Главная Обратная связь

Дисциплины:






Сеанс девятнадцатый



 

— Надеюсь, док, что вам уже лучше. Думаю, что не очень подвела вас, отменив прошлый сеанс, особенно если учесть, что простуду вы подхватили, видимо, от меня. Сама я чувствую себя гораздо лучше, причем сразу по нескольким причинам. Начнем с того, что в начале этой недели мне позвонили из полиции и сказали, что они задержали парня, который совершал все эти набеги на дома, и что им действительно оказался подросток.

Вам также приятно будет услышать, что со времени нашей последней с вами встречи я ни разу не спала в шкафу и перестала принимать ванну по ночам. Теперь я могу побрить ноги просто под душем, и мне больше не требуется по два раза мыть волосы и полоскать их кондиционером. Более чем в половине случаев я могу мочиться без всяких глубоких вдохов-выдохов и есть, когда мне этого хочется. Иногда я даже не слышу укоряющего голоса Выродка, когда нарушаю эти его правила.

Единственная вещь, которая продолжает изводить меня, — это та глупая фотография, которая была у Выродка, мой старый снимок. Я не думала о ней с момента возвращения домой, но, после того как рассказала о ней вам, на следующий день во время одного из многочисленных обследований дома в поисках того, что мог украсть этот мерзавец, я случайно наткнулась на нее в маленькой коробке, где держу вещи, которые привезла с собой с гор.

В агентстве по торговле недвижимостью, где я работала, были отгороженные кабинки для сотрудников, и над моим письменным столом висела пробковая доска, на которой было приколото много всяких фотографий, и я думаю, что, возможно, Выродок взял ее оттуда. Если он действительно подбирал себе дом, как говорил, то, возможно, заходил в офис, чтобы встретиться с риэлтором. Насколько я понимаю, тогда он и мог увидеть меня. Но зачем мне вешать собственное фото у себя в офисе? И почему я морочу себе голову, пытаясь это выяснить? Ведь, похоже, это больше не имеет ни малейшего значения. Черт, иногда мне кажется, что мозг мой специально выискивает всякий бред, чтобы превратить его в навязчивую идею. Это напоминает попытку заставить спать одновременно нескольких детей: только уложил одного, как другой уже вскочил и норовит сбежать.

На этой неделе я вспоминала о том, как мы с Кристиной раньше разбирали каждый визит Люка, минуту за минутой, анализировали эпизод за эпизодом, и на меня накатила тоска по ней — я соскучилась. Напомнив себе, какое облегчение я испытала, когда составила свой список, и как я гордилась тем, что в конце концов встретилась с Люком один на один, я быстро набрала номер ее мобильного, чтобы не передумать.

— Кристина у телефона.

— Привет, это я.

— Энни! Подожди секунду… — Я услышала приглушенный голос Кристины, которая говорила с кем-то еще, потом она снова вернулась на линию. — Прости, Энни, совершенно безумное утро, но я ужасно рада, что ты позвонила.



— Блин, у тебя ведь сегодня день разъездов. Может, перезвонить позже?

— Ну уж нет, мадам, так просто я вас не отпущу. Я слишком долго ждала, чтобы ты взяла в руки трубку.

Повисла пауза.

Не зная, как объяснить то, что я столько времени избегала и ее, и всех остальных, я сказала:

— Ну… как ты поживаешь?

— Я? Да все по-старому… по-старому.

— А Дрю?

— У него все нормально… нормально. Ты же нас знаешь, у нас никогда ничего не меняется. Расскажи лучше, как ты поживаешь.

— Думаю, неплохо… — Я задумалась в поисках чего-нибудь интересного в своей жизни, чем можно было бы с ней поделиться. — Я немного помогаю Люку по бухгалтерии.

— Так вы, ребята, снова общаетесь? — Это было сказано с наигранным русским акцентом. — Все темните, но это хорошие новости.

— Совсем не в этом смысле, просто деловые отношения, — сказала я несколько поспешнее, чем требовала ситуация.

Она засмеялась — ох, знаю я ваши деловые отношения! — а потом сказала:

— Ну, если ты говоришь… Кстати, а как поживает твоя мама? Я накануне видела их с Уэйном в центре города, и она выглядела как-то… хм…

— Выпивши, что ли? В последнее время это серьезная тема. Правда, пару недель назад она вдруг приехала ко мне, чтобы отдать альбом с фотографиями и еще несколько снимков отца и Дэйзи, которых я раньше никогда не видела. Я была просто в шоке.

— Она думала, что потеряла тебя, и, вероятно, просто пытается привыкнуть к тому, что это не так.

— Да. — Мне не хотелось углубляться в этот разговор, поэтому я спросила: — Интересно, сколько может сегодня стоить мой дом.

— Зачем тебе это? Ты ведь не собираешься его продавать?

Не желая рассказывать о взломщике, я сказала:

— Просто он уже не такой, каким был до того, как мама сдала его в аренду, — в нем даже не осталось моих запахов.

— Думаю, тебе нужно переждать какое-то время, прежде чем… — В трубке послышался приглушенный голос, что-то говоривший Кристине. — Черт подери, только что подъехали мои клиенты! Мы уже задержались, так что мне нужно бежать. Но ты обязательно позвони вечером, о’кей? Я правда очень хочу с тобой поболтать.

Во время нашего разговора и после него я чувствовала, что соскучилась по Кристине как никогда, и я на самом деле собиралась позвонить ей вечером. Но ее последняя фраза навела меня на мысль, что она снова заведет одну из своих бесед типа «я знаю, что ты должна делать», а я этого просто не вынесу. Поэтому когда в субботу после обеда я услышала стук в дверь и, выглянув в глазок, увидела Кристину, всегда одевающуюся исключительно, которая сейчас стояла на моем крыльце в белом халате, в бейсбольной кепке и с самодовольной улыбкой на лице, то просто не знала, что и подумать. Я открыла дверь и увидела, что в одной руке она держит две кисточки, а в другой — громадную банку с краской. Она тут же сунула одну кисть мне.

— Пойдем посмотрим, что мы можем сделать с твоим домом.

— Слушай, я сегодня какая-то уставшая. Если бы ты позвонила…

Но она уже пронеслась мимо, оставив меня объясняться со ступеньками.

Через плечо она бросила:

— Ой, я тебя умоляю, как будто ты отвечаешь на звонки!

Что тут можно было возразить?

— Так что перестань скулить, детка, и поднимай свою задницу.

Она сразу же принялась двигать диван, а поскольку я не хотела, чтобы поцарапался дорогой паркетный пол, мне осталось только помогать ей вытаскивать барахло из гостиной. Я всегда хотела перекрасить бледные бежевые стены, только у меня никогда не доходили до этого руки. Когда я увидела, какую эффектную сочную желтую краску она выбрала, я была уже на крючке.

Мы красили пару часов, потом сделали перерыв и уселись на веранде, взяв по бокалу красного вина. Кристина не хотела пить ничего дешевле двадцати долларов за бутылку, поэтому всегда приносила выпивку с собой. Солнце только что село, и я включила фонари во дворе. Несколько минут мы сидели молча и смотрели, как Эмма жует искусственную косточку, а потом Кристина взглянула мне прямо в глаза.

— Так что же все-таки между нами произошло?

Я пожала плечами, крутя свой бокал за ножку. Лицо у меня горело.

— Я не знаю. Просто…

— Просто что? Я считаю, что если люди друзья, то они должны быть честными по отношению друг к другу. А ты моя лучшая подруга.

— Я пытаюсь, мне просто нужно…

— Ты последовала хотя бы одному моему совету? Или их ты тоже блокируешь, как и меня? Сейчас вышла одна книга, написанная женщиной, пережившей изнасилование, ты обязательно должна ее прочитать. Там говорится, что жертвы должны строить стены, чтобы выжить, но зато потом они не могут…

— Вот, все дело именно в этом. Постоянное давление. Бесконечные «ты должна». Я не хотела говорить об этом, но ты просто не могла пройти мимо. Когда я пыталась объяснить тебе, что не хочу эту одежду, ты взяла и просто наехала на меня. — Я остановилась, чтобы перевести дыхание.

Кристина выглядела ошеломленной.

— Ты пыталась мне помочь, я все понимаю. Но послушай, Кристина, иногда тебе следовало бы просто оставить меня в покое.

С минуту мы помолчали, потом Кристина сказала:

— Может, просто нужно было объяснить, почему ты не хочешь эти вещи?

— Да не могу я этого объяснить, в этом вся проблема! И если ты действительно хочешь мне помочь, тебе просто нужно принять меня такой, какая я есть. Прекрати пытаться заставить меня говорить о том, о чем я не хочу, прекрати пытаться переделать меня. Если ты не можешь этого сделать, поладить нам не удастся.

Я напряглась в ожидании фейерверка эмоций, но Кристина только пару раз кивнула и сказала:

— О’кей, я попробую сделать по-твоему. Ты нужна мне, Энни.

— Ух… — сказала я. — Тогда хорошо. Я хотела сказать, это здорово, потому что ты мне тоже нужна.

Она улыбнулась, но потом лицо ее стало серьезным.

— Но есть кое-что, о чем я должна тебе рассказать. Пока тебя не было, здесь произошло много чего… Все были на эмоциях, и никто не знал, как справиться с ситуацией. И тут…

Я подняла руку.

— Стоп! Мы должны относиться к этому легко. Это единственный способ, каким я могу относиться ко всему этому.

— Но, Энни…

— Нет уж, никаких «но».

У меня было такое ощущение, что она хотела сказать мне, что получила новый проект — я накануне проезжала мимо ее табличек, выставленных напротив того дома, — но сейчас мне меньше всего хотелось говорить о торговле недвижимостью. Кроме того, это было справедливо, что Кристина получила его, и я была рада за нее. Черт побери, пусть уж лучше он достанется ей, чем тому, с кем я тогда за него боролась.

Она несколько секунд смотрела на меня тяжелым взглядом, потом мотнула головой.

— Ладно, твоя взяла. Но раз ты не даешь мне говорить, я заставлю тебя еще немного покрасить.

Я со стоном последовала за ней в дом, и мы закончили гостиную.

Мы попрощались на крыльце, и Кристина уже приготовилась сесть в свой BMW, как вдруг обернулась.

— Энни, я вела себя с тобой точно так же, как делала это всегда.

— Я знаю. Только я уже не та, что раньше.

— Мы обе уже не те, — сказала она и захлопнула дверцу автомобиля.

На следующий день я решила просмотреть пару коробок со своими вещами, которые нашла в гараже у мамы, когда брала у нее садовые инструменты. Первая была наполнена моими наградами и почетными знаками за достижения в продажах недвижимости, которые я не стала вывешивать у себя в офисе. Но гораздо больше меня интересовала вторая коробка, в которой лежали мои старые художественные принадлежности, рисунки и картины. Между страницами альбома для рисования оказалась брошюра художественной школы — я уже и забыла, что когда-то хотела туда поступить. Впервые путешествие по аллеям моих воспоминаний не сопровождалось воплями призраков, а запах угольных карандашей и масляных красок вызвал у меня только улыбку.

Я вытащила альбом для рисования с вложенной в него брошюрой, взяла карандаши, налила в бокал «Шираз»[10]и отправилась на веранду. Некоторое время я просто смотрела на чистый лист. На лежавшую рядом Эмму падали последние лучи заходящего солнца, поблескивавшие на шерсти и отбрасывающие вокруг густые тени. Я набросала карандашом ее контур, а потом ко мне стали возвращаться былые ощущения. Наслаждаясь прикосновением к шершавой поверхности листа, я наблюдала за тем, как из простых штрихов вырисовывается форма, а потом размазала некоторые из них кончиком пальца, создавая тень. Я продолжала работать, меняя баланс светлого и темного, а потом на несколько секунд отвлеклась, чтобы поглазеть на птичку, щебетавшую на соседнем дереве. Когда я вновь взглянула на лист, то была поражена — нет, я была шокирована! Я отвела глаза от рисунка собаки, а когда вновь посмотрела на него, то увидела Эмму. Это была в точности она, включая небольшой вихор в верхней части хвоста.

Несколько минут я просто сидела и наслаждалась наброском, жалея, что некому его показать, потом мое внимание переключилось на брошюру. Перелистывая страницы, я улыбалась заметкам, которые когда-то делала на полях. Но улыбка испарилась, как только я увидела обведенную мною плату за обучение и стоявший рядом с ней большой вопросительный знак.

После смерти бабушки моя мама получила небольшое наследство, но когда я спросила, нельзя ли часть этих денег потратить на обучение в той школе, она ответила, что все истрачено. А после того как она сошлась с Уэйном, все, что осталось, понятное дело, тут же исчезло, причем еще до того как высохли чернила на подписи их брачного контракта.

Я думала найти работу на неполный день, чтобы можно было платить за художественную школу, но мама продолжала твердить, что художники вообще не зарабатывают никаких денег, поэтому я не знала, что делать, и просто начала работать. Я рассчитывала подкопить немного денег, а потом уже решать, идти мне в школу или нет, но до этого так и не дошло.

Когда вчера вечером позвонил Люк, я рассказала ему о том, как накануне села рисовать.

— Это просто здорово, Энни, тебе ведь всегда нравилась живопись!

Он не попросил показать ему рисунок, а я не стала спрашивать, хочет ли он его увидеть.

Несколько раз заходила Кристина, чтобы помочь покрасить другие стены в доме. Она вела себя непринужденно, как я и просила, но от этого почему-то все равно чувствовалось напряжение. Нет, не напряжение, скорее скованность. Как только я думаю о том, чтобы поделиться с ней чем-то, что произошло со мной в горах, на меня накатывает громадная волна страха. Все, что я могу себе позволить с ней сейчас, — это сплетни о голливудских звездах и общих знакомых, с которыми мы когда-то вместе работали. Когда мы виделись в последний раз, она рассказывала мне об одном бестолковом копе, который давал ей уроки самообороны.

Это напомнило мне о тех копах, с которыми я столкнулась, спустившись с гор. Поскольку представления мои о полицейских базировались на телесериалах, скажем так: я надеялась встретить Ленни Бриско, а попала на Барни Файфа.[11]

Я очень обрадовалась, когда увидела за столом на входе в полицейский участок женщину, но она даже не оторвалась от кроссворда.

— Кого вы ищете?

— Ну, думаю, какого-нибудь полицейского.

— Думаете?

— Нет, конечно, не так. Я хочу видеть полицейского.

Чего мне действительно хотелось, так это уйти отсюда, но она уже махнула какому-то парню, как раз выходившему из туалета и вытиравшему руки о форменные брюки.

— Констебль Пеппер поможет вам, — сказала она.

Хорошо, что это был не сержант: у этого парня действительно хватало других дел. Ростом он был не меньше метра восьмидесяти, у него был огромный живот — пояс с кобурой, сползший на узкие бедра, вел с этим брюхом явно неравную схватку, — зато все остальное выглядело тощим.

Он взглянул на меня, взял со стола в приемной какие-то бумаги и сказал:

— Пойдемте.

Он остановился, чтобы налить себе кофе из видавшей виды кофеварки — мне он даже не предложил — и бросил в кружку сахар и молочный порошок. Он махнул рукой, чтобы я следовала за ним, и пошел мимо офиса со стеклянными стенами, где в главной комнате три копа сгрудились вокруг переносного телевизора, наблюдая трансляцию какой-то игры.

Он сдвинул пачку бумаг на угол своего рабочего стола, поставил кружку с кофе и показал мне на стул напротив. Несколько минут он рылся в ящиках, пытаясь найти ручку, которая бы писала, а потом еще столько же времени вытаскивал из стола разные бланки и засовывал их обратно. Наконец он положил перед собой работоспособную ручку и чистый бланк протокола.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Энни О’Салливан.

Он уставился на меня — глаза его изучали каждую черточку моего лица, — а затем вскочил так резко, что опрокинул кофе.

— Оставайтесь здесь, я должен кое с кем переговорить.

Оставив разлитый кофе пропитывать бумаги, он ушел за стеклянную стенку и принялся разговаривать там с каким-то невысоким седым мужчиной — я решила, что это начальник, потому что только у него был отдельный кабинет. Судя по жестикуляции, Пеппер был очень возбужден. Когда констебль указал на меня, пожилой начальник повернулся и глаза наши встретились. У меня уже бывало такое чувство и раньше, а называлось оно «сматывайся отсюда, И КАК МОЖНО СКОРЕЕ».

Копы выключили телевизор и теперь смотрели то на меня, то друг на друга. Я перевела глаза на стол на входе, женщина тоже следила за мной. Пожилой мужчина поднял телефонную трубку и принялся что-то говорить, расхаживая по комнате, насколько это позволял шнур. Потом он положил трубку и вытащил из шкафа позади себя какую-то папку. Они с Пеппером заглянули в нее, обменялись парой слов, уставились на меня, потом снова уткнулись в папку. Да, деликатными этих ребят назвать было нельзя.

Наконец пожилой полицейский и Пеппер с папкой в руках вышли из застекленного кабинета. Пожилой наклонился и протянул мне руку, а второй оперся о колено. Он говорил медленно и произносил каждое слово очень отчетливо:

— Здравствуйте, меня зовут сержант Яблонски.

— Энни О’Салливан.

Я пожала протянутую руку. Она была сухой и холодной.

— Рад познакомиться, Энни. Мы бы хотели поговорить с вами с глазу на глаз — если не возражаете, конечно.

Какого черта он вытаскивает из себя по слову? Английский — мой родной язык, тупица.

— Не возражаю.

Я поднялась.

Схватив со стола пару блокнотов и ручек, Пеппер выпалил:

— Мы хотели бы проводить вас в комнату для допросов.

Этот, по крайней мере, хотя бы разговаривал с нормальной скоростью.

Мы пошли, а все копы в комнате застыли на своих местах. Пеппер и Яблонски встали по обе стороны от меня, причем Пеппер попытался взять меня за руку, но я вырвалась. Можно было подумать, что это эскорт сопровождает меня на электрический стул. Клянусь, в этот момент даже телефоны прекратили свой бесконечный трезвон, а Пепперу удалось немного втянуть живот, и он шел, развернув плечи и гордо выпятив грудь, как будто лично выследил и поймал меня.

Городок явно был маленьким. До сих пор я видела здесь всего несколько полицейских, а холодная комната с бетонными стенами была размером с обычную ванную. Не успели мы сесть напротив друг друга за металлический стол, как Пеппер вскочил, потому что раздался стук в дверь. Женщина, которую я видела на входе, принесла два кофе и попыталась заглянуть ему через плечо, но констебль преградил ей дорогу и закрыл дверь. Пожилой коп кивнул мне.

— Хотите кофе? Может, лимонад?

— Нет, спасибо.

На одной из стен располагалось громадное зеркало. Меня бесила мысль, что за нами может наблюдать кто-то, кого я не вижу.

— Там есть кто-нибудь? — спросила я, указывая на зеркало.

— Не тот случай, — ответил Яблонски.

Должно ли это означать, что тот случай еще может настать?

— А камера зачем? — спросила я, кивнув в сторону левого верхнего угла комнаты.

— Наш разговор будет записываться на диктофон и видеокамеру, это стандартная процедура.

Это было еще хуже, чем зеркало. Я покачала головой.

— Вы должны выключить это.

— Вы скоро забудете о ее существовании. Так вы та самая Энни О’Салливан из Клейтон-Фолс?

Я уставилась на камеру. Пеппер прокашлялся. Яблонски повторил свой вопрос. Молчание длилось еще примерно минуту, после чего Яблонски махнул рукой. Пеппер на пару минут вышел из комнаты, а когда вернулся, маленькая красная лампочка на камере погасла.

— Но мы должны оставить включенным диктофон, — сказал Яблонски, — мы не можем проводить допрос без этого.

Я подумала, что он, наверное, водит меня за нос, — в телесериалах копы иногда записывают разговор на пленку, иногда нет, — но решила не заострять на этом внимание.

— Давайте попробуем еще раз. Вы Энни О’Салливан из Клейтон-Фолс?

— Да. А мы сейчас на острове Ванкувер?

— Вам это неизвестно?

— Зачем бы я тогда спрашивала?

— Да, вы сейчас на этом острове, — ответил Яблонски. Но уже со следующим вопросом его медленная и отчетливая речь исчезла. — Почему бы вам для начала не рассказать нам, где вы были?

— Я этого точно не знаю, могу только сказать, что это была какая-то хижина. Я не знаю, как туда попала, потому что я показывала выставленный на продажу дом, а тот парень…

— Что за парень? — вмешался Пеппер.

— Вы знаете этого человека? — спросил Яблонски.

Когда они заговорили — одновременно, — в моей памяти вспыхнула картинка: Выродок выходит из фургона и направляется в сторону дома.

— Это был незнакомец. Время показа дома уже почти закончилось, и я вышла На улицу, чтобы…

— На чем он приехал?

— Это был фургон.

Я видела Выродка, улыбающегося мне. Такая славная улыбка… Желудок мой свело болью.

— Какого он был цвета? Вы помните марку и модель? Вы видели эту машину раньше?

— Это «додж», думаю, «караван», желто-коричневый, новый. Это все, что я могу сказать. У него в руках была газета с объявлениями по недвижимости. Он следил за мной, и он знал всякие…

— Это не был ваш прежний клиент? Или, может быть, парень, с которым вы когда-то пересекались в баре или болтали по Интернету? — спросил Яблонски.

— Нет, нет и нет.

Он удивленно приподнял брови.

— Вы пытаетесь сказать нам, что парень похитил вас, появившись ниоткуда, просто из воздуха?

— Я ничего не пытаюсь вам рассказывать, я действительно не знаю, почему он выбрал меня.

— Мы хотим вам помочь, Энни, но сначала мы должны знать правду.

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

Моя рука скользнула по столу, и их блокноты и чашки с кофе полетели по воздуху. Я встала, уперлась в стол обеими руками и заорала прямо в их ошарашенные физиономии:

— Я и говорю вам правду!

Пеппер выставил вперед руки.

— Послушайте, полегче! Не надо так волноваться…

Я перевернула стол. Они, пытаясь не попасть мне под руку, выскочили за дверь, а я вопила им в спину:

— Ни единого слова больше не скажу, пока мне не пришлют настоящих копов!

Оставшись в комнате одна, я потрясенно уставилась на весь этот беспорядок — я даже разбила одну из кружек. Я поставила на место стол, подняла блокнот и попыталась вытереть разлитый кофе какой-то бумажкой. Через несколько минут появился Пеппер и схватил со стола блокнот. Выставив одну руку вперед, а второй прижимая блокнот к груди, он медленно пятился к выходу.

— Просто расслабьтесь, сейчас приедут люди, которые могут с вами поговорить.

Спереди его штаны были мокрыми от кофе, который я пролила, когда переворачивала стол. Я хотела отдать ему осколки разбитой кружки и извиниться, но он пулей вылетел в дверь.

Я рассмеялась, однако длилось мое веселье всего несколько секунд. Потом я легла лбом на стол и заплакала.

 

Сеанс двадцатый

 

— Не уверена, что вы читали эту статью в воскресной газете, док, но они нашли в сарае на участке у того подростка некоторые украденные вещи. Точнее, на участке его родителей, конечно. Так или иначе, но я позвонила копу, который занимался делом о проникновении в мой дом, чтобы спросить, нет ли там чего-то, принадлежащего мне, но он ответил, что у всего уже нашлись свои хозяева. Потом я вспомнила еще одну вещь, которую прочла в этой статье, — все кражи были совершены ночью.

Так зачем же взломщику, тем более подростку, менять свою схему только для того, чтобы вломиться ко мне в дом? Ему нужно было идеально выбрать момент, чтобы точно знать, когда я ухожу на пробежку, и после этого он у меня ничего не взял?

Я начала думать о том, как Выродок рассчитал время моего похищения, приехав в конце открытого показа дома в жаркий летний день, когда он знал, что все будет тянуться медленно. Выродок, который сказал, что его хижину нелегко будет обнаружить. Выродок, которому для этого могла требоваться помощь…

А что, если у него был напарник?

У него мог быть друг или, не знаю, какой-нибудь ненормальный брат, который теперь с ума сходит, что я убила его. Это я так предполагаю, что он видел, как я ухожу. А что, если он как раз думал, что я дома? Машина моя стояла на аллее, было еще довольно рано. Но если это так, зачем приходить за мной, когда прошло уже столько времени?

К понедельнику эта идея уже настолько овладела мной, что я решила позвонить Гари и спросить у него, существует ли в принципе возможность, что у Выродка был помощник. Эти подозрения — как рак: если не удалить все до последнего волокна, до последней клеточки, он разрастется в большую опухоль. Но телефон Гари был отключен, а когда я позвонила в участок, мне сказали, что он появится только на выходные.

Я была удивлена тем, что он не предупредил, что уезжает, потому что обычно мы разговаривали с ним пару раз в неделю. Когда я звонила ему, он всегда вел себя доброжелательно и никогда не говорил всяких идиотских фраз типа «Что я могу для вас сделать?». Это очень здорово, потому что я не всегда толком знала, зачем ему звоню. Вначале это вообще нельзя было считать осознанным выбором. Просто я чувствовала, что в моем мире все вдруг начинает выходить из-под контроля, и в следующий момент у меня в руках уже оказывалась телефонная трубка. Иногда я даже была не в состоянии разговаривать — благо у него на телефоне определялся мой номер. Он выжидал несколько секунд и, если я продолжала молчать, сам начинал говорить об этом деле, пока не выкладывал мне всю новую информацию. Потом он рассказывал всякие забавные истории из жизни копов, пока мне не становилось легче и я не вешала трубку, иногда даже не попрощавшись. Один раз он дошел до того, что принялся рассказывать, как правильно чистить пистолет, прежде чем я от него отстала. Не могу поверить, что этот парень до сих пор продолжает отвечать на мои звонки.

Наши разговоры в последние несколько месяцев превратились из монологов в диалоги, но он никогда не говорил о себе, и что-то в нем останавливало меня от того, чтобы спросить самой. Наверное, поэтому он сейчас и уехал.

Что-нибудь связанное с личной жизнью. Надеюсь, у полицейских она тоже есть.

Копы, которых я разогнала, оставили меня в той комнате одну на пару часов, — более чем достаточно, чтобы раз сто пересчитать здесь все бетонные блоки, — а я все думала: может, они поехали за моими родственниками и кого они могут позвать, чтобы поговорить со мной? Я сняла рюкзак и положила себе на колени, поглаживая его грубую ткань, — это движение почему-то действовало на меня успокаивающе. Никто из этих баранов не удосужился спросить, не нужно ли мне в туалет, и хорошо, что я была натренирована терпеть такие вещи, поэтому мне и в голову не пришло просто встать и выйти.

Наконец дверь открылась, и вошли двое, мужчина и женщина, — оба с крайне серьезным выражением на лицах и в хороших костюмах, причем на мужчине костюм был не просто хорошим, а очень хорошим. У него были коротко подстриженные волосы, сильная седина наводила на мысль, что ему за пятьдесят, хотя лицо выглядело лет на десять моложе. Ростом он был определенно за метр восемьдесят, и по тому, как он разворачивал плечи и держал спину, я могла бы сказать, что он гордится своим ростом. Он выглядел солидно. Спокойно. Если бы этот парень оказался на «Титанике» во время крушения, то сначала допил бы свой кофе.

Встретившись со мной взглядом, он направился в мою сторону неторопливой, уверенной походкой и протянул мне руку.

— Здравствуйте, Энни, я штаб-сержант Кинкейд из отдела тяжких преступлений полиции Клейтон-Фолс.

Ничто в этом человеке не указывало на то, что он может быть из Клейтон-Фолс, кроме того, я понятия не имела, кто такой «штаб-сержант», но это, вне всяких сомнений, был более высокий уровень, чем Яблонски и его напарник. Рукопожатие его было крепким, а когда он вынимал свою руку из моей ладони, я почувствовала мозоли на его коже, и это почему-то успокоило меня.

Теперь ко мне бодро подошла женщина, которая до этого ждала у двери. Она была довольно округлой, с громадной грудью. Я дала бы ей где-то под шестьдесят, но под юбкой и жакетом было видно, что она не потеряла своих форм. Волосы подстрижены коротко и аккуратно, и я могла бы побиться об заклад, что она каждый вечер стирает колготки и постоянно носит полностью закрытый бюстгальтер.

Она пожала мне руку, улыбнулась и с легким квебекским акцентом сказала:

— Я капрал Бушар. Мне очень приятно наконец встретиться с вами, Энни.

Они сели за стол напротив меня. Штаб-сержант перевел глаза в сторону двери, где пожилой полицейский пытался просунуть в комнату еще один стул.

— Давайте-ка заберем его отсюда, — сказал Кинкейд.

Яблонски застыл со своим стулом в дверном проеме.

— А вот кофе был бы очень кстати.

Кинкейд снова повернулся ко мне. Я выдавила из себя улыбку или то, что больше всего могло бы напоминать улыбку с того момента, как умер мой ребенок.

Они обращались ко мне по имени, словно мы были приятелями, хотя своих имен мне не назвали, только фамилии.

— Можно мне ваши визитные карточки? — спросила я.

Они молча переглянулись. Мужчина на мгновение задержал на мне взгляд, потом пододвинул свою визитку через стол. Женщина последовала его примеру. Его звали Гари, а ее Диана. Гари заговорил первым.

— Итак, Энни, как я уже говорил, мы из отдела тяжких преступлений полиции Клейтон-Фолс, и я вел расследование по вашему делу.

Очень мне это помогло!

— Вы не похожи на человека из Клейтон-Фолс, — сказала я.

Одна его бровь удивленно полезла вверх.

— Что, правда? — Когда я не ответила, он добавил: — Скоро приедет врач. Он хотел бы…

— Доктор мне не нужен.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Потом он перешел к обычным вопросам: дата моего рождения, адрес, место работы и всякое такое. Плечи мои расслабились.

Он постепенно продвигался к дню, когда меня похитили, но потом остановился.

— Вы не возражаете, Энни, если мы снова включим видеокамеру?

— Возражаю, Гари. — То, как он обращался ко мне по имени, напоминало мне Выродка. — А еще я хочу, чтобы там, за зеркалом, тоже никого не было.

— Я не хотел огорчать вас. — Наклонив голову, он посмотрел на меня серо-голубыми глазами. — Но это существенно облегчило бы мою работу, Энни.

Славный ход. Но, учитывая то, что я уже выполнила за него его работу, когда сама смогла выбраться оттуда, я не была расположена помогать ему и дальше. Они оба ждали, что я соглашусь, но я ничего не ответила.

— Энни, что вы делали четвертого августа прошлого года?

Я уже забыла дату, когда меня похитили.

— Я не знаю, Гари. Если вы спрашиваете о дне, когда меня похитили, то я проводила открытую презентацию дома. Это было воскресенье и первый уик-энд месяца. Думаю, вы сами сможете вычислить этот день.

— Может, вы предпочли бы, чтобы я не обращался к вам по имени?

Застигнутая врасплох уважительным тоном его голоса, я взглянула ему в лицо, пытаясь понять, не подкалывает ли он меня. Но оно было совершенно искренним, и я так и не поняла, то ли это какой-то трюк, чтобы завоевать мое доверие, то ли он действительно переживает по этому поводу.

— Все нормально, — сказала я.

— Какое второе имя вашей матери, Энни?

— У нее нет второго имени. — Склонившись к нему через стол, я заговорщицким шепотом спросила: — Ну что, я прошла тест?

Я понимала, что ему необходимо меня проверить, но, блин, у них же есть мои фотографии, и я абсолютно уверена, что уж точно не выгляжу как девушка, которая замечательно провела прошедший год. Кожа да кости, слипшиеся редкие волосы, платье в пятнах от пота.

В конце концов он добрался до того, чтобы напрямую спросить, что же все-таки произошло. Я сказала, что Выродок захватил меня во время показа дома. Впрочем, тогда я назвала его настоящее имя, по крайней мере то, которое он сам мне назвал. Я хотела объяснить подробнее, но Гари остановил меня.

— Где он сейчас?

— Он мертв.

Они внимательно посмотрели на меня, но я не собиралась продолжать, пока они сами не дадут ответы на мои вопросы.

— Где моя семья?

— Мы позвонили вашей матери, она приедет завтра, — сказал Гари.

Я разволновалась при мысли, что скоро снова увижу маму, поэтому опустила глаза на свой рюкзак и начала считать полоски на ткани. Но почему она еще не здесь? С тех пор как я вышла на контакт с полицией, прошло уже несколько часов. Сколько времени нужно, чтобы приехать сюда машиной? Эти двое, например, добрались довольно быстро.

— Я хочу знать, где сейчас нахожусь.

— Простите, — сказал Гари. — Я думал, вы в курсе, что находитесь в Порт-Норсфилде.

— Можете показать мне на карте?

Гари кивнул Диане, и та вышла из комнаты. Когда она принесла карту, он показал городок к северо-западу от Клейтон-Фолс — три четверти длины всего острова и прямо на западном побережье. Дороги к любому из населенных пунктов в этой глуши обычно плохие, и ехать приходится медленно. Я прикинула, что на поездку от Клейтон-Фолс должно уйти часа четыре.

— А как же вам удалось добраться сюда так быстро?

— Вертолетом, — ответил Гари.

Вид металлической стрекозы, наверное, всколыхнул этот сонный городок.

Значит, я была права, когда думала, что никогда еще не уезжала так далеко от дома. Я смотрела на точку с надписью Порт-Норсфилд, в которую упирался палец Гари, и моргала, чтобы скрыть слезы.

— Как вы добрались сюда? — спросил Гари.

— Приехала на машине.

— Откуда вы приехали? — Его палец постучал по карте.

— Из хижины где-то в горах.

— Сколько времени вы ехали, Энни?

— Примерно час.

Он кивнул и показал мне на карте гору рядом с точкой города.

— Это здесь? Зеленая Гора?

У того, кто давал это название, явно не хватало воображения.

— Я не знаю. Я была на ней, но вниз не смотрела.

Он послал Диану, чтобы она принесла подробную карту города. До ее возвращения мы сидели с Гари и смотрели друг на друга — слышно было только, как он притопывает ногой под столом. Когда она пришла, Гари дал мне ручку и попросил прорисовать маршрут, которым я ехала. Я изо всех сил старалась изобразить свой путь.

— Вы могли бы показать нам дорогу?

— Я ни за что не вернусь туда. — Ключи от фургона по-прежнему были у меня в руке, и теперь я толкнула их Гари через стол. — Фургон стоит на другой стороне улицы.

Он дал ключи Диане и послал ее на улицу. Она, должно быть, передала их кому-то еще, потому что через несколько секунд уже вернулась. В голове крутилась одна мысль: если я нахожусь от мамы всего в четырех часах пути, она могла бы уже выехать ко мне и тогда попала бы в Порт-Норсфилд еще до ночи.

— Почему моя мама будет добираться сюда так долго?

— Ваш отчим сегодня ночью работает, и до утра они выехать не смогут.

Гари просто констатировал это как факт, и я восприняла это тоже как факт, но мне было непонятно, почему она не могла сесть за руль сама. Не говоря уже о том, что когда это Уэйн работал по ночам? У него вообще работа появлялась довольно редко. Я предполагала, что это Гари сказал им, чтобы они приехали сюда не раньше, чем на следующий день, чтобы он мог спокойно допросить меня без них.

Гари извинился и на несколько минут оставил меня в комнате с Дианой. Я уставилась в стену у нее над головой.

— Ваша мама скоро будет здесь. Она очень обрадовалась, когда услышала, что вас нашли, — она очень скучала по вас.

Никто меня не находил, я сама нашлась.

Вернувшись, Гари сказал, что послал несколько человек найти эту хижину: один из местных копов охотился в тех местах и сказал, что, похоже, знает, где это может быть. Я до сих пор не сказала им о том, что убила Выродка, и о своем ребенке, и от одной мысли обо всех вопросах, которые могут у них возникнуть, голова моя начала раскалываться. Мне необходимо было остаться одной. Мне необходимо было куда-то уйти от всех этих людей.

— Я не хочу больше отвечать ни на какие вопросы.

Похоже было, что Гари хотел надавить на меня, но Диана сказала:

— Предлагаю всем сегодня хорошенько выспаться, а завтра с утра собраться и продолжить. Подойдет вам такой вариант, Энни?

— Конечно, как скажете.

Они заказали для меня номер в мотеле, а сами поселились в комнатах по обе стороны от моей. Диана спросила, может, я хочу, чтобы она побыла со мной, но я это быстро пресекла — мне не хватало еще ночных девичьих посиделок. Она также поинтересовалась, что я хотела бы поесть, но желудок мой был завязан в тугой узел, и мне удалось вежливо отказаться от еды. Телевизор мне включать не хотелось, а телефона в комнате не было, так что я просто легла на кровать и смотрела в потолок, пока не стемнело, а потом выключила свет. Уже засыпая, я вдруг почувствовала, как темнота вокруг начинает давить на меня, а потом я что-то услышала. Скрипнула дверь или это окно открывается? Я вскочила с постели и включила весь свет. Там ничего не было. Я схватила плоскую гостиничную подушку, одеяло, свой рюкзак и забралась в шкаф, где и забылась беспокойным урывочным сном, пока уже утром не услышала, как по коридору катит свою тележку горничная.

Через несколько минут ко мне в комнату постучалась Диана, — глаза горят, волосы завязаны в пушистый конский хвост, — которая принесла мне кофе и кекс. Пока я ковыряла этот кекс, она сидела на краю кровати и говорила, но слишком громко, так что у меня разболелась голова. Мне не хотелось принимать душ, пока она находится у меня в номере, поэтому я просто плеснула в лицо немного воды и буквально пару раз прошлась расческой по волосам.

Она привезла меня в полицейский участок, в маленькую комнату для допросов с бетонными стенами, где уже сидел Гари с целым подносом кофе в чашечках из пенопласта. Пока мы с Дианой усаживались, молодая и красивая девушка-коп принесла несколько больших блокнотов и отдала их Гари, краснея и украдкой поглядывая на него. Он мельком взглянул на нее и поблагодарил, после чего сосредоточился на мне. Когда она выходила из комнаты, лицо ее пылало разочарованием и обидой. На нем был уже другой хороший костюм, темно-синий в узенькую серебристую полоску, и серо-голубая рубашка, которая выгодно подчеркивала его волосы с седыми прядями. Думаю, Для этого он ее и надевал.

Поймав мой взгляд, брошенный в сторону зеркала, Гари сказал:

— Там никого нет, и камеру мы включим только в том случае, если вы скажете, что не имеете ничего против.

Я пристально посмотрела в зеркало, словно стараясь рассмотреть что-то сквозь него, и крепко прижала к груди свой рюкзак.

— Может быть, вы будете чувствовать себя более комфортно, если не будете видеть свое отражение?

Это предложение удивило меня. Я посмотрела ему в лицо, решила, что он имеет в виду, что не нужно все время смотреть на себя в зеркало, и покачала головой.

Он начал с того, что попросил как можно подробнее описать то, как Выродок меня похитил. Задавая вопросы, он откидывался на спинку стула и разводил руки на столе, а когда наступало время мне отвечать, наклонялся вперед, положив ладони на стол и склонив голову набок.

Я пыталась уловить систему в его вопросах, но так и не могла предугадать, что он спросит дальше, а иногда даже не могла понять, при чем здесь это. Волосы у меня на затылке стали влажными от пота.

Когда я пересказывала тот день и описывала Выродка, во рту у меня пересохло, а сердце в груди зашлось, но я держала себя в руках, пока Гари не сказал, что копы, обследовавшие «место преступления», обнаружили тело Выродка.

— Похоже, его чем-то ударили по голове. Он умер именно так, Энни?

Я переводила глаза с одного на другого, пытаясь угадать, что у них на уме. В голосе Гари я не услышала осуждения, но почувствовала воцарившееся в комнате напряжение.

Я даже не думала о том, как мои решения или действия могут восприниматься людьми, которые не были там, со мной. В комнате стало жарко, запах духов Дианы казался удушливым. Интересно, как почувствует себя Гари, если меня сейчас вырвет на его шикарный костюм. Я встретилась с ним глазами.

— Это я убила его.

— Я должен предупредить вас, — сказал Гари, — что больше вы можете ничего не говорить, а все, что вы скажете, может быть в дальнейшем использовано против вас в суде. Вы имеете право посоветоваться с адвокатом и требовать его присутствия во время наших допросов. Если у вас нет денег на адвоката, мы дадим вам телефонные номера бесплатной юридической помощи. Вы понимаете меня?

Его слова звучали совершенно буднично, и я не думала, что буду как-то переживать, но задумалась над тем, не попросить ли себе адвоката. От мысли об откладывании всего этого процесса на еще одну формальную задержку у меня разболелась голова.

— Я все поняла.

— Так вы не хотите адвоката?

Он произнес это небрежно, но я знала, что он не хочет, чтобы я его потребовала.

— Нет.

Гари что-то пометил у себя в записях.

— Как вы это сделали?

— Я ударила его в затылок топором.

Я могла бы поклясться, что голос мой отдавался эхом, и, несмотря на то что в комнате было жарко, как в преисподней, тело мое покрылось гусиной кожей. Глаза Гари сверлили меня, будто он пытался прочесть мои мысли, а я занималась тем, что крошила свою пенопластовую чашку на мелкие кусочки.

— Он нападал на вас в этот момент?

— Нет.

— Тогда почему вы убили его, Энни?

Я подняла голову и встретилась с ним глазами. До чего же, блин, дурацкий вопрос!

— Может быть, потому что он похитил меня, избивал, насиловал. И еще…

Я остановилась, прежде чем успела сказать что-то о своем ребенке.

— Возможно, вам будет удобнее рассказать об этом капралу Бушар с глазу на глаз?

Гари ждал моего ответа, и лицо его было мрачным.

Глядя на них, мне хотелось размазать сочувствующее выражение по физиономии Дианы. Я понимала, что скорее буду иметь дело с жестким подходом Гари — никакой суеты, никаких эмоций, чем выдержу еще хоть один понимающий взгляд от нее.

Я замотала головой, и Гари сделал у себя еще одну пометку.

— Когда вы убили его? — Голос его был тихим, но не мягким.

— Пару дней назад.

— Почему вы не ушли сразу?

— Я не могла.

— Почему? Вас что-то удерживало?

Пальцы Гари барабанили по столу, подбородок был задран.

— Я не это имела в виду.

Мне хотелось подняться и выйти из комнаты, но его твердый голос словно пригвоздил меня к стулу.

— Так почему вы не могли уйти оттуда?

— Я кое-что искала.

Во рту почувствовался вкус желчи.

— Что именно?

Мое тело заледенело, а контуры Гари начали расплываться перед, глазами.

— Мы обнаружили там корзинку, — сказал он. — И кое-какие детские вещи.

Под потолком, противно скрипя при каждом обороте, вертелся идиотский разболтанный вентилятор, и на мгновение мне показалось, что он сейчас свалится мне на голову. В помещении не было окон, и мне не хватало воздуха, чтобы сделать глубокий вдох.

— Там есть ребенок, Энни?

В голове моей громко стучала кровь. Я не должна плакать.

— Там есть ребенок, Энни? — не унимался Гари.

— Нет.

— Там был ребенок, Энни? — Голос его стал вкрадчивым.

— Да.

— И где этот ребенок теперь?

— Она… моя крошка… умерла.

— Мне очень жаль, Энни. — Голос его звучал нежно, мягко и тихо. Звучал так, как он это чувствовал. — Это ужасно. Как умер ваш ребенок?

Это был первый человек, который высказал мне соболезнование. Первый, кто сказал, что ему небезразлично, что она умерла. Я смотрела на кусочки раскрошенной пенопластовой чашки на столе. Кто-то ответил на этот вопрос, но мне казалось, что это была не я:

— Он просто… Я не знаю.

Меня поразило спокойствие в его голосе, когда он очень осторожно спросил:

— Где ее тело, Энни?

Ему ответил все тот же странный голос:

— Когда я проснулась, он уже забрал ее. Она была мертва. Я не знаю, куда он ее унес, он мне не сказал. Я искала везде. Везде. Вы тоже должны поискать ее, о’кей? Пожалуйста, найдите ее, найдите… — Голос мой сорвался, и я умолкла.

Гари крепко сжал зубы, плечи его напряглись, загорелое лицо покраснело, а лежавшие на столе руки сжались в кулаки, словно он хотел кого-то ударить. Сначала я подумала, что он разозлился на меня, но потом поняла, что этот приступ ярости вызвал Выродок. Глаза Дианы в свете люминесцентных ламп блестели. Стены вокруг меня сомкнулись. Тело мое обливалось потом, я хотела заплакать, но слезы застряли у меня в горле, я никак не могла вдохнуть, и эти сдерживаемые рыдания душили меня. Когда я попыталась встать, комната покачнулась. Я бросила свой рюкзак и схватилась за спинку стула, но он отъехал в сторону. В ушах зазвенело.

Диана подскочила ко мне и помогла медленно опуститься на пол: голова моя лежала на ее груди, меня обнимали ее руки. Чем сильнее я старалась вдохнуть воздух, тем сильнее сжималось мое горло. Я готова была умереть вот так, на этом холодном полу.

Рыдая и одновременно содрогаясь от позывов рвоты, я срывала с себя руки Дианы и пыталась оттолкнуть ее, но чем больше я старалась, тем крепче она меня держала. Я услышала какие-то вопли и только потом поняла, что это кричу я сама. Я была бессильна сдержать эти крики, которые отражались от стен и гулким эхом отдавались в моей голове.

Из желудка вырвался кофе с кексом, прямо на меня и Диану. Но она все равно не отпускала меня. Моя голова лежала на ее громадной груди, пахнущей как теплые ванильные булочки. Перед нами на корточках сидел Гари, он что-то говорил, только я ничего не могла понять. Диана покачивала меня на руках. Мне хотелось сопротивляться, чтобы вновь получить контроль над собой, но сознание и тело не слушались друг друга. Так я и лежала, крича и рыдая.

Крики в конце концов прекратились, но теперь я почувствовала жуткий холод, а все голоса доносились до меня как бы издалека. Диана прошептала мне на ухо:

— Теперь все будет в порядке, Энни, вы в безопасности. Какая тупица! Я хотела сказать ей, что со мной уже никогда ничего не будет в порядке, я никогда не буду в безопасности, но когда я попыталась облечь это в слова, губы мои застыли и не слушались меня. Рядом со скорчившейся передо мной фигурой Гари появилась еще одна пара ног. Чей-то голос сказал:

— У нее гипервентиляция легких. Энни, меня зовут доктор Бергер. Попробуйте сделать несколько глубоких вдохов.

Но я так и не смогла этого сделать. А после этого уже ничего не помню.

 





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...