необходимо слияние двух душ, Смерть обеих, без которой не может воплотиться третья, и возрождение обеих в новом, просветленном виде, когда тленное становится нетленным. Для этих душ инкарнация и была Смертью: они еще не знали, что путь к Жизни лежит через Смерть. Они не были готовы пройти это Великое Испытание.

Так они и стояли рядами вдоль сверкающего конуса — недоумевая, сомневаясь, падая духом. И тут появилось новое существо — крупнее других, печальнее лицом и милее видом; хитон ее был рван и запачкан, казалось, пятнами краски. Артемида, отступив назад, выразила свое недовольство.

Впервые за все время богиня заговорила.

— Как твое имя? — холодно осведомилась она.

— Малка из рода Держащих Серп.

— В чем ты провинилась?

— Я полюбила смертного.

Артемида выразила еще большее недовольство.

— Но ведь ты тоже! — воскликнула Малка.

— Я призвала моего смертного возлюбленного к себе, не смешивая его жизнь с моею; я невинна перед Паном!

— Я тоже! Ибо тот, кого я любила, мертв. Он был поэт (Китс), любивший тебя превыше всех женщин, «и, наверно, царицу-луну окружают звездочки-феи»: так вот, я одна из этих фей. Я любила его, а он любил тебя. Но он умер в городе Марса и Волчицы прежде, чем я успела привлечь его внимание. Прибыла же я сюда ради жертвы. Я устала созерцать прекрасную бледность Лавуны; хочу отыскать его, пусть даже ценой смерти! Я иду. Слава тебе, и прощай!

Вскинув руку в последнем жесте отчаяния, она двинулась к конусу. Не торопясь, чтобы ее решение не выглядело поспешным, она склонилась над конусом, почти касаясь его грудью — и в страстном порыве, очевидно желая одним ударом положить конец всему, бросилась прямо на острие В тот же миг Илиэль лишилась чувств. Она успела понять, что случилось нечто важное, возможно даже красное, но ее мозг был уже не в силах воспринять этого Единственное, что сохранила ее память перед тем, как угаснуть, был вид рядов лунного воинства Артемиды! расстроенных потерей члена, да клочья легкого голого тумана, таявшие в конусе — все, что осталось от бедной Малки. Она как бы вобрала в себя все вызванные магами силы Космоса, чтобы в последнем жертвенном рывке вовлечь их в процесс материализации.

Кроме тех качеств, которые есть у человека, у было еще одно, ему не знакомое, и именно до уравновесить, а точнее, одолеть человеческую наследственность трудная задача! Она так или иначе стала чужой в человеческом мире — существо без расовой памяти, на каждом шагу совершающее ошибки, видящее жизнь лишь с одной стороны. Для того, кто на свой страх и риск, без поддержки Высших сил, решается на такое, это более чем небезопасно. В том то и состояла задача Сирила Грея чтобы оградить ее от агрессии окружающего мира, помочь ей стать истинным проводником тех сил, которые она сама, будучи порождением Космоса, умела повелевать, когда была звездочкой-феей в свете царицы-луны.

Придя будить Илиэль, сестра Клара нашла ее все ещё в обмороке. Девушки отнесли ее в комнату. Пришла в себя она только к полудню.

Возле ее постели сидел Сирил Грей. К удивлен Илиэль, он был одет в цивильный костюм элегантного покроя цвета лаванды.

— Ты уже читала газеты? — спросил он самым непринужденным тоном. — Неаполитанские энтомологи поймали редкую бабочку Шедбаршамот Шартатан, вид Малка бе Таршишим ве-Руахат а-Шехалим! (Букв.: Демон разгрома богослужений, (вид) Царица Топазов и Духов [всяких])

— Что за чушь, Сирил! — вяло отозвалась Илиэль, не совсем уверенная, что это не сон.

— Все точно, я тебя уверяю, моя дорогая! Сачок сработал. Бабочка поймана!

— Ах, да, верно, — вспомнила она наконец. — Но откуда ты знаешь?

— Посмотри, и увидишь! — воскликнул он. — Напряги свои моз… Я хотел сказать, свои органы чувств. Вот, взгляни!

Он подошел к окну, и Илиэль стоило немалого труда последовать за ним хотя бы взглядом.

Нет, ошибки быть не могло. Сад выглядел совершенно обычным. В нем больше не чувствовалось присутствия магии.

— Лучше нельзя было и придумать, — удовлетворенно подытожил Сирил. — Может, мы и не знаем, куда именно идем, но то, что идем, мы знаем точно. И то, что у нас уже есть, у нас точно есть. Постепенно мысли Илиэль вернулись к ее ночным видениям.

— А где ты был этой ночью, Сирил?

Некоторое время он смотрел на нее, прежде чем ответить.

— Я был там, где бываю всегда, — ответил он наконец.

— Я искала тебя везде, в доме и в саду.

— Ну конечно! Тебе надо было искать меня в доме моего отца.

— Твоего отца?

— «Полковник сэр Грант Понсонби Грей, к. О. Св. Михаила и Св. Георгия 2 ст., к. О. «Звезда Индии» 2 ст., к. О. Индийской ими. 1 ст.; р. 1846 Раунд-Тауэр, гф. Корк; образование: Винчестер, Баллиол; л-т Кор. артиллерии 1868; Инд. войска 1873; 1880 Аделаида, ад. лорда ЭБТЛИ Лоуэлла, позже пэра и т. сов.; сын: Сирил Сент-Джон Г, р. там же. Прож. Бартленд Барроуз, Уиттс., Арлингтон-стрит, 93. Член кл.: Чарлтон, Атенеум, Трэвеллерз, Хеллок и др. Хобби: охота, покупки».

— Ах ты, неисправимый мальчишка!

Он взял ее руку и поцеловал.

— Мы с тобой будем наконец видеться?

— Не волнуйся, у нас с тобой все будет в порядке, как и было. Есть только одна сложность: нам надо защитить тебя от козней Дугласа и компании. Впрочем, это гораздо легче, чем отсеивать души поодиночке! В общем, мы с тобой теперь опять друзья; жаль только, что видеться нам доводится пока реже, чем всем остальным смертным.

— Да уж.

— Да уж, да уж! Тебя просто оберегали ото всех забот и треволнений; и если есть на свете больший источник треволнений и забот, чем законная супруга, то это только законный супруг! С другими-то у тебя не было проблем; если бы ты, к примеру, попыталась затеять интрижку с братом Онофрио, то он бы первым мобилизовал всю свою магическую силу, чтобы помешать этому, и в результате поток его марсианской силы просто бы смел тебя, уничтожил, так что бы и мокрого места не осталось хлоп, и все!

Илиэль рассмеялась; тут появилась сестра Клара вместе с остальными представителями доблестного гарнизона крепости, юношами и девушками. Они принесли все необходимое к завтраку, ибо новый день был днем торжества. И все же, подавая руку брату Онофрио, Илиэль не могла отделаться от ощущения, что она его ненавидит.

 

Глава XVII ОБ ОТЧЕТЕ, ПРЕДСТАВЛЕННОМ ЭДВИНОМ АРТУЭЙТОМ СВОЕМУ ШЕФУ; О СОВЕЩАНИИ, СОСТОЯВШЕМСЯ В ЧЕРНОЙ ЛОЖЕ ПОСЛЕ ЭТОГО, И О НОВЫХ ПЛАНАХ, ВЫРАБОТАННЫХ ЕЮ В ИХ РЕЗУЛЬТАТЕ; А ТАКЖЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КОЛДУНАХ

 

 

Примарно beneuolentiae dignitur exspecto, уповая на кало-кордию предстоятеля моего, ниже сообщаю, акцептации василевтической донации ради, эвенты-верифика-ты, от Алъфы и до Омеги, иже детерминируют omnia claudia puncta Ерореае вое, алъфийно калапрактико, омегий-иожекакодемопикозело. Фортуною пре. дестиновапо бяху, о'то аихейб erat партено- родо-дактиличеп, соф же тартаро-эребо-инфернален быстъ'.

 

(Смысл этой мешанины латинских, еврейских и греческих слов примерно таков: «Сперва прошу соизволения милостиво выслушать меня надеясь на добросердечие начальника моего, ради снискания того что я заслужил перед высочайшим взором, и сообщаю фактические события как они произошли от начала и до конца, чем и определяются все ключевые пункты моего повествования, в начале столь благоприятного а в конце столь удручающего. Судьба распорядилась так, что начало было девственно розовоперстым, конец же чёртово-дьяволо-адским)

Этими волнующими словами начинался отчет главного эмиссара Дугласа своему начальнику. Цитировать все четыреста восемьдесят восемь страниц мы, конечно, не будем. Дуглас и сам не читал его; план задуманной Весквитом операции был ему известен, а несколько практических вопросов, заданных Абдул-бею, довершили картину. Закончив аудиенцию, Дуглас отпустил Артуэйта с Абдул-беем, велев им находиться в постоянной боевой готовности, ожидая дальнейших распоряжений. То, что он узнал, повергло его в крайнее раздражение; провал операции лишь усилил его ненависть к Сирилу Грею. Мало того, было ясно, что тот нашел себе достойных помощников. Видно, ему придется самому ввязаться в битву. А этого Дугласу как раз очень не хотелось. До сих пор он пытался лишь натравить на Сирила пару-другую продажных лондонских журналистов, однако Грей, судя по всему, не обратил на их клеветнические выпады никакого внимания. Впрочем, сдаваться Дуглас не собирался. Внимательное изучение записей Весквита не дало ему почти ничего. Он не знал, можно и нужно ли было доверять предсказаниям, полученным от «оракула» через Абдул-бея; не знал он и того, как погиб Весквит. В труде Артуэйта об этом ничего не говорилось. Запрошенные им дел подтвердили, что избранный Весквитом метод был верен, однако и они не могли объяснить, как же все возможно проникнуть в крепость противника изнутри.

Поразмыслив, Дуглас понял суть тактики Грея и убедился, что самым слабым звеном в цепи обороны замка; действительно была Лиза; однако никакой возможности! подобраться к ней он пока не видел. В подобных малоутешительных размышлениях он и провел время почти до утра, когда вернулась его жена со своей «ночной прогулки». Войдя в комнату, она выложила на стол два франка.

— И это все?! — вскричал Дуглас. — Весна на дворе, так что давно пора опять приносить по пять франков! То что ты не так смазлива, как раньше, тебя не оправдывает.

По обыкновению, он не мог не подбавить в свое и без того мало радушное «приветствие» ядовитой горечи унижения. Держась большим барином, он вообще редко щадил чувства собеседников, кто бы они ни были; же он намеренно унижал жену, чтобы лишний раз подчеркнуть всю глубину ее падения. Деньги, зарабатываемые ею, ему были не нужны, на виски ему и так хват и тем не менее он выгонял ее на панель с упорством, которое сделало бы честь и профессиональному сутенеру В своей утонченной жестокости он никогда не бил ее, же пальцем не трогал, чтобы она не подумала, будто ее любит. Для него она была лишь игрушкой, средством удовлетворения своей страсти к мучительству; для нее же он был тем единственным человеком, которого она любила.

Она провела под дождем всю ночь, проделав путь от Бульваров до кафе, служившего им приютом; жалкая, несчастная, насквозь промокшая, она сумела найти лишь одно оправдание своей непривлекательности — оправдание, которое заставило бы застрелиться любого мужа, в душе которого осталась хоть капля порядочности и чести, хоть одно воспоминание о собственной матери. Дуглас же вместо этого, помолчав, вдруг объявил ей, что очень скоро все будет иначе — вот только вернется в Париж доктор Баллок.

Несмотря на все унижения, которым он подвергал ее годами, стараясь погубить и покрыть несмываемым позором, она еще находила в себе силы сопротивляться. Однако в этот раз она не успела и рта раскрыть в свою защиту, как Дуглас вскочил на ноги с блеском очередного адского замысла в глазах:

— Да, именно так! Ладно, ступай ложись на свою солому, грязная потаскуха. И благодари свою звезду, что от тебя еще есть какой-то прок — даже без смазливой рожи. Спать Дуглас отправился, лишь когда уже окончательно рассвело, потому что осенившая его идея дала обильную пищу воображению, и он с удовольствием обдумывал детали. Перед тем как удалиться к себе, он разыскал служанку, уже переодевавшуюся для выполнения своих дневных обязанностей, и послал ее за виски, чтобы хорошенько выпить напоследок.

Проснулся он далеко за полдень; вызвав к себе мадам Кремерс, которая стала для него чем-то вроде мальчика на побегушках, он велел ей пойти на телеграф и немедленно вызвать в Париж Баллока, и пусть тот прихватит с собой своего друга Батчера.

До сих пор Дуглас отказывался иметь дело с этим Батчером. Это был шарлатан из Чикаго, возглавлявший там фальшивый орден розенкрейцеров. Он давно пытался заручиться поддержкой Дугласа и его Ложи в надежде поправить свои финансовые дела, но тот, не усмотрев для себя в дружбе с ним никакой выгоды, уклонился от встречи. В свой орден Дуглас предпочитал принимать людей приличных; преступники требовались ему лишь для высших должностей. Однако в этот раз Дугласу вспомнилась одна деталь биографии Батчера, как нельзя лучше соответствовавшая его новому замыслу; вот почему он вызвал его в Париж.

Личная встреча с Дугласом была большой (хотя и сомнительной) честью. Он редко принимал у себя кого-либо — за исключением тех, чьи акции в данный момент высоко котировались в его глазах. Да и сама обстановка его «гнезда» мало подходила для того, чтобы приглашать туда эзотерически настроенных герцогинь. Для приема посетителей подобного рода у него были в Париже две другие квартиры. Ибо, тщательно оберегая свое инкогнито от членов Черной Ложи, он всегда был к услугам людей влиятельных и богатых. Свою рыбку Дуглас предпочитал ловить сам, зная, какими липкими умеют быть пальцы его подчиненных.

Одна из этих квартир находилась в самом фешенебельном квартале Парижа. Это были скромные апартаменты шотландского аристократа самых чистых кровей. Обставлены они были неброско, но дорого. Даже с портретами предков Дугласу удалось не переборщить. На почетном месте в гостиной лежал меч, якобы принадлежавший Роб Рою. Одна из легенд, которыми хозяин квартиры потчевал своих гостей, заключалась в том, что этот славный горец был его предком, поскольку полюбившая' его фея произвела на свет на редкость здоровое потомство. Другая легенда гласила, что он сам был не кем иным, как королем Иаковом IV Шотландским, пережившим Флодденскую битву вступившим в некий тайный орден и таким образом обретшим бессмертие. Несмотря на то, что сопоставление этих легенд должно было бы вызвать; по меньшей мере массу вопросов даже у самого непредвзятого человека (не говоря уже о полной невероятности самих легенд), они, тем не менее, заглатывались его теософически настроенными гостями с величайшей охотой, как самая лучшая наживка.

В этой квартире Дуглас принимал людей легковерных, для которых громкий титул заслонял все на свете; и роль эта удавалась старому пропойце и обманщику как нельзя лучше.

Вторая квартира была призвана изображать келью отшельника; это был частный домик с хорошо ухоженным садом, какие иногда еще встречаются в Париже в самых неожиданных местах.

Домик принадлежал одной пожилой даме, которая души не чаяла в своем интеллигентном и благовоспитанном постояльце. Тут Дуглас играл роль старого мудреца, святого, анахорета, давно отошедшего от мирской суеты, питающегося лишь сырыми овощами или иной вегетарианской пищей, и пьющего только напиток, услаждавший уста праотца Адама, то есть простую воду. Периоды своего долгого отсутствия сей святой муж объяснял необходимостью путешествовать по иным мирам, требовавшей участия его не только астрального, но и физического тела. На самом же деле он, конечно, навещал эту квартиру, лишь когда ему требовалось встретиться с «рыбкой», для которой титулы не имели значения, ибо их у нее и у самой было достаточно, зато имелось навязчивое желание познать мистическую истину, носителем которой и не мог быть никто иной, кроме святого отшельника.

Для приема чикагского «розенкрейцера» Батчера Дуглас избрал первую из вышеописанных квартир. Сам он был одет в строгий твидовый костюм, на лацкане которого красовалась розетка ордена Почетного легиона.

Подобный антураж мог смутить любого, даже самого наглого чикагского гангстера; однако Дуглас умел подбадривать нужных ему людей.

— Я чрезвычайно рад познакомиться с вами, мистер Батчер! — произнес он радушно.

— Позвольте мне предложить вам сесть. Надеюсь, что вот это кресло не покажется вам недостойным принять вас в свои объятия. — И, скромно улыбнувшись, добавил: — Когда-то оно имело честь принимать легкую ношу тела Его Величества Фридриха Великого.

Вошел слуга, одетый, как подобает, в традиционное шотландское платье, и предложил гостям виски и сигары.

— Черт подери! — воскликнул американец. — Вот это, я понимаю, виски, граф! Такой виски я пробовал только один раз, в детстве, когда упал с дилижанса, и мне влили его в глотку, чтобы оживить; примите мою чувствительнейшую благодарность!

— Этот виски — из запасов герцога Аргайля, — заметил Дуглас самым любезным тоном. — Кстати, мистер Батчер! В свое время я знавал одного графа Батчера; вы не его родственник?

Батчер, не знавший даже, как авали его деда с бабкой, воспринял этот пассаж скорее аллергически. Его мать была проституткой и наркоманкой, «сломавшейся» на допросе в участке, и это он помнил слишком хорошо. Откусив и выплюнув кончик сигары, он выпалил прямо в лицо Дугласу:

— Это что, допрос? Тьфу! В нашем ордене — розенкрейцеров, я имею в виду, — принято интересоваться лишь тайными науками и философским камнем. Что же до моих предков, то я знаю, что они жили в Иллинойсе, а до остального мне дела нет.

— О, я интересуюсь лишь подробностями, которые могли бы сыграть роль в задуманной нами магической операции, — ничуть не смутился Дуглас. — Генеалогия, знаете ли, это великое дело. Так, мне было бы чрезвычайно приятно убедиться, что вы один из дорсетширских Батчеров — или пусть даже из их шропширской ветви. В обеих ветвях способность иметь вторые мозги развита необычайно ярко.

— Прошу прощения, сэр, — прервал их беседу осторожно вошедший слуга, — его светлость герцог Хантский просит принять его по неотложному делу, касающемуся фамильной чести. Он ждет внизу.

— К сожалению, я занят, — высокомерно ответил Дуглас. — Пусть оставит мне записку.

Лакей удалился с торжественным поклоном.

— Извините, ради Бога, — небрежно обронил Дуглас. — Некоторые клиенты бывают так назойливы! Но что поделать, такова наша печальная обязанность. Впрочем, за чем я вам все это рассказываю? Вы, разумеется, и сами не раз могли в этом убедиться.





sdamzavas.net - 2022 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...