Главная Обратная связь

Дисциплины:






Сеанс четырнадцатый 2 страница



Не говоря уже о том, что сама я ненавижу говорить об этих делах с посторонними людьми, особенно с репортерами, которые, как правило, все представляют как-то через задницу. Но вас бы очень удивило, если бы вы узнали, сколько некоторые журналы и телевизионные шоу готовы заплатить за такое интервью. Я не хотела брать деньги, но они все равно предлагали, и, черт побери, мне они и вправду были нужны. Я больше не могла заниматься недвижимостью. Что это за риэлтор, который боится остаться наедине с незнакомым мужчиной?

Я иногда вспоминаю день, когда меня похитили: прокручиваю в голове все свои действия вплоть до поездки в тот злополучный выставленный на продажу дом, сцену за сценой, словно бесконечный фильм ужасов, в котором вы не можете остановить девушку, чтобы она не открывала дверь или не заходила в пустой дом. И еще я помню обложку того журнала в магазине на заправке. И мне дико думать, что какая-то другая женщина смотрит теперь уже на мою фотографию и думает, что знает обо мне все.

 

Сеанс второй

 

— Когда я сегодня ехала сюда, мимо меня с воем пронеслась «скорая помощь» — этот парень точно гнал со скоростью за сто пятьдесят километров. У меня самой при этом чуть не случился инфаркт. Ненавижу звук сирен. Если он не пугает меня до полусмерти, что в настоящее время сделать нетрудно, — крошечные чихуахуа и то, вероятно, обладают большей выдержкой, — то переводит мое сознание в режим ярких воспоминаний. И тогда лучше уж инфаркт.

И пока у вас не начали профессионально течь слюнки по поводу того, на что может указывать моя нелюбовь к каретам «скорой помощи», остыньте. Мы только-только начали разгребать все это дерьмо. Надеюсь, вы прихватили с собой большую лопату.

Когда мне было двенадцать, отец ездил забирать мою сестру Дэйзи с тренировок по фигурному катанию. Это происходило в ту пору, когда мама увлекалась французской кухней, так что, пока мы ждали их с катка, она готовила луковый суп. Большинство моих детских воспоминаний окутаны запахами и ароматами еды страны, чьей кухней мама увлекалась в тот период времени, а моя способность есть определенную пищу зависит от воспоминаний. Я не могу есть французский луковый суп, не выношу даже его запаха.

Когда в тот вечер мимо нашего дома пронеслись машины с включенными сиренами, я сделала звук телевизора погромче, чтобы заглушить их вой. Позднее я узнала, что сирены эти неслись к моему отцу и Дэйзи.

По дороге домой папа остановился возле магазина на углу, а затем, когда они тронулись и выехали на перекресток, на красный свет вылетел пьяный водитель и столкнулся с ними лоб в лоб. Этот кретин смял наш «универсал», как использованную салфетку. Я долгие годы раздумывала, остались бы они живы, если бы я тогда не попросила папу купить на десерт мороженое. Единственным, что позволяло мне все-таки как-то жить дальше, была мысль о том, что их смерть — это самое худшее, что ожидает меня в жизни. Но я ошибалась.



Перед тем как отключиться после инъекции в ногу, я запомнила две вещи: шершавое одеяло у себя под щекой и едва уловимый аромат духов.

Проснувшись, я удивилась, почему рядом нет моей собаки. Но потом я открыла глаза и увидела белую наволочку. Моя наволочка была желтой.

Я села так резко, что чуть снова не отключилась. Голова кружилась, и меня тянуло вырвать. Широко открыв глаза и прислушиваясь к малейшему звуку, я огляделась. Я находилась в деревянной хижине площадью около шестидесяти квадратных метров, и с моей кровати была видна большая ее часть. Его здесь не было. Но мое облегчение длилось всего несколько секунд. Если его нет здесь, то где же он?

Мне была видна часть кухни. Передо мной находилась дровяная печь, слева от нее — дверь. Я подумала, что сейчас ночь, но не была в этом уверена. Два окна справа от кровати были закрыты ставнями или забиты досками. Под потолком горели две лампы, еще одна висела на стене возле кровати. Моим первым желанием было побежать в кухню и поискать там какое-нибудь оружие. Но то, что он мне вколол, все еще продолжало действовать. Ноги мои были ватными, и я попросту свалилась на пол.

Я пролежала там несколько минут, потом начала ползти, потом встала на ноги. На большинстве выдвижных ящиков и шкафов для посуды были висячие замки. Тяжело облокотившись о стойку, я перерыла один из ящиков, который смогла открыть, но самое опасное, что мне удалось там найти, было кухонное полотенце. Я сделала несколько глубоких вдохов и попробовала сообразить, найти какую-то подсказку относительно того, где я все-таки нахожусь.

Мои часы исчезли, в доме тоже не было ни часов, ни окон, так что я даже не знала, какое сейчас время суток. Я понятия не имела, насколько далеко нахожусь от дома, потому что неизвестно, сколько времени я провела без сознания. Казалось, мою голову сжимают в тисках. Я забилась в самый дальний угол, между кроватью и стеной, и уставилась на дверь.

Мне казалось, что я просидела так, сжавшись в углу, много часов. Я страшно замерзла и дрожала.

Люк должен был подъехать к моему дому, должен был звонить мне на мобильный, должен был отсылать сообщения. А что, если он подумает, что я опять работаю допоздна и забыла отменить встречу? Что, если он просто уйдет домой? Нашли ли они мою машину? Что, если прошло уже несколько часов, как я пропала, а никто даже еще не начинал меня искать? Позвонил ли вообще кто-нибудь в полицию? И что с моей собакой? Я представила себе Эмму — голодную, невыгулянную, скулящую.

В голове промелькнули все криминальные сериалы, которые я видела по телевизору. «Место преступления» — там, где дело происходит в Лас-Вегасе, — был моим любимым. Гриссом уже давно прибыл бы к дому, откуда меня похитили, тщательно осмотрел бы все внутри и, проанализировав найденную перед домом грязь, узнал, что здесь произошло и где меня держат. Я не была уверена, что в Клейтон-Фолс вообще был отдел криминалистики. В принципе я видела Канадскую Королевскую конную полицию только по телевизору, когда они разъезжали на лошадях на параде или проводили очередную операцию против производителей марихуаны.

Каждый миг того времени, на которое Выродок — а про себя я называла его именно так — оставил меня одну, я представляла себе все более и более страшные варианты смерти. Когда найдут мое изувеченное тело, кто расскажет об этом моей маме? А что, если меня вообще никогда не найдут?

Я хорошо помню ее крики, когда нам позвонили по поводу той катастрофы, и с тех пор ее редко можно было увидеть без рюмки водки. Впрочем, совершенно пьяной я видела ее только несколько раз. Обычно она была «на подпитии». Она по-прежнему была красива, но напоминала — мне, по крайней мере, — некогда полное жизни полотно, краски на котором со временем расплылись.

В памяти всплыл наш разговор — кстати, вполне может быть, что последний, — насчет кофеварки. Ну почему я просто не отдала ей эту чертову штуковину? Я тогда так злилась на нее, а теперь готова была на все, лишь бы повернуть время вспять.

От долгого сидения в одной позе ноги мои затекли. Пора было встать и обследовать дом. Он выглядел старым, похожим на избушку лесничего, какую можно встретить где-нибудь в горах, только все здесь было сделано под заказ. Выродок подумал буквально обо всем. Пружин у кровати не было, и два мягких матраса из поролона лежали на жесткой раме. Справа от кровати стоял большой деревянный гардероб. В нем была замочная скважина, но, когда я попыталась открыть дверцы, они не сдвинулись с места. Дровяная печь и каменным очаг находились за запертым на висячий замок экраном. Все выдвижные ящики и шкафы для посуды были металлическими, хотя отделаны так, чтобы выглядеть деревянными. Так что их я не могла проломить даже ногой.

Ни погреба, ни чердака не было, а входная дверь оказалась стальной. Я попыталась повернуть дверную ручку, но заперто было снаружи. Я ощупала края двери в поисках петель или шарниров, чего-то такого, что можно было бы отвинтить, но ничего не нашла. Я прижалась ухом к полу, но из-под двери не пробивалось ни лучика света, а когда я провела пальцами по щели, то не почувствовала движения воздуха. Должно быть, вокруг стояла уплотнительная прокладка.

Я ударила по оконным ставням, и звук получился металлическим. К тому же я не увидела на них никаких замков или навесных петель. Я ощупывала деревянные доски, пытаясь найти подгнившие места, но все было в очень хорошем состоянии. В одном месте под подоконником в ванной комнате пальцы мои почувствовали холод. Мне удалось вытащить несколько кусочков уплотнителя, и я прильнула к образовавшемуся отверстию диаметром с карандаш. Я увидела расплывшееся зеленое пятно и поняла, что дело идет к вечеру. Я сунула уплотнитель на место и убедилась, что на полу не осталось мусора.

Сначала ванная комната со старой белой ванной и таким же унитазом показалась мне обычной, но потом я сообразила, что здесь нет зеркала, а когда я попыталась поднять крышку бачка, она не поддалась. Розовая занавеска для душа с маленькими розочками висела на нитяных петлях, нанизанных на стальной стержень. Я с силой потянула за него, но он был намертво прикручен к стене. В ванной комнате дверь была, но замка в ней не было.

Посреди кухни рядом со стойкой в виде острова стояли два барных табурета, прикрученных к полу по разные ее стороны. Вся утварь была из нержавеющей стали — что совсем недешево — и выглядела новехонькой. Белая эмаль двойной раковины и столешница кухонного стола сияли чистотой, а в воздухе стоял запах моющего средства.

Когда я попыталась повернуть ручки газовой или пропановой печи, то все, что я услышала, был металлический щелчок вентиля. Выродок, видимо, отключил газ. Я подумала, что, возможно, мне удастся отсоединить от этой печки какие-то ее Части, но не смогла поднять горелки, а когда я заглянула внутрь, то обнаружила, что оттуда все вынуто. Духовка под печкой была заперта на висячий замок.

У меня не было возможности как-то защитить себя и не было возможности выбраться отсюда. Мне следовало подготовиться к самому худшему, но я даже не могла себе представить, каким оно может оказаться.

Я поняла, что снова дрожу. Я сделала несколько глубоких вдохов и постаралась сосредоточиться на фактах. Его здесь не было, а я все еще была жива. Кто-нибудь должен меня вскоре найти. Я подошла к раковине и сунула голову под кран, чтобы напиться. Не успела я набрать в рот воды, как услышала звук ключа, поворачивающегося в замке, — или, по крайней мере, в том, что я считала замком. Дверь медленно открылась, и сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди.

Бейсболки на Выродке уже не было, и у него оказались волнистые белокурые волосы. Лицо его было лишено какого бы то ни было выражения. Я внимательно рассматривала его. Как он сумел мне тогда понравиться? Нижняя губа более полная, чем верхняя, отчего он казался постоянно чем-то недовольным, а кроме этого — ничего примечательного: безучастные голубые глаза, обычная приятная внешность. На такого человека с первого взгляда не обратишь внимания, не говоря уже о том, чтобы его запомнить.

Он замер в дверях. Глаза его остановились на мне, а лицо изобразило улыбку. Теперь я видела уже совсем другого человека. Я вдруг поняла: он относится к людям, которые могут сами выбирать, быть им заметными или нет.

— Хорошо, что ты уже встала! А то я начал думать, что дал тебе слишком большую дозу.

Подпрыгивающей походкой он направился в мою сторону. Я отбежала в самый дальний угол, за кровать, и, съежившись, вжалась в него спиной. Он резко остановился.

— Почему ты прячешься в углу?

— Где я нахожусь, черт возьми?

— Я понимаю, что ты еще не на сто процентов пришла в себя, но здесь попрошу не богохульствовать. — Он подошел к умывальнику. — Я с нетерпением ждал нашего первого совместного обеда, но боюсь, что ты его проспала. — Он вынул из кармана громадную связку ключей, открыл один из шкафчиков для посуды и взял стакан. — Надеюсь, ты не очень голодна. — Он дал воде немного стечь и наполнил стакан. Потом закрутил кран и повернулся ко мне, прислонившись спиной к кухонной стойке. — Я не могу менять правила насчет времени обеда, но хочу немного сдвинуть все на сегодня. — Он протянул мне стакан. — У тебя во рту, должно быть, пересохло.

Горло казалось мне даже более шершавым, чем наждачная бумага, но я решила ничего от него не принимать. Он качнул стакан.

— Нет ничего лучше холодной горной водички.

Он подождал еще несколько секунд, а потом, удивленно приподняв бровь, развернулся и вылил воду в раковину. Потом сполоснул стакан и постучал по нему.

— До чего же этот пластик похож на настоящее стекло, правда? Вещи не всегда такие, какими они выглядят на первый взгляд.

Он тщательно вытер стакан, поставил его обратно в шкаф и закрыл дверцу на ключ. Потом с облегченным вздохом сел на один из табуретов и вытянул руки над головой.

— Вау, до чего же приятно наконец расслабиться.

Расслабиться? Ничего себе! Не хотела бы я увидеть, что он делает для того, чтобы завестись!

— Как твоя нога? Болит после укола?

— Почему я здесь нахожусь?

— Ага. Она все-таки заговорила. — Он оперся локтями о столешницу и опустил подбородок на сплетенные пальцы. — Это важный вопрос, Энни. Если отвечать на него попроще, ты очень везучая девушка.

— Я не считаю большим везением то, что тебя похищают и обкалывают наркотиками.

— А тебе никогда не приходило в голову, что люди иногда могли бы прийти к выводу, что то, что они считали плохим событием, на самом деле оказывалось очень даже хорошим, если учесть, какая могла быть альтернатива?

— У моего положения любая альтернатива была бы лучшим выходом.

— Так уж и любая, Энни? Даже если бы альтернативой тому, чтобы провести некоторое время с таким хорошим парнем, как я, было попасть в дорожную катастрофу по пути от твоего выставленного на продажу дома — скажем, столкнуться с машиной молодой матери, возвращающейся домой из супермаркета, и убить при этом целую семью? Или не всю, а только одного ребенка, ее самого любимого?

В моем мозгу сразу же всплыла картина, как моя мама навзрыд повторяет имя Дэйзи на похоронах. Неужели этот подонок живет в Клейтон-Фолс?

— Молчишь?

Это неудачное сравнение. Вы тоже не знаете, что могло бы со мной произойти.

— Видишь ли, вот тут ты как раз ошибаешься. Я знаю. Я в точности знаю, что происходит с такими женщинами, как ты.

Это хорошо, я должна заставить его побольше говорить. Если я смогу выяснить, чем он живет, то смогу сообразить, как от него сбежать.

— Такие женщины, как я? Вы знали кого-то такого, как я?

— У тебя уже была возможность здесь осмотреться? — Он с улыбкой обвел взглядом свой дом. — Я думаю, что тут все выглядит очень неплохо.

— Если какая-то девушка причинила вам боль, мне очень жаль, действительно жаль, но будет несправедливо наказывать за это меня: я-то вам ничего плохого не сделала.

— А ты думаешь, что это наказание? — Его глаза удивленно расширились.

— Нельзя похищать людей и увозить их… куда бы то ни было. Этого просто нельзя делать.

Он улыбнулся.

— Ненавижу говорить очевидные вещи, но, похоже, придется. Слушай, я сейчас приоткрою тебе завесу тайны. Мы находимся в горах, в хижине, которую я построил специально для нас. Я позаботился о мельчайших деталях, так что здесь ты будешь в полной безопасности.

Этот чертов придурок сначала похищает меня, а потом еще рассуждает о том, что здесь я в безопасности!?

— Это заняло больше времени, чем мне хотелось, но пока я готовился, мне пришлось лучше узнать тебя. Думаю, время это было потрачено с толком.

— Пришлось? Да я вас даже никогда не видела. А Дэвид — это ваше настоящее имя?

— А ты не думаешь, что Дэвид — это хорошее имя?

Так звали моего отца, но я не собиралась ему об этом рассказывать.

Я пыталась говорить спокойным, вежливым тоном:

— Дэвид — отличное имя, но я думаю, что вы спутали меня с какой-то другой девушкой. Так что, может быть, вы меня просто отпустите?

Он медленно покачал головой.

— Я не тот человек, который может что-то перепутать, Энни. На самом деле я еще никогда в жизни не был так уверен в том, что делаю.

Он снова вынул из кармана связку ключей, отпер шкаф в кухне, вынул оттуда большую коробку с надписью «Энни» на боку и бросил ее на кровать. Потом вытащил из коробки рекламные листовки всех домов, которые я продала. У него были даже вырезки некоторых моих объявлений из газет. Одну из них он протянул мне. Это было объявление о продаже последнего дома.

— Это мое самое любимое. Цифры в адресе идеально совпадают с датой, когда я увидел тебя в первый раз.

И он протянул мне пачку фотографий.

Там была я, прогуливающая Эмму, идущая в офис, пьющая кофе в магазинчике на углу. На одном снимке у меня были длинные волосы — у меня сейчас даже не осталось той блузки, которая была на мне тогда. Неужели он стащил эту фотографию у меня дома? Мимо Эммы он туда никак попасть бы не смог, так что, видимо, украл ее из моего офиса. Он взял пачку у меня из рук, прилег на кровать, опираясь на локоть, и разложил снимки перед собой.

— Ты очень фотогеничная.

— И сколько же вы за мной следили?

— Следил… Я бы не называл это так. Может быть, наблюдал. Но я определенно не обманываюсь насчет того, что ты влюбишься в меня… если ты об этом думаешь.

— Я не сомневаюсь, что вы действительно хороший парень, но у меня уже есть бой-френд. Извините меня, если я непреднамеренно сделала что-то, что сбило вас с толку, но я чувствую совсем не то, что вы. Возможно, мы могли бы стать друзьями.

На лице его появилась добрая улыбка.

— Ты заставляешь меня повторяться. Я не сбит с толку и ничего не путаю. Я знаю, что женщины вроде тебя не испытывают романтических чувств к таким мужчинам, как я, — женщины вроде тебя даже не видят меня.

— Я вижу вас, просто я подумала, что вы достойны кого-то, кто…

— Кого-то, кто… Что? Кто хочет хоть как-то устроить свою личную жизнь? Может быть, какая-нибудь пузатая библиотекарша? Это самое лучшее, на что я мог бы рассчитывать, да?

— Я вовсе не это имела в виду. Я уверена, что вы можете многое предложить своей…

— Дело не во мне. Женщины любят повторять, что хотели бы иметь рядом кого-то, кто готов ради них на все, — любовника, друга, человека, равного себе. Но когда он у них появляется, они бросают его ради первого же мужчины, который обращается с ними, как с мусором, и, что бы он с ними ни делал, все равно возвращаются к нему, чтобы получить это снова.

— Некоторые женщины действительно такие, но многие совсем другие. Мой бой-френд ровня мне, и я люблю его.

— Люк? — Брови его подскочили вверх. — Ты думаешь, что Люк — ровня тебе? — Он коротко рассмеялся и покачал головой. — Как только на горизонте появится настоящий мужчина, он тут же будет отброшен. Тебе он уже начал надоедать.

— Откуда вам известно о Люке? И почему вы говорите о нем в прошедшем времени? Вы что-то с ним сделали?

— С Люком все в порядке. То, что он переживает сейчас, пустяки по сравнению с тем, через что его заставила пройти ты. Ты не уважала его. Я не виню тебя в этом — лучше ты поступить не могла. — Он рассмеялся. — Ох, стоп, ты это все-таки сделала.

— Хорошо, я уважаю вас, потому что знаю, что вы особенный человек, который на самом деле не хочет делать этого, и если вы меня отпустите, то мы…

— Прошу тебя, не нужно за меня переживать, Энни.

— Тогда чего же вы на самом деле хотите? Вы мне до сих пор так и не сказали, почему я здесь.

— Время на моей стороне… — неожиданно пропел он, а потом промурлыкал себе под нос еще несколько тактов знаменитой песни «Роллинг Стоунз».

— Так вам нужно время? Время со мной? Время, чтобы говорить со мной? Или время, чтобы изнасиловать меня? Время, чтобы убить меня?

Он только улыбнулся в ответ.

Если что-то не срабатывает, вы начинаете пробовать что-то другое. Я встала, покинув безопасный угол, и подошла к нему.

— Послушайте, Дэвид, — или как там вас правильно зовут — вы должны меня отпустить.

Он сбросил ноги с кровати и уселся лицом ко мне. Я наклонилась к нему.

— Люди будут меня искать, много людей. И для вас же будет гораздо лучше, если вы отпустите меня прямо сейчас. — Я ткнула в него пальцем. — Я не собираюсь быть частью вашей нездоровой игры. Это сумасшествие. Вы сами должны понимать…

Его рука рванулась вперед и сжала мое лицо так крепко, что аж зубы заскрипели. Потихоньку, сантиметр за сантиметром, он тянул меня к себе. Я потеряла равновесие и практически упала ему на колени. Единственное, что удерживало меня, была его рука, лежавшая у меня на лице.

Дрожащим от ярости голосом он произнес:

— Никогда больше не смей разговаривать со мной таким тоном, поняла?

Он то сжимал, то немного ослаблял руку. Казалось, челюсть моя сейчас оторвется.

Наконец он отпустил меня.

— Посмотри по сторонам. Ты думаешь, мне легко было все это создать? Думаешь, все было сделано по мановению руки?

Ухватившись за лацкан моего жакета, он повалил меня и прижал спиной к кровати. На лбу его проступили вены, лицо стало красным. Лежа на мне, он снова схватил меня за подбородок и сжал его. Его горящий взгляд смотрел на меня сверху вниз. Возможно, это будет последнее, что я увижу перед смертью. В глазах у меня потемнело…

Но потом злость его улеглась. Он отпустил меня и поцеловал в то место, где за секунду до этого мертвой хваткой сжимались его пальцы.

— Слушай, зачем ты заставила меня делать все это? Я пытаюсь держаться, Энни, действительно пытаюсь, но у моего терпения есть границы.

Он погладил меня по голове и улыбнулся.

Я лежала молча.

Он поднялся с кровати. Я услышала, как в ванной потекла вода. Лежа на спине среди разбросанных фотографий, я уставилась в потолок. Из уголков моих глаз тихо бежали слезы, но я даже не пробовала их утереть.

 

Сеанс третий

 

— Я заметила, что у вас нет всей этой рождественской мишуры, только веночек из кедровых веток на входной двери. Это правильно, если учесть то, что, как говорят, уровень самоубийств на праздники резко возрастает, а большинство ваших клиентов, вероятно, так или иначе находятся на грани срыва.

Черт, если кто-то и может понять тех людей, которые теряют контроль над собой именно в это время года, то это я. Рождество вызывало у меня отвращение еще тогда, когда я была ребенком. Было тяжело видеть, что у моих друзей есть все то, что я могла рассматривать только в каталогах и на витринах магазинов. Но если говорить о годе перед моим похищением, то это был хороший год. Дыхание удачи воплотилось в моем доме в виде ярких украшений и сияющих огней. Конечно, я не смогла остановиться на какой-то одной теме, поэтому, когда наконец закончила все украшать, каждая комната выглядела как отдельная платформа в каком-то невероятном рождественском шествии.

Зимой мы с Люком отправлялись в длительные прогулки, сопровождавшиеся игрой в снежки, развешивали на елке нанизанный на нитку попкорн и клюкву, пили горячий шоколад с ромом и, жутко фальшивя, распевали пьяные рождественские гимны. Словно в каком-то специальном праздничном шоу по телевизору.

В этом году мне наплевать на все праздники. И опять-таки, существует не так много вещей, которые бы меня заботили. Например, когда я сегодня перед сеансом воспользовалась вашим туалетом, то взглянула на себя в зеркало. Раньше, до того как со мной произошла эта дерьмовая история, я не могла пройти мимо витрины без того, чтобы не посмотреть на свое отражение. Теперь же, когда я смотрю в зеркало, то вижу там незнакомку. Глаза этой женщины похожи на высохшую грязь в луже, а волосы безвольно свисают на плечи. Мне нужно сходить к парикмахеру, но одна мысль об этом уже отнимает все силы.

Хуже того, я превратилась в одну из них — капризных, депрессирующих людей, которые всегда с готовностью расскажут, насколько у них все хреново. И все это подается таким тоном, чтобы сразу стало понятно: дело не только в том, что они сами попали в такое дерьмовое место, но и в том, что это вы занимаете то место, которое должно было бы по праву принадлежать им. Черт, вероятно, я и сама сейчас говорю именно таким тоном! Я хочу сказать о том, как прекрасно выглядит праздничная подсветка витрин, как дружелюбны в это время люди, и это на самом деле так; но, вместо этого с моих губ срываются какие-то горькие слова и я, похоже, никак не могу остановиться.

То, что прошлую ночь я спала в шкафу, вероятно, не добавило мне настроения и не убрало черные круги под глазами. Сначала я легла на кровать, все крутилась и вертелась, пока постель не стала напоминать зону военных действий, но я просто не чувствовала себя здесь в безопасности. Поэтому я забралась в шкаф и свернулась там калачиком, а Эмма уселась перед его дверцей. Бедная собака думает, что она меня охраняет.

Когда Выродок вышел из ванной, то погрозил мне пальцем и с улыбкой сказал:

— Я так просто не забываю о том, что пора делать.

Напевая себе под нос какую-то мелодию, — я не могу точно сказать, что это было, но если услышу ее снова, то меня стошнит, — он подхватил меня с кровати, покружил и опустил к себе на колено. То он едва ли не ломает мне челюсть, а через минуту превращается в какого-то Фреда Астера! Рассмеявшись, он снова поставил меня на ноги и повел в ванную.

Повсюду были расставлены мерцающие короткие свечи, воздух был наполнен ароматом цветов и горячего воска. Над наполненной ванной поднимался пар, по поверхности воды плавали лепестки роз.

— Пришло время раздеваться.

— Я не хочу. — Эти слова я произнесла почти шепотом.

— А я сказал, пришло время.

Он смотрел на меня не мигая.

Я сняла одежду.

Он аккуратно сложил ее и вынес из комнаты. Лицо мое горело. Одной рукой я прикрывала грудь, вторую держала внизу живота. Он отвел мои руки и подтолкнул меня к ванне. Когда я заколебалась, лицо его покраснело, и он шагнул ко мне.

Я забралась в ванну.

С помощью своей чудовищной связки ключей он открыл один из шкафчиков и вынул оттуда бритву — опасную бритву с прямым острым лезвием.

Он приподнял мою левую ногу, поставил ее пяткой на край ванны, а потом медленно провел ладонью по икре и бедру. Я впервые обратила внимание на его руки. На них не было ни волоска, а кончики пальцев были совсем гладкими, словно обожженными. Тело мое содрогнулось от ужаса. Что за человек мог сжечь себе кончики пальцев?

Я не могла оторвать взгляд от бритвы и только следила за тем, как она приближается к моей ноге. Я не могла даже закричать.

— У тебя такие сильные ноги — как у танцовщицы. Моя мама была танцовщицей. — Он повернулся ко мне, но я была полностью поглощена видом бритвы. — Энни, я с тобой разговариваю… — Он присел. — Ты боишься этой бритвы?

Я кивнула.

Он поднял ее так, чтобы она заблестела в лучах лампы.

— Новые бритвы бреют не так чисто. — Он пожал плечами и улыбнулся. Потом откинулся чуть назад и начал брить мне голень. — Если ты будешь открыта этому опыту, то узнаешь о себе много нового. А знакомство с человеком, который обладает властью над твоей жизнью и смертью, может стать самым эротическим опытом в твоей жизни. — Он жестко взглянул на меня. — Но ты ведь уже знаешь, сколько свободы может нести в себе смерть, Энни?

Когда я не ответила, взгляд его начал курсировать между бритвой и мной.

— Я… я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Ты, конечно же, не могла совсем забыть Дэйзи.

Я уставилась на него.

— Сколько же тебе тогда было? Двенадцать, ведь так? А ей было шестнадцать? Потерять человека, которого любишь, да еще в таком юном возрасте… — Он горестно покачал головой. — Такие события определенно могут изменить человека.

— Откуда вы узнали о Дэйзи?

— А твой отец? Он ведь умер по дороге в больницу, верно? А Дэйзи, как умерла она?

Он знал. Этот ублюдок знал все.

Я сама узнала, как это произошло, уже на похоронах, когда услышала, как тетя объясняет кому-то, почему мама не хотела, чтобы ее красавицу дочь хоронили в открытом гробу. И еще долгие месяцы после этого сестра являлась ко мне во сне, закрывая окровавленное лицо руками и умоляя помочь ей. Долгие месяцы я просыпалась по ночам от собственного крика.

— Зачем вы это делаете? — спросила я.

— Брею тебе ноги? А ты не находишь, что это очень расслабляет?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— А, зачем я говорю о Дэйзи? О таких вещах нужно говорить, Энни.

На меня снова накатило ощущение нереальности происходящего. Я просто не могла лежать в теплой ванной, и чтобы при этом какой-то извращенец брил мне ноги, рассказывая, что необходимо выставить свои чувства напоказ. В каком мире происходит весь этот бред?

— Встань и поставь ногу на край ванны, Энни.

— Простите, но мы не можем больше так разговаривать. Пожалуйста, не нужно заставлять меня делать это…

Лицо его сделалось пустым и непроницаемым. Я уже видела у него этот взгляд раньше.

Я поднялась и поставила ногу на край ванны.

Дрожа, я смотрела, как от моего тела поднимается пар с ароматом роз. Я ненавидела запах роз, ненавидела всегда. А этот Выродок?

Он принялся что-то напевать.

Мне хотелось оттолкнуть его. Хотелось ударить коленом в лицо. Но мои глаза были прикованы к блестящему лезвию бритвы. Он не доставлял мне физической боли, разве что совсем немного, когда придерживал меня за ягодицу, но в груди моей поселился разрывающий душу ужас.

Много лет назад я как-то пошла к доктору, пожилому мужчине, у которого до этого была лишь однажды. На этот раз он должен был взять у меня мазок Папаниколау, и я до сих пор помню, как лежала на спине, а голова его находилась у меня между ног. Он был пилотом-любителем, и все стены его кабинета были увешаны фотографиями самолетов. Прежде чем засунуть внутрь меня холодный инструмент, он сказал: «Думай о самолетах». Именно так я и поступила, когда Выродок брил меня. Я думала о самолетах.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...