Главная Обратная связь

Дисциплины:






Сеанс четырнадцатый 12 страница



После того как моя девочка умерла, я заперла горе в душе, сфокусировавшись на своей ненависти к Выродку, в то время как он принуждал меня продолжать жить по устоявшемуся рутинному графику, как будто ее никогда не существовало.

Однажды поздним утром примерно через неделю после всего этого он вышел из дома, чтобы заготавливать дрова для приближавшейся зимы. Иногда я забывала ставить отметку у себя на стене, но это уже не имело особого значения: я знала, что нахожусь здесь почти год, потому что, когда он открыл дверь, я уловила аромат разогретой солнцем земли и теплой хвои — те же запахи, которые наполняли воздух в тот день, когда он увез меня.

Пока он пилил дрова, я находилась в доме и пришивала пуговицы к его рубашке. Я постоянно украдкой поглядывала на детскую кроватку, но потом заметила сложенное одеяльце и вместо ткани глубоко вонзила иголку себе в палец.

Приблизительно через двадцать минут он вернулся и сказал:

— У меня есть для тебя работа.

В последний раз он просил меня помочь еще тогда, с оленем, и когда он поманил меня, приказывая следовать за собой, занервничала, а ноги мои стали ватными. Ухватившись за рубашку, с застывшей в воздухе рукой, державшей иголку, я уставилась на него. На его разгоряченном лице поблескивали мелкие бисеринки пота. Голос его звучал бесцветно, и я не могла определить, от злости это или от физического напряжения.

— Пойдем быстрее, мы не можем заниматься этим весь день. — Когда я вышла за ним на улицу к груде больших обрезков еловых бревен, он бросил мне через плечо: — Теперь внимательно. Твоя задача состоит в том, чтобы брать поленья, которые я буду колоть, и укладывать их вон там. — Он указал в сторону аккуратно сложенного штабеля, который доходил до середины стены хижины.

Время от времени, когда я находилась в доме, а он был на улице, я слышала звук работающей бензопилы, но никогда не видела свежих пеньков по краям нашей поляны или следов от деревьев, которые тянули по земле. Рядом с грудой чурбаков, которые он колол, стояла тачка, поэтому я решила, что он повалил дерево в лесу, а потом привез сюда большие его куски, чтобы уже здесь разрубить их.

Чурбаки были свалены метрах в четырех от штабеля. Мне показалось, что было бы проще распилить дерево на короткие чурбаки там, где он его повалил, или, по крайней мере, подвезти крупные куски бревен поближе к тому месту, где они будут укладываться. Что-то подсказывало мне, что, как и в случае с оленем, это был его способ покрасоваться.

После смерти ребенка я мало бывала на улице, и когда я таскала поленья в штабель, глаза мои рыскали в поисках следов недавно разрытой земли. Я ничего такого не заметила, но стоило мне только мельком глянуть в сторону реки, как меня тут же захлестнули воспоминания о моей девочке, лежавшей под лучами солнца на одеяльце.



После того как мы проработали примерно час, я положила очередную охапку дров в штабель и остановилась у него за спиной, ожидая, когда он перестанет размахивать топором, чтобы можно было безопасно подобрать поленья. Он снял рубашку, и спина его блестела от пота. Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и стоял ко мне спиной, положив топор на плечо.

— Мы не можем позволить, чтобы это отвлекло нас от конечной цели, — сказал он. — У природы есть свой план. — О чем это он говорит, черт побери? — Но и у меня тоже. — Блестящее лезвие топора взвилось в воздух. — Это и к лучшему, что мы так рано выяснили, какой она была слабой.

Тут до меня дошло, и мое заледеневшее сердце окончательно разбилось на мелкие осколки. Он продолжал рубить, издавая с каждым ударом топора короткое ворчание и продолжая в паузах говорить со мной.

— Следующий будет сильнее.

Следующий…

— Шесть недель еще не прошло, но ты уже восстановилась, поэтому я хочу дать тебе забеременеть раньше. Мы начнем сегодня ночью.

Я стояла совершенно неподвижно, но в голове моей звучал протяжный громкий крик. Значит, будут еще и другие дети. И это никогда не закончится.

Серебристая поверхность топора блеснула на солнце, когда он замахнулся для очередного удара.

— Не слышу ответа, Энни.

От необходимости что-то отвечать меня выручило то, что в этот момент топор застрял в толстом полене. Он уперся ногой, вытащил топор и прислонил его к кучке дров справа от себя. Встав одной ногой на край чурбака, отчего его тело немного отклонилось от топора, он нагнулся и попробовал разломить надрубленное полено руками.

Мягко ступая, я зашла к нему сзади с правой стороны — он наклонился в другую сторону. Я стояла близко, я могла бы протянуть руку и щелчком сбить каплю пота у него на спине. Он рычал, сражаясь с упрямым поленом.

— Ой!

Я затаила дыхание, а он поднес руку ко рту и начал сосать порезанный палец. Если бы он обернулся, мы бы с ним оказались лицом к лицу.

Он снова нагнулся и продолжил бороться с поленом. Держась строго за ним и стоя лицом в ту же сторону, что и он, я сосредоточила взгляд на его спине, ловя любой намек на то, что он готовится повернуться, и потянулась за топором. Мои руки гладили теплую и гладкую деревянную рукоятку, все еще скользкую от его пота, а потом пальцы обхватили ее и крепко сжали. Когда я подняла топор и положила на плечо, вес его показался мне приятным и надежным.

Голосом, напряженным от физического усилия, он сказал:

— К весне у нас будет еще один.

Я занесла топор.

— Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! — заорала я и опустила топор ему на затылок.

Раздался странный влажный щелчок.

Несколько секунд тело его еще оставалось согнутым, а потом он повалился лицом вниз на руки, державшие полено. Он дернулся пару раз и замер.

Трясясь от ярости, я наклонилась над его телом и крикнула:

— Получай, ненормальный придурок!

В лесу вокруг нас стояла тишина.

Оставляя красный след на белокурых волосах, кровь текла по его голове и капала на сухую землю — кап, кап, кап, потом перестала течь.

Я ждала, что сейчас он обернется и ударит меня, но секунды текли, превращаясь в минуты, мой зашкаливающий пульс постепенно успокоился, и я в конце концом смогла сделать несколько глубоких вдохов. Рана не расколола ему голову, нет, но светлые кудри вокруг острия топора — до половины вошедшего в его череп — представляли собой блестящую багровую массу, и часть волос попала глубоко в порез. Какая-то муха села и принялась ползать вокруг раны, потом появились еще две.

На ослабевших ногах я пошла в хижину, крепко обнимая себя руками за плечи. Мои глаза были загипнотизированы зрелищем рукоятки топора, торчавшей в небо, и кровавой лужей вокруг его головы.

Добравшись до хижины, я сорвала пропитанное потом платье, а потом включила душ, пока вода не стала такой горячей, что почти обжигала мою кожу. Отчаянно дрожа, я села в ванну, подтянула колени к подбородку и крепко обхватила их руками, чтобы сдержать судорожные сокращения мышц. Вода потоками лилась на мою склоненную голову, словно в каком-то обряде яростного духовного очищения, а я сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, и пыталась осмыслить то, что только что сделала. В моей голове не укладывалось, что он действительно умер. Чтобы убить такого человека, необходима была серебряная пуля, крест, да еще и осиновый кол в сердце. А что, если он все-таки не умер? Мне нужно было пощупать у него пульс. А что, если как раз сейчас он направляется в хижину? Несмотря на лившиеся на меня потоки горячей воды, я содрогнулась.

Ожидая, что он вот-вот может наброситься на меня, я медленно открыла дверь в ванную, и волна пара вырвалась в пустую комнату. Потом медленно подняла платье с пола и надела его через голову. Медленно подошла к двери на улицу. Медленно приложила ухо к холодному металлу. Тишина.

Я попробовала ручку, молясь, чтобы она не захлопнулась, когда я закрывала дверь. Ручка повернулась. Я приоткрыла дверь на несколько сантиметров и выглянула. Его тело оставалось все в той же позе посреди поляны, но солнце уже сдвинулось, и теперь рукоятка топора отбрасывала тень, как солнечные часы.

На согнутых напряженных ногах, готовая в любой момент броситься наутек, я начала подкрадываться к нему. Через каждые пару шагов я останавливалась, прислушиваясь к любому звуку, приглядываясь к малейшему движению.

Когда я наконец добралась до него, тело с подмятыми под него руками показалось мне каким-то неуклюжим, а неловкая поза делала его меньше.

Затаив дыхание, я протянула руку к его шее с противоположной от кровавого ручья стороны и пощупала пульс. Он был мертв.

Я медленно попятилась, села на крыльце в кресло-качалку и попыталась сообразить, каким должен быть мой следующий шаг. В ритме каждого движения кресла в голове моей крутились одни и те же слова: Он мертв. Он мертв. Он мертв. Он мертв. Он мертв.

Жаркий летний день клонился к вечеру, и наша поляна выглядела идиллически. Мягко журчала речка, успокоившаяся после бурных весенних дождей, время от времени слышалось пение птиц — дрозда, ласточки или голубой сойки. Единственным признаком совершившегося здесь насилия было жужжание быстро растущей стаи мух, покрывавших рану и лужу крови. В памяти всплыли его слова: «У природы есть свой план».

Я была свободна, но не чувствовала этой свободы. До тех пор пока мои глаза видели его, он продолжал для меня существовать. Я должна была что-то сделать с его телом. Но что?

Велико было искушение сжечь этого негодяя, но дело было летом, на поляне было очень сухо, и я не хотела, чтобы из-за меня начался лесной пожар. Сделать яму в сухой и плотной земле, чтобы закопать его, было практически невозможно. Но и оставить его просто так я тоже не могла. Даже после того как я убедилась, что он умер, умер окончательно и бесповоротно, сознание мое отказывалось воспринимать тот факт, что он уже не может причинить мне вред.

Сарай. Я могу запереть его в сарае.

Вернувшись к телу, я обшарила его карманы в поиске ключей. Сжав зубы, я схватила его за лодыжки, но тут же бросила, почувствовав тепло его кожи. Я не знаю, сколько времени уходит на то, чтобы тело остыло, — к тому же он лежал на солнце, — но это напугало меня настолько, что я во второй раз проверила его пульс.

Снова взяв его за лодыжки и стараясь не обращать внимания на их тепло, я попыталась оттащить его назад, но смогла сдвинуть только так, что тело соскользнуло с круглого чурбака, а когда оно ударилось о землю, ручка топора, торчавшего у него из головы, закачалась. Я проглотила подкатившую к горлу горечь, повернулась к нему спиной и попыталась потащить его так. Я сдвинула его всего на полметра, когда вынуждена была остановиться и передохнуть, — платье мое было уже влажным, а пот заливал глаза. Хотя сарай был не так и далеко, с таким же успехом он мог находиться на другом конце поляны. Оглянувшись в поисках выхода, я заметила тачку.

Я подкатила ее к телу и взяла себя в руки, набираясь решимости прикоснуться к его коже. Стараясь не смотреть на топор, я схватила его за плечи и сумела вытащить его руки из-под тела. По-прежнему отводя глаза, я подхватила его под мышки и, упершись в землю, едва не упала, пытаясь поднять его, но мне удалось сдвинуть его всего на несколько сантиметров. Расставив ноги, я встала над ним и попробовала приподнять его, держа под грудью, но смогла поднять только на полметра, после чего руки мои начали бешено трястись от напряжения. Он мог бы попасть в тачку, только если бы вдруг ожил и сам забрался туда.

Стоп. Если бы у меня было что-то, на что я могла бы перекатить тело, что-то, что могло бы скользить по земле, тогда я могла бы потащить его. Коврик перед кроватью был недостаточно гладким для этого. Я не заметила возле кучи дров брезента, но он точно должен где-то быть, возможно, в сарае.

Перепробовав пять ключей из огромной чудовищной связки, я сумела открыть висячий замок. На это ушло некоторое время, потому что руки у меня тряслись, как у взломщика на первом деле.

Я почти ожидала увидеть здесь тушу оленя, подвешенную к потолку, но его нигде не было видно, зато на полке над морозильной камерой я нашла оранжевый брезент. Расстелив его рядом с телом, я задумалась над тем, как я собиралась перекатывать его с топором в голове.

Черт! Похоже, придется его как-то вынуть.

Схватившись за рукоятку обеими руками, я закрыла глаза и дернула, но топор даже не шелохнулся. Я попробовала потянуть сильнее, и меня чуть не вырвало от ощущения того, как кости и плоть сопротивляются, не отпуская свою добычу. Это нужно было сделать резко. Упершись ногой в основание его шеи, я зажмурилась, набрала побольше воздуха и выдернула топор. И тут же уронила его и согнулась в приступе рвоты.

Когда желудок успокоился, я присела рядом с телом, с противоположной от кровавой лужи стороны, и перевернула его на брезент. Он упал на спину. Его остекленевшие голубые глаза были устремлены в небо, а от головы на оранжевом брезенте остался широкий кровавый мазок. Лицо уже стало бледным, рот был вяло приоткрыт.

Быстрым движением я закрыла ему глаза — и не из уважения к мертвому, а потому что подумала обо всех тех случаях, когда должна была заставлять себя смотреть в них. И вот теперь я за несколько секунд решила этот вопрос, так что мне больше никогда не придется смотреть в них снова.

Повернувшись к нему спиной, я схватилась за край брезента, склонилась под этим отвратительным грузом вперед и, как бык, потащила его к сараю. Перетащить его через порог оказалось непросто, потому что он начал соскальзывать по брезенту. Мне пришлось подтягивать его, передвигать повыше и заворачивать края брезента, как салфетку. Потом я начала обеими руками толкать его, тянуть и втаскивать в сарай.

Неожиданно его рука выскользнула и коснулась моего колена. Я выпустила из рук брезент, отскочила и стукнулась головой о столб. Было жутко больно, но я была слишком сосредоточена, чтобы обращать на это внимание.

Я затолкала его руку обратно и обернула его брезентом. Я нашла какую-то веревку и связала его ноги и верхнюю часть туловища. Закутывая его, словно заботливая мамочка, я приговаривала про себя, что он больше уже никогда не причинит мне боли. Но ни одна клеточка моего тела не могла в это поверить.

Промокшая от пота, с гулко стучавшим пульсом, с болью во всем теле от физического напряжения, я заперла сарай и пошла в хижину, чтобы напиться. Утолив жажду, я легла на кровать, сжав в руке ключи, и уставилась на его карманные часы, висевшие на связке. Было пять часов — и это было впервые почти за год, когда я точно знала, сколько сейчас времени.

Сначала я ни о чем не думала, просто прислушивалась к тиканью часов, пока стучавшая в висках боль не улеглась. Потом я подумала: «Я свободна. Наконец-то я, блин, свободна».

Но почему я этого не ощущаю?

Я убила человека. Я — убийца. Я такая же, как он.

Все, от чего я избавилась, было всего лишь его тело.

Во время одной из первых пресс-конференций, которые я дала, вернувшись домой, — я по глупости решила, что если с этим побыстрее покончить, то они и в самом деле перестанут звонить и следить за мной из своих фургонов, — один лысый мужик, подняв над головой Библию, нараспев произнес:

— Ты не должна убивать. Ты отправляешься в ад. Ты не должна убивать. Ты отправляешься в ад!

Когда стоявшие рядом люди вытащили его из зала, толпа дружно вздохнула, а потом снова обратила свое внимание на меня. Зажглись огоньки камер, и кто-то сунул мне под нос микрофон.

— Что вы могли бы ответить на это, Энни?

Глянув на толпу и на спину удаляющегося лысого мужчины, продолжающего монотонно бормотать себе под нос, я подумала: «Я и так уже в аду, козел!»

Иногда, док, мне хочется поговорить с мамой обо всех этих вещах, о чувстве вины и стыда, о раскаянии, но насколько я обладаю настоящим талантом взваливать всю вину на себя, настолько же моя мама умеет уклоняться от нее. Это как раз одна из причин, почему я до сих пор не разговаривала с ней после нашей ссоры, да и она тоже не предпринимала таких попыток. Это меня не удивляет, но я почти уверена, что теперь обязательно позвонит Уэйн.

Черт, я чувствую себя в эти дни так одиноко, что готова даже попробовать совместными усилиями провести один из ваших экспериментов под названием «Встречай свои страхи лицом к лицу». Ведь это же так глупо, что я по-прежнему ощущаю себя в опасности. Выродок мертв. Я в безопасности настолько, насколько это вообще возможно. Может кто-нибудь объяснить все это моей психике?

 

Сеанс семнадцатый

 

— Знаете, док, хотя вы и даете мне все эти техники, как преодолеть свои страхи или объяснить их, я все равно продолжаю повторять себе, что все это в конце концов уйдет само собой, особенно после того как я столько прочитала обо всех этих невеселых вещах. Но на этой неделе в дом ко мне вломился какой-то придурок.

Вернувшись после утренней пробежки, я застала следующую картину: в доме ревет сигнализация, на дорожке стоит полицейская машина, косяк задней двери выбит, а окно в моей спальне распахнуто. Судя по сломанным веткам кустарника внизу, именно таким образом этот мерзавец и выбрался наружу. Вроде ничего не пропало, и копы сказали, что они мало что могут сделать, пока я не выясню, что у меня действительно украли. Они также сообщили, что недавно по соседству произошла еще пара проникновений в жилище со взломом и в тех случаях они также не нашли никаких отпечатков, как будто от этого мне должно было стать легче.

После того как они разъехались по домам, а мое лихорадочно дергающееся тело успокоилось до периодических одиночных подрагиваний, я направилась к себе в спальню, чтобы переодеться. В коридоре я внезапно остановилась. «Зачем было так рисковать, вламываясь внутрь, если ничего не украдено?» Что-то здесь было не так.

Я медленно обошла весь дом, стараясь думать, как злоумышленник. О’кей, выбил заднюю дверь, поднялся наверх, дальше что? Заскочил в гостиную — каких-то мелких вещей здесь нет, стереоаппаратура и телевизор слишком большие, чтобы по-быстрому прихватить их, особенно если он пришел пешком. Бежать по коридору в спальню, чтобы поискать ценности в выдвижных ящиках?

Я тщательно обследовала каждый из них. Все они были плотно закрыты, а моя одежда аккуратно сложена. В шкафу все висело на своих местах, а дверь была закрыта ровно — иногда одна сторона у нее заедает. Я отступила назад и внимательно оглядела комнату. Корзина, полная одежды, которую я только что вытащила из сушилки, стояла на полу на том же самом месте, большая футболка, в которой я сплю, валялась в ногах кровати. Кровать…

Что это за небольшая вмятина? Может, я присела сюда, когда надевала носки? Я подошла и тщательно исследовала каждый сантиметр кровати. Исследовала каждый найденный волосок. Мой? Эммы? Я наклонилась к пушистому покрывалу и обнюхала его снизу доверху. Похоже на легкий запах одеколона, или мне кажется? Я выпрямилась.

Незнакомец тайком проник в мой дом, был в моей спальне, смотрел мои вещи, прикасался к ним. По телу побежали мурашки.

Я сорвала постельное белье, схватила свою футболку, сунула все это в стиральную машину, заправив ее очень большим количеством отбеливателя, и протерла в доме каждую поверхность. Заколотив досками заднюю дверь и окно, — к моменту, когда я закончила с этим, дом стал напоминать бункер, — я схватила радиотелефон и остаток дня провела в шкафу в коридоре.

Немного позже мне позвонил Гари — тот коп, о котором я вам рассказывала. Он хотел узнать, все ли у меня в порядке, что, конечно, очень любезно с его стороны, учитывая, что он не занимается ограблениями. Он еще раз повторил то же, что говорили и другие полицейские: что это, вероятнее всего, простая случайность, что парень заскочил в дом, чтобы схватить первое, что попадется под руку, потом запаниковал и сбежал кратчайшим путем. Когда я возразила, что это уже совсем глупо получается, он ответил, что преступники, когда они напуганы, делают массу глупостей. Еще он посоветовал, чтобы я позвонила кому-нибудь, кто мог бы побыть со мной, пока отремонтируют заднюю дверь, или чтобы я на время ушла к друзьям.

Даже если бы я была напугана до смерти, то все равно не пошла бы к маме. А друзья… Даже если бы у меня не было паранойи похлеще, чем у Говарда Хьюза,[8]все равно непонятно, сколько их осталось у меня на сегодняшний день.

Люк, пожалуй, был единственным, кто продолжал мне звонить. Когда я только вернулась, все — друзья, сотрудники по прошлой работе, люди, с которыми я когда-то ходила в школу, а после этого много лет не виделась, — подняли вокруг меня столько суеты, что я просто не могла этого вынести. Но, знаете, люди настойчивы до поры до времени, и если постоянно закрывать дверь у них перед носом, они в конце концов уходят.

Единственным человеком, которого я могла бы об этом попросить, была Кристина, но вы ведь знает, что там произошло, знаете, по крайней мере, настолько, насколько об этом знаю я, потому что я до сих пор толком не понимаю, почему так на нее отреагировала. Она, видимо, просто старалась быть хорошей подругой, оставив меня сейчас в покое, но иногда мне хотелось, чтобы она неожиданно появилась и заставила меня выйти на свет Божий, наехала на меня, как делала это раньше.

Конечно, сразу после этого случая я думала о том, чтобы переехать, но, черт возьми, я люблю этот дом и если уж решусь его продать, то не из-за какого-то придурка взломщика. Да я бы и не могла этого сделать. Как, интересно, я собираюсь квалифицировать себя при оформлении закладной? Я думала о том, чтобы начать искать работу. У меня появился целый ряд умений и навыков, но мне совершенно не хотелось выяснять, какую работу мне предложат в агентстве.

Все это плавно подвело меня к звонку от Люка, который раздался, когда я вернулась домой после нашего прошлого сеанса.

— У моего бухгалтера проблемы, и он увольняется, Энни. Слушай, не могла бы ты подменить его, пока я найду кого-то другого? Можно хотя бы неполный день, и вообще…

— Мне не нужна твоя помощь, Люк.

— А кто говорит о том, чтобы помогать тебе? Помощь нужна мне, это я нуждаюсь в твоей помощи — сам я ни черта не понимаю во всех этих бухгалтерских делах. Мне даже просить тебя неудобно, но просто ты единственный человек, которого я знаю, кто разбирается в этих цифрах. Я могу привезти все бумаги тебе домой. Тебе даже не придется ездить в ресторан.

Думаю, я согласилась от замешательства. Я уже сказала, что могу попробовать, и только после сообразила, что сделала. Потом была уже другая история. Я не готова к этому! Я уже приготовилась звонить ему и все отменять, но сделала несколько глубоких вдохов и сказала себе, что нужно с этим переспать. А на следующее утро, ясное дело, ко мне в дом вломились. Посреди всего этого кошмара и последующего приступа паники я просто забыла о нашем с Люком разговоре. А на следующий вечер он оставил мне сообщение, что на выходных заедет, чтобы поставить мне на компьютер бухгалтерское программное обеспечение. В голосе его звучало такое облегчение и благодарность, что я уже не могла думать об отступлении. Да и не была уверена, что хочу отступать.

Я сказала себе, что со стороны Люка это всего лишь деловое предложение, но не сомневалась, что я далеко не единственный человек, кто мог бы вести его бухгалтерию, — стоило только открыть телефонный справочник.

Вечером в прошлое воскресенье я подхватила простуду, которая грозила осложнениями, и сидела в унынии на своем диване в выцветшей фланелевой пижаме и домашних тапочках в форме ежиков, с коробкой салфеток, чтобы сморкаться, на коленях, перед включенным телевизором с выключенным звуком. В конце подъездной дорожки хлопнула дверь автомобиля. Я на секунду затаила дыхание и прислушалась. Звук шагов по гравию? Я выглянула в окно, но в темноте ничего не было видно. Я схватила стоявшую возле камина кочергу.

Мягкие шаги по ступенькам, потом тишина.

Крепко сжимая кочергу, я посмотрела в глазок, но не смогла ничего разглядеть.

За дверью послышался какой-то шорох. Эмма подняла лай.

— Я знаю, что ты здесь, — завопила я. — Лучше тебе сказать, кто ты такой, и немедленно!

— Господи, Энни, я просто подняла твою газету.

Мама.

Я отодвинула все засовы — когда приходил слесарь, чтобы починить раму на задней двери, я попросила его установить еще один, дополнительный. Эмма разок понюхала маму и тут же отправилась в спальню, где, вероятно, спряталась под кроватью. Я бы тоже с удовольствием присоединилась к ней.

— Мама, почему ты сначала не позвонила?

Она мотнула головой так, что задрожал ее конский хвостик, после чего сунула мне в руки газету, развернулась и пошла прочь. Я схватила ее за плечи.

— Подожди! Я не собиралась тебя прогонять, просто ты меня до смерти перепугала. Я только… задремала.

Она обернулась и, глядя большими голубыми кукольными глазами куда-то в стену у меня над головой, сказала:

— Прости.

Я была ошарашена. Хотя это ее «прости» и не совсем соответствовало своему изначальному смыслу, я в принципе не могла вспомнить, когда мама в последний раз извинялась за что бы то ни было.

Взгляд ее скользнул по моим тапочкам с ежиками, и ее брови удивленно поднялись. Моя мама зимой и летом носила комнатные туфли на высоких каблуках с отделкой из перьев марабу, и прежде чем она успела как-то прокомментировать мою обувь, я сказала:

— Может быть, все-таки зайдешь в дом?

Только когда она зашла в прихожую, я заметила, что одной рукой она прижимает к груди большой пакет из коричневой бумаги. На секунду мне показалось, что она принесла с собой какую-то выпивку, но нет, пакет был плоским и прямоугольным. В другой руке у нее был пластиковый контейнер, который она протянула мне.

— Уэйн забросил меня сюда по дороге в город, Я испекла твое любимое печенье, Мишка Энни.

Ах… Печенье с арахисовым маслом в форме медвежьей лапы, где в роли подушечек выступали кусочки расплавленного шоколада. Когда я была маленькой, она пекла мне его, если я грустила или если она чувствовала в чем-то свою вину, что, скажем прямо, бывало нечасто. Похоже, после нашей размолвки ее мучили угрызения совести.

— Ты очень внимательная, мама. Я действительно соскучилась по таким вещам.

Она ничего не сказала, просто стояла, зыркая глазами по сторонам, а потом прошла через комнату, чтобы указать мне на сухие листья папоротника, стоявшего на каминной доске.

Прежде чем она начала критиковать мое умение ухаживать за домашними растениями, я сказала:

— Не знаю, захочешь ли ты посидеть со мной — у меня насморк, но если ты останешься, я сейчас сделаю чай.

— Ты заболела? Почему же ты ничего не говоришь? — Она оживилась, будто выиграла в домашней лотерее. — Когда Уэйн вернется, мы поедем к моему доктору. Где у тебя телефон? Я позвоню туда прямо сейчас.

— Хватит уже с меня докторов.

Черт, я говорю точно как Выродок!

— Послушай, если бы я решила, что мне нужно к врачу, я бы поехала туда сама. Но только это не имеет значения, потому что уже конец дня и мы все равно не будем записываться на прием.

— Это просто смешно! Разумеется, доктор примет тебя.

Всю жизнь маме и в голову не приходило, что ей придется чего-то дожидаться — приема у врача, столика в ресторане, очереди в супермаркете. И как это ни поразительно, обычно все заканчивается тем, что доктора принимают ее в течение часа, в ресторане находится лучший столик, а менеджер магазина специально для нее открывает еще одну кассу.

— Стоп, мама, я в порядке. Доктору нечего делать с моей простудой… — Она уже открыла рот, чтобы возразить, но я решительно подняла руку. Но обещаю: если мне станет хуже, я обязательно к нему обращусь.

Она вздохнула, поставила сумочку и пакет на журнальный столик и похлопала рукой по спинке дивана.

— Почему бы тебе не прилечь, а я пока сделаю горячий чай с лимоном и медом.

Сказать, что я и сама могла бы вскипятить воду, — значит, вызвать еще один ее укоризненный взгляд, поэтому я просто рухнула на диван.

— Конечно, все стоит там, над плитой.

Мама, после того как принесла мне парующую кружку чаю и тарелку своего фирменного печенья «Мишка Энни», а себе налила приличный бокал красного вина, стоявшего в кухне, села на край дивана и укутала нас обеих пледом.

Она сделала большой и долгий глоток вина, протянула мне пакет и сказала:

— Я нашла альбом, о котором ты говорила. Он просто затерялся среди вещей.

Ясное дело, а как же иначе. Но я не стала ничего уточнять. Она привезла мои фотографии, горячий чай разливался по телу приятной волной, и даже мои ноги, упиравшиеся ей в бок, начали согреваться.

Когда я начала листать альбом, мама вынула из сумки конверт и протянула его мне.

— Этих снимков у тебя не было, так что я сделала копии.

Удивленная этим неожиданным жестом, я взглянула на первый из них. Они с Дэйзи были на каком-то катке — одинаковые костюмы, волосы завязаны в одинаковые хвостики, одинаковые коньки. Дэйзи на вид лет пятнадцать, так что снимок сделан, видимо, незадолго до аварии, и мама в розовом блестящем костюме выглядит примерно на тот же возраст. А я и забыла, что она тоже иногда каталась с Дэйзи, когда та тренировалась.

— Окружающие часто говорили, что мы с ней могли бы быть сестрами, — сказала мама.

Мне так и хотелось ответить: «Правда? Я бы так не сказала».

— Ты была красивее.

— Энни, твоя сестра была прекрасна.

Я взглянула на нее. Глаза ее горели, и я знала, что ей это приятно. А также я знала, что она согласна со мной.

Пока она ходила, чтобы налить еще вина, я просмотрела остальные фотографии, и, когда она снова устроилась у меня в ногах с полным бокалом, — на этот раз она принесла с собой наполовину пустую бутылку и поставила ее рядом на столике, — задержалась на последней, где они с отцом были сняты в день свадьбы.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...