Главная Обратная связь

Дисциплины:






Сеанс четырнадцатый 7 страница



Я всегда гордилась собой, гордилась, что я сильная. Я была девушкой типа «ни один мужчина никогда не сможет меня изменить», но он все-таки сделал это. Он на самом деле изменил меня. Я чувствую, что остался еще маленький огонек, который горел во мне прошлой, — словно горелка поджига на газовой плите, мерцающая где-то на заднем плане, — но я боюсь, что однажды этот огонек задует. Я по-прежнему тревожусь, что в один прекрасный день его попросту задует.

Есть куча всяких умных книжек, где написано, что мы сами создаем свою судьбу, что реализуется то, во что мы верим. Нужно только постоянно ходить с этим нимбом у себя над головой, думать разные счастливые мысли, и тогда вокруг всегда будет солнце и цветущие розы. Ничего подобного, простите, не стоит на это надеяться. Вы можете переживать самый счастливый период в своей жизни, а потом с вами все равно случается такое вот дерьмо.

Но это не просто происходит с вами. Оно сбивает вас с ног и с размаху бросает на землю, потому что вы были настолько глупы, чтобы поверить в вечное солнце и розы.

 

Сеанс десятый

 

— Послушайте, док, вчера ночью со мной произошло знаменательное событие. Я спала — причем в кровати, что должно вас порадовать, — но потом мне захотелось в туалет, и я, шатаясь спросонья, направилась в ванную комнату. По дороге обратно я вдруг осознала, что сделала, и это, черт побери, разбудило меня окончательно. Само собой разумеется, я была так возбуждена, что до конца ночи так и не смогла заснуть.

Это было всего лишь моей старой привычкой — среди ночи ходить в туалет, но это очень хорошо, потому что это значит, что возвращаются мои прежние схемы поведения, верно? И может быть, это значит, что и я сама возвращаюсь в эту жизнь. Не беспокойтесь, я хорошо помню ваши слова насчет того, что мне нужно свыкаться с мыслью, что я никогда уже не буду таким человеком, каким была до похищения. И все-таки — это уже кое-что.

Возможно, это сработало, потому что я спала и у меня не было возможности подумать, прежде чем сделать. Мне всегда очень нравилось выражение «танцевать так, как будто на тебя никто не смотрит». Скажем, вы находитесь одна дома, и тут по радио начинают крутить какую-нибудь классную песню. Вы сначала немного свыкаетесь с ней, находите ритм, по-настоящему вживаетесь в нее. Ваши ноги начинают двигаться сами по себе, руки летают по воздуху, вы энергично крутите задом. Но как только вы оказываетесь на людях, вы начинаете думать о том, что все на вас смотрят, вас осуждают. А потом начинается: а я не слишком кручу задом, а я попадаю в такт, а они не надо мной смеются? После чего вы вообще останавливаетесь.



Каждый день там, в горах, я проходила какие-нибудь испытания. Если он был мной доволен, я получала поощрения.

Если же я делала что-то недостаточно быстро или недостаточно хорошо, меня шлепали или лишали поощрений.

Пока Выродок занимался тем, что оценивал мое поведение, я анализировала его поступки. Даже после того разговора о его матери я еще не нашла рычаг, который мог бы завести его, и каждая ситуация была своего рода подсказкой, которая фиксировалась и откладывалась в моей памяти. Интерпретация его потребностей и желаний превратилась в мою круглосуточную задачу, поэтому я изучала каждый нюанс в выражении его лица, каждое изменение в речи.

За годы, проведенные с мамой, чье пьянство я изучила настолько, что могла судить о ее состоянии по малейшему дрожанию ресниц, я отточила свое умение, но в этой маминой школе я также выяснила для себя, что это все равно что предугадать поведение тигра: никогда точно не знаешь, кто ты для него — партнер по игре или завтрак. Буквально все зависит от его настроения. Иногда я делала ошибки, и он на них почти не реагировал, а порой допускала гораздо меньший промах, и он буквально срывался с цепи.

Примерно в марте, когда я была где-то на шестом месяце, он вошел в дом после очередной вылазки на охоту и сказал:

— Нужно, чтобы ты помогла мне снаружи.

Снаружи? В смысле на улице? Я уставилась на него, пытаясь отыскать какие-то намеки на то, что он шутит или что он собирается меня там убить, но его лицо было абсолютно бесстрастным.

Он бросил мне одно из своих пальто и пару резиновых сапог.

— Надень вот это.

Не успела я еще застегнуть змейку, как он схватил меня за руку и потащил к двери.

Запах свежего воздуха ударил мне в голову так, будто я наткнулась на стенку. От потрясения мне сдавило грудь. Он вел меня к лежавшей метрах в шести от хижины туше оленя, а я пыталась сориентироваться, где мы находимся; но день был солнечный и от ослепительной белизны снега у меня слезились глаза. Все, что я смогла понять, так это то, что мы находимся на поляне.

От холода все мое тело горело. Снег доходил только до щиколоток, но мои ноги в сапогах были босыми, к тому же я уже отвыкла находиться на улице. Мои глаза уже начали привыкать к свету, но прежде чем я успела толком оглядеться, он толкнул меня, так что я упала на колени перед головой оленя. Из раны за его ухом еще сочилась кровь, стекая по шее и окрашивая снег в розовый цвет. Я попыталась отвернуться, но Выродок повернул меня лицом к туше.

— Слушай внимательно. Я хочу, чтобы ты присела возле задней части оленя и, после того как мы перевернем его на спину, держала его задние ноги раздвинутыми, пока я буду его свежевать. Поняла?

Я поняла, чего он от меня хотел, не поняла только, почему он задает такие вопросы, — раньше он никогда этого не делал. Возможно, он просто хотел показать мне, что может сделать, точнее, что может сделать со мной.

Но я согласно кивнула и, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза оленя, переползла по снегу к задней части туши, где схватилась за негнущиеся задние ноги зверя. Выродок, улыбаясь и мурлыча что-то себе под нос, присел возле головы, и мы перекатили оленя на спину.

Хотя я понимала, что он мертв, мне было больно видеть, каким беспомощным и униженным олень выглядел, лежа на спине с широко распростертыми в стороны ногами. Я никогда раньше не видела мертвое животное так близко. Вероятно, почувствовав мое душевное состояние, ребенок беспокойно зашевелился.

Мой желудок готов был вывернуться, когда я увидела, как лезвие ножа Выродка легко вошло через кожу в брюхо оленя в районе паха, словно в кусок масла. Мой нос уловил металлический запах свежей крови, пока он вырезал половой орган, а потом вспарывал живот. Перед моими глазами возникла картина, как он с таким же безмятежным выражением лица разделывает и меня. Меня передернуло, и он взглянул на меня.

Я прошептала:

— Простите, — сжала стучавшие от холода зубы и заставила мышцы успокоиться.

А он, продолжая напевать, вернулся к разделке туши.

Пока он был занят, я оглядела поляну. Нас окружала высокая стена елей, и их ветки клонились к земле от снега. Отпечатки ног, след от туши и цепочка редких капель крови уходили за угол хижины. Чистый воздух был наполнен запахом влаги, снег скрипел под моими ногами. Я каталась на лыжах на разных горах по всей Канаде, но снег там пах как-то иначе, как-то суше, что ли, и даже на ощупь был другим. Небольшое количество снега и рельеф местности в сочетании с этим запахом давали мне надежду, что я по-прежнему нахожусь на нашем острове или, по крайней мере, где-то на побережье.

Продолжая разделывать оленя, Выродок заговорил со мной:

— Нам лучше есть пищу, которая идет от земли, пищу чистую, к которой человек не прикасался. Когда я был в городе, то купил несколько новых книг, так что можешь познакомиться с тем, как заготавливать мясо и делать консервы. В конце концов мы с тобой станем совершенно самодостаточными, и я никогда больше не буду оставлять тебя одну.

Это было не самое мое горячее желание, но, должна сказать, мысль о том, чтобы заняться чем-то — хоть чем-нибудь! — новым, вдохновила меня.

Когда он закончил свежевать оленя и желудок животного почти вывалился наружу, Выродок поднял глаза от туши и спросил:

— Ты когда-нибудь убивала, Энни?

Мало того, что нож в его руках уже сам по себе выглядел достаточно угрожающим, так теперь он еще хочет поговорить об убийстве?

— Я никогда не была на охоте.

— Отвечай на поставленный вопрос, Энни.

Мы пристально смотрели друг на друга, находясь с разных сторон оленя.

— Нет, я никогда не убивала.

Держа нож двумя пальцами за самый кончик рукоятки, он раскачивал его, словно маятник, и повторял:

— Никогда? Никогда? Никогда?

— Никогда.

— Врешь!

Он подбросил нож вверх, поймал его на лету, а потом вонзил в шею оленя по самую рукоятку.

Я вздрогнула, разжала руки и повалилась спиной на снег. Пока я с трудом поднималась, он не сказал ни слова. Когда я снова оказалась в согнутом положении, то быстро схватила ноги оленя и напряглась, ожидая, что он взбесится из-за того, что я упала, но он только внимательно Смотрел на меня. Потом его взгляд скользнул на разрез в брюхе оленя, перешел на мой живот и снова встретился с моим взглядом. Я начала испуганно лепетать:

— Я ударила кота машиной, когда была подростком. Я не хотела, я поздно возвращалась домой и действительно очень устала, а потом услышала удар и увидела, как он подлетел в воздух. Я видела, как он приземлился и убежал в лес, и съехала на обочину. — Выродок по-прежнему смотрел на меня, а слова сами продолжали литься с моих губ. — Я пошла в лес искать его, я плакала и звала: «Котик, котик», но он убежал. Я приехала домой и рассказала обо всем отчиму, после чего мы с ним взяли фонари, вернулись на то место, искали кота еще целый час, но так и не нашли. Отчим сказал мне, что с котом, видимо, все в порядке, и он просто сбежал домой. Но утром я заглянула под машину и на оси увидела много его крови и шерсть.

— Я потрясен, — сказал он, широко улыбнувшись. — Не думал, что ты способна на такое.

— Я и не способна! Это произошло случайно.

— Нет, я так не думаю. Мне кажется, ты увидела его блестевшие в свете фар глаза и на мгновение подумала: а что, если… И вдруг ты возненавидела этого кота, а потом вдавила педаль газа в пол. Я думаю, что, услышав звук, когда ты ударила его, когда ты уже знала, что наехала на него, ты почувствовала себя могущественной, это заставило тебя…

— НЕТ! Нет, разумеется, нет. Я чувствовала себя ужасно.

Я до сих пор чувствую себя ужасно.

— А ты чувствовала бы себя так же ужасно, если бы убийцей был кот? Он ведь там, вероятно, охотился. Вспомни, ты когда-нибудь видела кота, мучающего свою жертву? А что, если этот кот был больным и бездомным и никто на свете не любил его? Будет ли тебе от этого легче, Энни? Что, если бы ты могла, взглянув на него, понять, что его владельцы издевались над ним, недостаточно кормили, пинали его ногами? — Голос его нарастал. — А может быть, ты, черт возьми, оказала ему бесценную услугу, над этим ты когда-нибудь задумывалась?

Все это выглядело так, будто он ждет моего одобрения какого-то своего прошлого поступка. Хочет ли он в чем-то сознаться или просто морочит мне голову? Второе представлялось мне более вероятным, поэтому не знаю, кто из нас больше удивился, когда я в конце концов спросила:

— А вы… вы когда-нибудь убивали человека?

Он протянул руку и нежно погладил рукоятку своего ножа.

— Смелый вопрос.

— Простите, просто я никогда не встречала человека, который… ну, вы понимаете. Я много раз читала об этом в книгах, видела по телевизору и в кино, но это совсем не то, что поговорить с живым человеком, который сам делал это.

Мне было легко выглядеть искренне заинтересованной — меня всегда захватывала психология, особенно аномальная психология. А убийцы определенно относятся именно к этой категории.

— А если бы тебе на самом деле пришлось говорить «с живым человеком, который сам делал это», как ты выразилась, что бы ты у него спросила?

— Я… Я бы хотела узнать, почему он это сделал. Но, возможно, иногда они этого не знают или даже сами не понимают?

Должно быть, это был правильный вопрос, потому что он задумчиво кивнул и сказал:

— Убийство — забавная штука. Люди сами выдумывают границы, когда можно считать, что это нормально. — Он коротко хохотнул. — Самозащита? Нет проблем. Или находите доктора, который свидетельствует, что вы ненормальный, и все в порядке. Женщина убивает своего мужа, но у нее, оказывается, предменструальный синдром. Если у вас достаточно хороший адвокат, то и это тоже сгодится.

Наклонившись в мою сторону, он стоял на снегу и раскачивался с носков на пятки.

— А что, если бы ты знала, как все обернется дальше, и могла бы это остановить? Что, если бы ты могла видеть нечто такое, чего никто другой видеть не может?

— Как что, например?

— Обидно, что ты так и не нашла того кота, Энни. Смерть — это просто продолжение жизни. И если ты становишься свидетелем смерти, перехода в новое измерение, ты понимаешь, насколько необходимо ограничивать себя, когда живешь.

Он до сих пор так и не признался, что кого-то убил, и я подумала, что, может быть, пока оставить эту тему, но понимание того, когда нужно остановиться, никогда не было моей сильной чертой.

— И все-таки, что чувствует этот человек? Когда убивает другого человека?

Голова его склонилась на бок, лоб удивленно наморщился.

— Так мы планируем кого-то убить, да? — Прежде чем я успела возразить, он уже продолжал, правда, не в том направлении, в котором я ожидала. — Моя мать умерла от рака. Рак яичников. Она сгнила изнутри, и в самом конце я чувствовал запах того, как она умирает.

На секунду он умолк, взгляд его стал пустым и мертвым. Я уже начала думать, что бы такое спросить у него еще, когда он вдруг сказал:

— Мне было всего восемнадцать, когда она заболела, — ее муж умер за пару лет до этого, — но я не противился тому, чтобы ухаживать за ней. Я знал, как это делать, лучше всех на свете. Но она не переставала тосковать о нем. Хотя я говорил ей, что он не заботился о ней, в отличие от меня, все, что она хотела, — это чтобы я нашел его. И это после всего, что я для нее сделал… Я видел, что делал для нее он. Видел своими собственными глазами, но она все равно плакала по нему.

— Я не понимаю… Вы же сказали, что он умер.

— Его не было несколько месяцев, месяцев, и у нас все было хорошо. А потом он приехал домой, — я всегда знал, когда он возвращается, потому что я помогал ей одеваться для него, — и она накрасилась. Я сказал ей, что мне так не нравится, но она ответила, что зато это нравится ему. Он не позволял мне даже есть вместе с ними. Я знаю, что она хотела покормить меня, но он заставлял ее ждать, пока он сам поест. Я был для него не больше чем бродячая собачонка, которую его жена привела в дом из собачьего приюта. Потом, после ужина, они уходили в спальню и закрывали за собой дверь, но однажды ночью — мне тогда было лет семь — они закрыли ее неплотно. И я увидел… она плакала. Его руки… — Голос его умолк, и глаза уставились в пустоту.

— Ваш отец бил ее?

Я и раньше замечала, что, когда он заговаривал о матери, голос его становился бесцветным, а когда Выродок ответил мне на этот раз, это было похоже на голос робота.

— Я был нежным… Я всегда был нежным, когда прикасался к ней. Я никогда не заставлял ее плакать. Это было неправильно.

— Он причинял ей боль?

Глядя пустым взглядом куда-то в центр моей груди, он медленно покачал головой и повторил:

— Это было неправильно.

Его рука гладила шею спереди.

— Она увидела меня… в зеркале. Она увидела меня.

На мгновение он сжал свое горло так, что кожа под пальцами покраснела, но в следующий миг он уже опустил руку и провел ею по бедру, словно старался вытереть что-то с ладони.

— А потом она улыбнулась, — сказал он хриплым голосом.

Губы Выродка скривились в блаженной улыбке, которая становилась все шире, пока не превратилась в гримасу. Он держал это выражение на лице так долго, что это должно было быть просто больно. Сердце в моей груди замерло.

Наконец он посмотрел мне в глаза и сказал:

— После того случая она всегда оставляла дверь открытой. Она оставляла ее открытой годами.

Его голос снова стал бесстрастным.

— Когда мне исполнилось пятнадцать, она начала брить и меня, так что я был таким же гладким, как и она, а если я слишком сильно прижимал ее ночью, она сердилась. Иногда, когда мне что-то снилось, простыни… она заставляла меня их сжигать. Она менялась.

Осторожно, чтобы мой голос прозвучал мягко и нежно, я спросила:

— Менялась?

— Однажды я вернулся из школы раньше обычного. Из спальни раздавались какие-то звуки. Я думал, что он в командировке. Поэтому я подошел к двери. — Теперь он судорожно тер грудь, как будто ему не хватало воздуха и было трудно дышать. — Он был позади ее. А другой мужчина, незнакомый… Я спрятался, прежде чем она успела меня заметить. Я ждал на улице, под крыльцом.

Он резко замолчал, и после паузы я переспросила:

— Под крыльцом?

— Вместе с моими книгами. Я прятал их там. Мне разрешалось читать внутри, только если он был дома. Когда его не было, она говорила, что они отбирают у нас время. Если она ловила меня за чтением книги, то вырывала оттуда страницы. — Теперь я знала, почему он так бережно обращается с книжками. — Через час, когда мужчины прошли мимо меня, я по-прежнему чувствовал на них ее запах. Они ушли пить пиво. А она была в доме — и напевала. — Он покачал головой. — Она не должна была позволять им делать с собой такие вещи. Она была больная. Она не могла сама увидеть, что это неправильно. Ей нужна была моя помощь.

— Ну и как? Вы помогли ей?

— Я обязан был спасти ее, спасти нас, пока она не изменилась настолько, что я уже не смогу ей помочь, понимаешь?

Я понимала. И кивнула.

Удовлетворенный, он продолжал:

— Через неделю, когда она была в магазине, я попросил его съездить со мной на машине в лес, обещая показать заброшенный прииск. — Он уставился на нож, торчавший из шеи оленя. — Когда она пришла домой, я сказал, что он забрал все свои вещи и уехал и что ей нужно найти кого-то другого. Она плакала, но я позаботился о ней, как и тогда.

В самом начале, только теперь все было даже еще лучше, потому что мне не нужно было ни с кем ее делить. Потом она заболела, и я делал для нее все, что она хотела, все, о чем просила. Все. Поэтому, когда ей стало хуже и она попросила меня убить ее, она думала, что я запросто сделаю это. Но я этого не хотел. Я не мог. Она умоляла, она говорила, что я — не настоящий мужчина, что настоящий мужчина смог бы сделать это для нее. Она сказала, что он бы это сделал, но я все равно не мог, просто не мог.

Пока он говорил, солнце исчезло и пошел снег — легкая белая пыль покрыла и нас, и оленя. Светлый локон упал Выродку на лоб, ресницы его слиплись и влажно блестели. Не знаю, было ли это от снега или от слез, но сейчас он был похож на ангела.

Из-за долгого сидения в скрюченном положении бедра мои болели, однако я не могла спросить его прямо, можно ли мне разогнуться. Тело мое затекло, зато сознание бешено работало.

Он покачал головой, потом поднял глаза от своего ножа.

— Так что, отвечая на твой вопрос, Энни, могу сказать: чувство это замечательное. Но нам лучше пошевеливаться, пока какой-нибудь дикий зверь не учуял запах свежей крови и не пришел сюда, чтобы поохотиться на нас. — Теперь тон его был бодрым.

Сначала я не поняла, о каком вопросе он сейчас говорил. Потом вспомнила. Я спрашивала, какое чувство испытываешь, когда убиваешь кого-то.

Я продолжала держать оленя за ноги, а он полез в распоротое брюхо и осторожно вывалил оттуда на снег желудок размером с большой мяч для игры на пляже. С одной стороны он еще держался на чем-то, напоминающем пуповину и уходившем куда-то под ребра. Он вытащил нож из шеи — тот сначала застрял, а потом вышел с резким чмокающим звуком. Затем он снова полез в разрез и вырезал что-то похожее на сердце и другие внутренние органы. Он небрежно бросил это рядом с желудком, словно какой-то мусор. От запаха сырого мяса у меня в горле появился привкус желчи, но я сглотнула его.

— Оставайся здесь, — сказал он и скрылся в большом сарае, стоявшем рядом с хижиной.

Через несколько секунд он вернулся с небольшой бензопилой и веревкой в руках. Когда он присел возле головы оленя, дыхание у меня перехватило. Девственную тишину зимнего пейзажа прорезал визг пилы, врезающейся в шею оленя. Я хотела отвести глаза от этого зрелища, но не могла. Он положил пилу, взял нож и пошел к задней части туши. Он потянулся ко мне, и я вздрогнула, а он только рассмеялся — он всего лишь хотел забрать у меня ноги оленя. Затем он прорезал отверстия под лодыжками зверя, сразу за ахиллесовым сухожилием, и продел в них веревку.

Мы взяли тушу за передние ноги и оттащили ее в сарай. Я оглянулась назад. Тело оленя оставляло кровавый след на снегу. Я никогда не забуду вид отрезанной головы несчастного животного и лежащих на морозе внутренностей.

Сарай был сделан из металла, — чтобы в него не могли попасть дикие звери, — и под одной из стенок стояла большая морозильная камера. В глубине шумно тарахтел какой-то механизм, думаю — генератор, рядом с ним находился насос — видимо, для водяной скважины. Вдоль противоположной стены выстроилось шесть больших красных бочек с надписью «ДИЗТОПЛИВО». Рядом с ними стоял бак с жидким пропаном. Никаких дров я здесь не заметила и поняла, что они сложены где-то в другом месте. В воздухе пахло тяжелой смесью запахов нефти, газа и оленьей крови.

Он перебросил веревку, привязанную к задним ногам оленя, через поперечину под потолком, а потом мы вдвоем подтянули тушу вверх, пока она не повисла над полом. Будет ли и мое тело однажды болтаться здесь точно так же?

Я думала, что на этом все закончено, но он принялся точить нож, и меня начало безудержно трясти. Поймав мой взгляд, он продолжал размеренно двигать ножом по камню. На губах его гуляла широкая улыбка. Примерно через минуту он остановился и поднял нож.

— Как ты думаешь? Он достаточно острый?

— Достаточно… для чего?

Он направился ко мне. Я схватилась руками за живот и, спотыкаясь, неловко попятилась назад в своих резиновых сапогах.

Он остановился и со смущенным выражением на лице спросил:

— Да что с тобой такое? Мы просто должны содрать с него шкуру. — Он сделал надрез вокруг каждой лодыжки, затем взялся за ногу. — Не стой просто так, берись за другую.

Мы начали скатывать шкуру вниз. Иногда ему приходилось подрезать мясо ножом, чтобы она отделялась легче, но в основном только в самом начале, а когда мы дошли до основной части туши, шкура слезла просто, словно кожа после ожога под солнцем.

Когда она снялась полностью, мы скатали ее и положили в морозильную камеру. Потом Выродок поставил меня снаружи, так, чтобы он мог меня видеть, а сам поднял бензопилу, отнес ее в сарай и запер его на замок. Я спросила, что он собирается делать с внутренностями и головой, и он ответил, что займется этим позже.

Когда мы вернулись в дом, он заметил, что я дрожу, и сказал, чтобы я села у огня и согрелась. Наш разговор, похоже, нисколько его не расстроил. Я подумала, не спросить ли, не убил ли он кого-нибудь еще, но при мысли о возможном ответе желудок мой сжался. Вместо этого я сказала:

— Можно мне помыться? Пожалуйста!

— А что, пришло время приема ванны?

— Нет, но я…

— Тогда мой ответ тебе известен.

Весь остаток дня я ходила перепачканной в крови оленя. Кожа моя чесалась, но я старалась не думать об этом, старалась не думать ни о чем — ни о крови, ни о мертвом олене, ни об убитых отцах. Я сосредоточилась на огне и просто следила за тем, как танцуют языки пламени в камине.

Позже этой ночью, когда Выродок уже начал засыпать, он вдруг произнес:

— Я люблю котов.

Этот убийца, садист и извращенец любит котов? Из моего горла рвался истерический хохот, но я в темноте крепко зажала рот рукой.

 

Сеанс одиннадцатый

 

— Должна вам сказать, док, в последнее время у меня такое чувство, что мои дела идут очень неплохо. Вчера после обеда я хотела просто заползти обратно в постель, но вместо этого взяла Эмму за поводок и потащила ее гулять на берег моря, к воде. В отличие от наших обычных походов в лес, специально рассчитанных так, чтобы мы гарантированно не встретили по дороге ни единой живой души.

А теперь мы вроде как вышли в общество. Эмма, по крайней мере: она испытывает слабость к маленьким собачкам, ей обязательно нужно остановиться и поцеловаться с ними.

С большими — когда как, но стоит показать ей пуделя, и она уже вне себя от совершенно щенячьего восторга. Мне удавалось избегать большинства пересечений с людьми, — проходя мимо, я задумчиво смотрела куда-то вдаль, на собак или себе под ноги, дергая Эмму за поводок, чтобы поторопить ее, — но когда она настояла на встрече с пробегавшим коккер-спаниелем, я остановилась и фактически ввязалась в беседу с его владельцами, пожилой супружеской парой. Это был обычный для собачников треп. Как зовут пса? Какой у него нрав? Сколько лет? Но, черт побери, док, всего каких-то пару недель назад я скорее затолкала бы этих людей в море, чем согласилась общаться с ними на любом уровне.

Когда я только вернулась, мне пришлось некоторое время жить у матери, потому что мой дом был сдан в аренду, и, честное слово, я почувствовала большое облегчение, когда узнала, что они его не продали, — это просто была еще одна ложь, которой накормил меня Выродок. К счастью, я испытывала параноидальный страх когда-нибудь потерять свой дом, поэтому все комиссионные за продажу домов складывала на отдельный счет, так что у меня в банке были деньги, которых хватало на выплаты по закладной на год вперед. Ипотечный банк просто продолжал снимать полагающиеся ему платежи, из месяца в месяц. Я думаю, когда мой банковский счет иссяк бы, они просто лишили бы меня права собственности на дом.

Я спросила у мамы, где мои вещи, и она ответила:

— Мы вынуждены были все продать, Энни. А откуда, ты думаешь, взялись деньги на твои поиски? Большая часть пожертвований пошла на награду тому, кто тебя найдет. Нам пришлось также потратить все деньги за аренду.

Она, безусловно, не шутила — они действительно продали все. Я до сих пор жду, что встречу какую-нибудь крошку, разгуливающую в моем кожаном пальто.

Моя машина была приобретена в лизинг и, как только полицейские осмотрели ее, прямиком вернулась к своему дилеру. Сейчас, когда я езжу на какой-то колымаге, я вдруг поняла одну вещь: модная машина больше не кажется мне чем-то важным.

У меня было много сбережений, но все мои счета оплачивались напрямую из банка, так что у меня теперь мало что осталось. Контора передала моей матери чеки за мои сделки, которые завершились уже после моего похищения. Она пыталась обналичить их, чтобы прибавить эти деньги к сумме награды, которая теперь полностью ушла на благотворительные цели, но они не позволили сделать это, и ей пришлось положить их на мой счет. Это оказалось очень кстати, иначе моя жизнь уже свернулась бы.

Несколько дней назад я валялась с Эммой на диване, когда вдруг зазвонил телефон. Я была не в настроении с кем-то беседовать, но, увидев на дисплее автоответчика мамин номер, поняла, что, если не возьму трубку, она будет звонить до победы.

— Как поживает моя Мишка Энни сегодня?

— Хорошо.

Я хотела сказать ей, что устала, потому что всю прошлую ночь — пятую ночь подряд, которую я спала на кровати, — в мое окно скреблась ветка и остаток ночи я все-таки провела в шкафу, раздумывая над тем, смогу ли когда-нибудь чувствовать себя в такой же безопасности, как раньше.

— Послушай, у меня хорошие новости: Уэйну пришла в голову потрясающая бизнес-идея! Я не могу рассказывать в деталях, пока все это еще не закончилось, но он на пути к чему-то грандиозному.

Будем надеяться, что когда-нибудь они все-таки сообразят, что этот парень не обладает даром царя Мидаса. Иногда мне становится почти жалко Уэйна. Он неплохой мужик и даже не так глуп. Он относится к людям, которым постоянно хочется что-то делать, однако, вместо того чтобы жать на газ и двигаться вперед, слишком заняты тем, чтобы найти кратчайший путь к цели. И заканчивается это тем, что он продолжает колесить по кругу.

Когда я была ребенком, он пару раз брал меня с собой, отправляясь проталкивать новую инвестиционную идею. Мне было неудобно за него: он буквально наезжал на людей, а когда те пытались уклониться, просто повышал голос.

Первые несколько дней после такой встречи он летал по дому совершенно счастливый, по сто раз перепроверяя сообщения на автоответчике, и они с мамой постоянно пили и произносили тосты в честь друг друга. Но из этого никогда ничего не получалось.

Время от времени он делал нечто такое, что заставляло меня думать, что он, возможно, все-таки не такой уж безнадежный неудачник. Например, когда мне было пятнадцать, шел один концерт, на который я очень хотела попасть и поэтому целую неделю собирала бутылки по всему городу. В понедельник, в день, когда нужно было выкупать билет, я сдала их, но даже близко не получила ту сумму, которая была нужна. Я заперлась у себя в комнате и долго плакала. Когда же я наконец вышла оттуда, то нашла у себя под дверью подписанный почерком Уэйна конверт, внутри которого лежал билет. Я попыталась его благодарить, но он только покраснел и сказал:

— Не беспокойся об этом.

Начав зарабатывать хорошие деньги на торговле недвижимостью, я старалась им помогать: новая резина для машины, новый компьютер, новый холодильник, даже просто наличные на оплату счетов и продуктов. Вначале мне было приятно подавать им руку помощи, но потом я поняла, что попросту выбрасываю деньги на ветер — ветер, который уносит все в очередной дурацкий бизнес-проект. Купив дом, я уже не могла помогать им в том же объеме, поэтому усадила их и объяснила, как им следует составлять свой бюджет. Мама смотрела на меня так, будто я говорю на каком-то непонятном языке. Интересно, как они сводят концы с концами, потому что стиль их жизни, без сомнения, не поменялся?





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...