Главная Обратная связь

Дисциплины:






В боровском училище 3 страница



Этот разговор с К. Э. Циолковским и его теория космических эр весьма меня удивили. Он смело обращался с идеей о косной материи, о «лучистом» человечестве и с миллиардами миллиардов лет, которые он отводил ее эволюции, дабы, пройдя через мозг высших организмов, превратиться в необратимую форму лучистой энергии, наиболее совершенную форму материи вообще, да еще вдобавок обладающую каким-то особым космическим сознанием, разлитым в мировом пространстве. Все это показалось мне более чем странным, и высказывания Константина Эдуардовича граничили с мистикой. И то же время всюду была и оставалась до конца материя , ее эволюция и лучистая ее форма. Это было вполне материалистично и, следовательно, никакой мистикой такого рода мировоззрение не обладало. Это я хочу особенно отметить, ибо с первого взгляда может показаться, что данная концепция К. Э. Циолковского метафизична. Обдумывая эту концепцию, я должен был прийти к выводу, что Константин Эдуардович как человек науки не погрешил против основного тезиса передового воззрения и оставался, даже в самых необычайных построениях, человеком прогрессивным – материалистом в лучшем смысле этого слова.

И все же его мысли были удивительны. Может быть, они показались мне столь удивительными? Иначе, либо я их не понял, либо не принял, как своеобразную философию – философию космических эр, объединенных материей. Итак, К. Э. Циолковский, в противоречии со всеми своими высказываниями, вдруг заговорил о конце материи, о конце мира. Это было либо неверно, либо ужасно! Пусть это случится через миллиарды миллиардов лет! Допустим, что это не противоречит некоторому еще не сформулированному закону, которому подчиняется материя, ее бытие в будущем космосе! Кто знает? Это – дело грядущей физики и космических эр .

Тут я ставлю точку. Я останавливаюсь в своих воспоминаниях на этом. Стоит ли продолжать мысль о совсем нам неизвестном и даже непредставимом. Конечно, не стоит. Конечно, не имеет никакого смысла!

Константин Эдуардович, кончив говорить о своей новой теории, поник головой. Несколько минут мы молчали. Левая рука, державшая слуховую трубку, дрожала от усталости, но он этого не замечал. Я сделал ему знак опустить трубку на пол, как он это обычно делал в конце разговора. Я считал, что наш разговор окончен. Возражать, спорить, высказывать недоумение было нельзя. Я должен был сам «переварить» все им сказанное. Я пожал руку Константину Эдуардовича и спустился из светелки вниз. Дома я сделал небольшую запись: «К. Э. Ц., теория космических эр. 1019 земных лет. Стадийность. Энтропия атома. Лучистое человечество»…

 

 

Ю. Медведев. «Вся вселенная жива…»



 

Никто до Циолковского не мыслил такими космическими масштабами!.. Уже это одно дает ему право стать в разряд величайших гениев человечества.

Валерий Брюсов.

 

 

 

Теперь, когда читатель смог приобщиться к многообразию научно-фантастических идей Циолковского, следует, видимо, задуматься над одним парадоксом. В чем его суть? С одной стороны, сами эти идеи живут полнокровной жизнью в современной науке: в трудах по освоению Внеземелья и поискам внеземных цивилизаций, проблеме бессмертия человека и общих законах эволюции, наконец, в произведениях научных фантастов. С другой стороны, можно с уверенностью заявить, что нынешнее поколение читателей… фантастику отца космонавтики не знает. Ведь последнее заметное издание такого рода, сборник «Путь к звездам», опубликовано ровно четверть века тому назад и давно стало библиографической редкостью. Что уж говорить о брошюрах, таких, как «Богатства Вселенной», «Будущее Земли и человечества», «Звездоплавателям» и многих других, когда-то самолично издаваемых К. Э. Циолковским мизерными тиражами. Раздобыть их практически невозможно.

Давно замечено, что подобные условия – идеальны для разного рода мистификаций. На такую мистификацию и решился ничтожно сумняшеся один литератор, заявив: «…Научные фантазии жанр, безусловно, очень важный и нужный, но к художественной литературе отношения не имеющий. Вспомним, например, известные фантазии К. Э. Циолковского» (Вс. Ревич. На Земле и в космосе. В книге «Мир приключений». М., изд-во «Детская литература», 1981 г.). И что же? Ни одного печатного возражения в ответ. Поди проверь, что имеется в виду под «известными фантазиями». Может быть, Вс. Ревич не знал, сколь высоко ценили эти «научные фантазии» прежде всего сами писатели: А. М. Горький, В. Я. Брюсов, Н. А. Заболоцкий, И. А. Ефремов, Л. Н. Мартынов и многие другие? Вряд ли можно предположить подобное незнание, неосведомленность у автора брошюры «Не быль, но и не выдумка. Фантастика в русской дореволюционной литературе» (М., изд-во «Знание», 1979 г.) Речь должна идти о сознательной попытке вытеснить творения Циолковского из круга художественности. О попытке перечеркнуть известное высказывание академика А. Е. Ферсмана, отмечавшего у Циолковского «несомненный писательский дар и чисто художественно-литературный; его блестящую популяризаторскую поэтическую мысль и научную фантазию».

Помянутый парадокс четвертьвекового невнимания издателей к «научным фантазиям» объясняется довольно просто. Среди работ Циолковского в области авиации и воздухоплавания, ракетодинамики, космонавтики, космической биологии и медицины, естествознания, техники, лингвистики научно-фантастические сочинении составляют лишь малую часть. Как ни странно, бурное развитие космонавтики приковало внимание людей к наукам, непосредственно связанным с нею, и о «фантазиях» великого ученого как-то подзабыли. Однако забывать о них, судя даже по нашему ограниченному объемом сборнику, мягко говоря, рановато. Пусть это всего лишь частица, крупица творческого наследия, но крупица-то воистину золотая. Ибо освящена вдохновением гения.

В старинных словарях гений толкуется как человек с высшим творческим умом, с высоким даром, для всего рода человеческого трудящийся. Говорят: Данте закрыл Средневековье и открыл Возрождение. Кеплер открыл для человечества законы движения небесных светил. Пушкин вывел русскую литературу на мировую дорогу. Всякий раз гениально одаренный творец один как бы подытоживает наработанное до него всеми, и затем один пролагает в будущее пути для всех.

Ни у кого нет сомнений: Константин Эдуардович Циолковский проложил пути-дороги для космической мысли человечества. Это в общем и целом. А применительно к предмету нашего разговора о научной фантастике? Каким ее традициям он наследовал? Какие произведения этого жанра читал или, допустим, мог читать?

Для ответа на эти вопросы надо, видимо, попытаться представить читателю развитие жанра НФ от его истоков вплоть до конца XIX века, когда и появились первые творения Циолковского.

 

 

Русская фантастика уходит своими корнями в древность незапамятную, во времена доклассовых, дообщинных отношений. Мифы и поверья языческой старины одушевляли обитателей всех стихий – небес, воды, земли, огня. Сама планета представлялась существом живым: реки уподоблялись венам, леса – волосяному покрову, рокот громов и говор дубрав – человеческой речи. Истинным кладезем фантастического стала волшебная сказка. Ее герои одолевают просторы на ковре-самолете, заглядывают в чудесное говорящее зеркальце – как бы прообраз современного телевидения, оживляют умерших водою целящей и живой, восседают в алмазном вертящемся дворце, из окон коего вся Вселенная видна. Не менее чудесны их взаимоотношения с, казалось бы, неумолимым Хроносом – Временем. Для одних сказочных персонажей оно растягивается, как тетива лука, для других – сжимается, как шкура змеи на огне, или вовсе перестает существовать. И все таки не эти многоразличные чудеса главное в сказке. Главное – поиски героем некоего тридевятого царства, где явлено дивное согласие природы и человека, где вообще отсутствует зло.

Чем заканчиваются волшебные сказки? Победою героя над силами тьмы, началом счастливой гармонии быта и бытия в его судьбе. Индивидуальной судьбе, поскольку счастье и сказке герою удается добыть только для себя самого. Однако с возникновением классового общества фантастике пришлось решительно перестроиться, обрести черты социальности, пытаться отыскать ключи для благоденствия не одного человека, но всех людей. Так родилась утопия, мечта о счастье всеобщем, о граде Китеже, Беловодье, воплотившая в себе народный идеал Правды.

Трудные, мучительные поиски этого идеала русской общественной мыслью были подытожены в романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?» – нашей первой социалистической утопии, созданной в казематах Петропавловской крепости в 1863 году. «Разумеется, сейчас картина будущего, нарисованная Чернышевским, может нам показаться наивной, – отмечал в предисловии к сборнику русской фантастики второй половины XIX – начала XX века „Вечное солнце“ его составитель С. Калмыков. – Ведь мы сами живем в том обществе, которое старался предвидеть писатель. И все-таки давно уже было отмечено, что ни одно произведение русской литературы XIX века не оказало такого мощного прямого воздействия на жизнь своих читателей. Героям Чернышевского подражали тысячи молодых людей. Номера „Современника“ с романом зачитывались до дыр, книга переписывалась от руки». Особое внимание привлекал «Четвертый сон Веры Павловны», своеобразная утопия в утопии. Осуществление этого сна мыслилось писателем через столетия, не ранее. Зачаровывало видение будущего, где счастливые труженики обитают в хрустальном дворце среди цветущих нив, где бывшая пустыня обращена в благодатнейший сад, где владычествуют Мир, Вдохновение, Свободный Труд, Красота.

Быть может, чувствуя нехватку инженерных предначертаний в «Четвертом сне», Чернышевский через несколько лет снова возвращается к мыслям о грядущем. После смерти мыслителя в его бумагах обнаружился, в частности, рассказ «Кормило Кормчему», написанный в Александровском Заводе в форме восточного сказания. По существу это острый политический памфлет, главная мысль которого такова: сколь высоко ни разовьется техника, она не принесет счастья человечеству, пока существует социальное неравенство («Не потому бедность между людьми, что мало у них сил на работу, а потому, что нет правды между людьми»). Сама «инженерная – мысль» в памфлете необычайно интересна, как бы подготавливая многие разработки Циолковского (например, в «Будущем Земли и человечества»). Чернышевский, в частности, пишет, заглядывая в Завтра:

 

«(5). И надобно, чтобы была такая машина, которая брала бы всякую силу на земле, и в воде, и в воздухе, и в небе, и у солнца, всякую большую силу, которая даром…

(7). И годится она для всякой работы, и большой и малой. И малая работа ей: варить, и печь, и прясть, и ткать, и шить; и строить дома и топить; и возить людей; и возить товары; и пахать землю; и сеять и жать, и собирать хлеб.

(8). И побольше работы ей: чтоб не было ни песчаных степей, ни соленых пустынь, никакой бесплодной земли на лице земли; покрывать лицо земли плодородной землей; и делать равнины и долины, как нужно, и холмы и горы, как нужно, и бросать воду под облака дождем; и сосать воду из облаков, чтобы не было лишнего дождя; и дуть ветром, как нужно, и ставить до облаков загородки от ветра; и делать ветер и тихую погоду, как нужно; и наводить облака и разгонять облака, чтобы был вид земли, какой нужно, и почва земли, какую нужно, и дождь и ясная погода, как нужно».

 

Не правда ли, идея подобной машины сделала бы честь и современному фантасту?

Кстати о машинах, в частности, о машине времени. В сотнях литературоведческих книг и статей пальма первенства в «изобретении» машины времени отдается безраздельно Герберту Уэллсу. Не умаляя заслуг этого действительно крупного писателя-фантаста, все же припомним: роман «Машина времени» опубликован впервые в 1895 году. Однако более чем за полстолетия до этого появился роман Александра Вельтмана «Предки Калимероса. Александр Филиппович Македонский» (М., 1836. Т. 1, 2). Главный герой этого произведения путешествует в глубокую древность на «гиппогрифе» – машине времени!

Продолжая мысль об «инженерной оснастке» в научно-фантастических произведениях прошлого столетия, отметим богатство вымысла, качество прогнозирования у наших соотечественников. Именно они, заглядывая в завтра, увидели в нем и централизованное снабжение городов горячей водой, и поселения на дне моря, и парашюты, и крылатые «воздушные дилижансы», и водолазное снаряжение, и бунт машин против их создателя – человека, и даже, увы, использование отравляющих боевых газов и всеразрушительных бомб наподобие термоядерных. Однако сама по себе вся эта «машинерия» не играла решающей роли в создании художественного образа будущего – в отличие, например, от фантастики западной. На первое место ставились проблемы социальные, все та же мечта о благоденствии всеобщем, всечеловеческом. Так, один из родоначальников НФ не только в русской, но и в мировой литературе, философ и энциклопедист Владимир Одоевский размышлял в «Психологических заметках»:

 

«При всяком происшествии будем спрашивать самих себя, на что оно может быть полезно, но в следующем порядке:

1-е, человечеству,

2-е, родине,

3-е, кругу друзей или семейству,

4-е, самим себе.

Начинать эту прогрессию наизворот есть источник всех зол, которые окружают человека с колыбели. Что только полезно самим нам, то, отражаясь о семейство, о родину, о человечество, непременно возвратится к самому человеку в виде бедствия».

 

Если составить достаточно полную антологию русской фантастики XIX века, то в ней, к удивлению многих, заблистают имена Льва Толстого и Достоевского, Гоголя и Гончарова, Некрасова и Короленко. Весьма заметно будет и присутствие деятелей революционного движения, подхвативших мечтания декабристов, – Н. Г. Чернышевского, М. Л. Михайлова (автора первой в мире научной утопии, обращенной в прошлое: «За пределами истории (За миллионы лет)», Н. А. Морозова, А. А. Богданова. Подобная антология в любой из западных литератур составилась бы из писателей лишь второго и даже по преимуществу третьего «эшелона»… И опять парадокс: до недавнего времени исторический приоритет в развитии жанра НФ безраздельно отдавался нашими литературоведами Западу. Лишь после выпуска издательством «Молодая гвардии» двух вышеназванных сборников «Взгляд сквозь столетия» и «Вечное солнце» появилась возможность (и необходимость!) воздать должное и нашим соотечественникам. Загадка разгадывается, как и в случае с замалчиванием «фантазий» Циолковского, просто, только на сей раз тексты не переиздавались порою более столетия. В то время как произведения того же Г. Уэллса переизданы в России, начиная с начала нашего века, около 500 раз (включая 9 собраний сочинений!), а критическая литература о его творчество приближается у нас к тысяче названий. Поневоле припоминается горестное сетование Николая Михайловича Карамзина: «Мы никогда не будем умны чужим умом и славны чужой славою: французские, английские авторы могут обойтись без нашей похвалы; но русским нужно по крайней мере внимание русских».

 

 

Знал ли скромный преподаватель арифметики и геометрии в начальном училище Боровска русскую фантастику? Безусловно. Еще юношей он целых три года провел, занимаясь самообразованием, в Москве, в Румянцевской и Чертковской библиотеках. Сюда, в книжные хранилища неукоснительно доставлялось по одному экземпляру всех изданий, выходящих в России. Так что будущему ученому и фантасту было из чего выбирать.

Именно в Боровске тридцатилетний Циолковский создает свое первое вполне законченное литературное произведение – фантастическую повесть «На Луне». Уже в ней в полной мере проявился его талант писателя, популяризатора, ученого. Вне всякого сомнения, автор понимал, сколь ответствен он не только перед публикой, но и перед великими предшественниками, писавшими художественные произведения о Луне. А писали о древней Селене за минувшие два тысячелетия и Лукиан, и Фрэнсис Годвин, и Сирано де Бержерак, и Иоганн Кеплер, и Эдгар По, и Жюль Верн – всего около ста произведений! Видимо, под влиянием некоторых из этих сочинений в царствование Людовика XIV вознамерились было соорудить зрительную трубу длиною 100 тысяч футов (около 30 километров!), дабы лицезреть лунную живность…

Луну населяли самыми разнообразными монстрами – ползающими, прыгающими, летающими. Расхаживали там толпами и подобия земных жителей. Эта традиция была еще заметна и в начале XX века. Даже такой серьезный популяризатор науки как Камилл Фламмарион писал в своей нашумевшей «Популярной астрономии» (1880 г.) следующее:

«Кто, опираясь на различие, существующее между Землей и Луной, отрицает возможность всякого рода лунной жизни, тот рассуждает не как философ, а (да простят мне это выражение) как рыба… Всякая мыслящая рыба, естественно, убеждена, что вода представляет собой единственный годный для жизни элемент и что вне воды нет живых существ.

В свою очередь, лунный житель захлебнулся бы, будучи опущен в нашу густую и тяжелую атмосферу… Утверждать, что Луна – мертвое светило только потому, что она не похожа на Землю, мог бы только ограниченный ум, воображающий, что он все знает, и осмеливающийся претендовать на то, что наука сказала свое последнее слово».

Константин Эдуардович «осмелился претендовать», объявив Луну безжизненным мертвым небесным толом. Созданная им картина мало в чем противоречит современным научным представлениям. Показательно, что некоторые его догадки и предположения подтвердились только в нашем веке – к примеру, характер нагревания и охлаждения лунной поверхности.

Герой Лукиана попадает на Луну, привязав к рукам крылья орла, «Некий Ганс Пфалль» Эдгара По – на воздушном шаре. Герои повести «На Луне» очутились там во сне. И то, и другое, и третье – выдумка, фантазия. До сих пор остается загадкой, почему Циолковский не предпочел ракету. Ведь четырьмя годами раньше в монографии «Свободное пространство» (1883 г.) он впервые сформулировал принцип реактивного движения для свободного пространства:

«Положим, что дана бочка, наполненная сильно сжатым газом. Если отвернуть один из ее тончайших кранов, то газ непрерывной струей устремляется из бочки, причем упругость газа, отталкивающая его частицы в пространство, будет также непрерывно отталкивать и бочку.

Результатом этого будет непрерывное изменение движения бочки… Посредством достаточного количества кранов (шести) можно так управлять выхождением газа, что движение бочки или полого шара будет совершенно зависеть от желания управляющего кранами, то есть бочка может описать какую угодно кривую и по какому угодно закону скоростей…

Изменение движения бочки возможно только до тех пор, пока не вышел из нее весь газ.

…Вообще равномерное движение по кривой или прямолинейное неравномерное движение сопряжено в свободном пространстве с непрерывною потерею вещества (опоры)».

Созерцая на экране телевизора луноход, неторопливо катящийся по каменистой пепельной поверхности, большинство из нас вряд ли подозревают, что «выкатился» он из монографии столетней давности, близкой к научно-фантастическому сочинению.

Для своего времени повесть «На Луне» была явлением первостатейным. Не зря ее опубликовал в своем журнале «Вокруг света» (а затем и отдельным изданием) Иван Дмитриевич Сытин, которого по праву можно назвать «просветителем всея Руси». Так рядом с именами Редьярда Киплинга, Виктора Гюго, Эдгара По, Джека Лондона, Жюля Верна впервые встало имя Циолковского, дотоле безвестного преподавателя в уездном училище Калуги (сюда он переехал из Боровска в 1892 году).

Вдохновленный литературным успехом, молодой автор в последние три года сочиняет три обширных научно-фантастических труда – «Изменение относительной тяжести на Земле» (1894), «Грезы о земле и небе и эффекты всемирного тяготения» (1895), «Вне Земли» (в 1896 г. было закончено 9 глав). Освоив мысленно нашу планету и Луну, он приглашает читателя в странствия по пределам Солнечной системы. Эффект присутствия при этом воистину необычайный. Даже теперь трудно отделаться от ощущения, что автор как бы ведет репортаж с борта космического корабля. Не зря Юрий Алексеевич Гагарин называл Циолковского Первокосмонавтом прошлого века.

Все замечает зорким оком Первокосмонавт.

Вот вокруг астероида Паллада размещены свободно, «чтобы не отнимать друг у друга лучей Солнца», поселения обитателей этого крохотного небесного тела, их жилища, моторы, фабрики. Идея подобных «солнечных ожерелий» спустя много лет воплотится на Западе в проект космических поселений – так называемую «сферу Дайсона».

Вот лицезреет герой «туземцев» с изумрудными крыльями – спустя семьдесят лет они запорхают в повести болгарского писателя-фантаста Павла Вежинова «Синие бабочки».

Вот те же существа обмениваются мыслями с нашим героем «при помощи естественных картин, рисуемых разноцветными подкожными жидкостями на их прозрачной грудной коже»; «как в камере-обскуре, играет ряд живых картин, следуя течению мыслей существа и точно их выражая; зависит это от прилива подкожных жидкостей разных цветов в чрезвычайно тонкие сосуды, которые и вырисовывают ряд быстро меняющихся и легко понятных картин». Но это же главная идея классического рассказа американского писателя Рэя Бредбери «Иллюстрированный человек»! – воскликнут знатоки научной фантастики. Рассказа, написанного, заметим, тоже спустя много десятилетий.

Замечание это понадобилось вовсе не для того, чтобы опять-таки умалить величие Бредбери, одного из лучших фантастов современности. Или Дайсона. Или Вежинова. В литературе, как и в науке, множество странствующих идей и сюжетов. Но при всем при том существует еще и идея приоритета, первоидеи, первосюжета. А таких приоритетных находок у Циолковского – тысячи! То он уменьшает Солнечную систему до размеров футбольного поля. То обращает столетие в секунду, дабы читатель мог насладиться чудным зрелищем «ползающих в разных направлениях звезд». То мимоходом, легко, играючи, как и положено гению, высказывает одну из самых глубоких мыслей, которая станет впоследствии краеугольной в трудах наших отечественных «космистов» – В. А. Вернадского, А. Л. Чижевского, Н. В. Бугаева, Н. Г. Холодного и других. Это мысль о человечестве как едином существе, об ограниченности на планете запасов воздуха, почвы, даже солнечной энергии. Об ответственности каждого из нас за бессмертие человеческого рода, бессмертие, обеспечить которое удастся не иначе как расселившись по Галактике, когда «через десятки миллионов лет ослабнет сияние Солнца».

Таких сокровенных мыслей особенно много в повести «Вне Земли». Местами она читается как произведение о современной космонавтике – настолько точно и пристрастно заглянул Циолковский в будущее.

Там, в будущем, он угадал и революцию 1917 года (глава «Состояние человечества в 2017 году»), и учреждение Организации Объединенных Наций в 1945 году (в том же 2017 году эта организация уже существует свыше 70 лет), и многое другое. Однако секрет мощного художественного воздействия – не только в сбывшемся и предугаданном. Текст овеян поэтикой космогонических тайн, занимавших лучшие умы прошлого. «Если бы небесные светила не сияли постоянно над нашими головами, а могли бы быть видимы с одного какого-нибудь места на земле, то люди целыми толпами непрестанно ходили бы туда, чтобы созерцать чудеса неба и любоваться ими», – сказал Сенека. Циолковский, несомненно, знал это высказывание мудреца и переосмыслил его. «Почему же, когда в темную ночь вглядываешься в небо, число звезд представляется бесконечным?» – спрашивают участники космического рейса у одного из командиров корабля Иванова. «Какой-то инстинкт указывает человеку на бесчисленность звезд, который отчасти и оправдывается, – сказал русский». Такие догадки будят наше воображение, заставляют пристально вглядываться в узоры звездного океана.

 

 

Полностью повесть «Вне Земли» вышла лишь в 1920 году, в Калуге, притом мизерным тиражом в 300 экземпляров, – сказались трудности гражданской войны. Но время замалчивания трудов отца космонавтики ушло безвозвратно. Циолковский был единогласно избран членом Академии коммунистического воспитания, получил персональную пенсию. И теперь он смог в полной мере проявить себя как ученый, изобретатель, писатель.

Последующие пятнадцать лет – годы наивысшего взлета творца «космической философии». Если в юности он обосновал выход человечества на околоземные, околосолнечные орбиты, то теперь он глубоко задумывается над космической миссией земного разума, над проблемами сношения с неопознанными звездными цивилизациями, «монизмом» (единством) Вселенной. Не хаос, смерть и разрушение видятся ему в клубящихся туманностях ночного неба, как это проповедовали модные произведения тех лет, такие, как «Деградация энергии и гибель миров» Б. Брюна или «Гибель мира» Мейера, но гармония, организованность, красота. И назначение любой цивилизации – созидательной целенаправленной деятельностью вносить свою лепту в космическую эволюцию.

…Древние индусы верили, что Вселенная дышит, как существо. При вдохе, – а он длится свыше сорока миллионов лет, – мир переживает четыре состояния, олицетворяемые в сказках и мифах золотым, серебряным, медным и железным веками. Время и пространство при этом безгранично. Мироздание поражает прихотливостью форм и даже не может быть изображено графически!

Циолковский был знаком с космогонией и космологией древних индусов. Семилетним ребенком выучился он читать по сказкам А. Н. Афанасьева, знал и главный труд этого выдающегося русского ученого-демократа – «Поэтические воззрения славян на природу». От внимания Константина Эдуардовича но могли ускользнуть глубокие аналогии между индусскими и славянскими преданиями. Облака, представляющиеся нашим предкам мыслями в черепе правеликана Брамы; стрелы Перуна – молнии, выскальзывающие из туч в виде всепоражающего мифического оружия – астравидьи; богатырь Святогор, чью тяжесть не выносит сама мать сыра земля; Морская-Пучина-Кругом-Глаза, в штормовую погоду поглощающая суденышки поморов, а в ясную отражающая своим зеркалом сына Геи-Земли тысячеглазого Аргуса – звездный небосвод древних греков. Эти и подобные образы лежат в основе космической поэтики Циолковского. «Может быть, кто-нибудь, какой-нибудь великан, – пишет автор в работе „Живые существа в космосе“, – для которого все небо – только малая частица материи, а отдельные солнца невидимы, так же, как нам атомы, – рассматривая в свой „микроскоп“ это „небо“, наконец, заметит солнца, и воскликнет радостно: наконец-то я открыл частицы в этой „материи“, т. е. солнца. Но как он ошибется, приняв солнца за неделимые атомы.

Так и мы ошибаемся, приняв электрон, протон или даже частицу эфира за атом. Рассудок и история наук нам говорят, что наш атом так же сложен, как планета или солнце…»

Ньютон полагал, что обитаемы не только все планеты, но и даже Солнце. Однако восхищаемся мы не самой этой фантастической идеей, а тем, с каким художественным мастерством она выражена. Жюль Верн посылает своих героев на Луну в артиллерийском снаряде, способ путешествия выбран нереальный, но описания столь художественны, что читаются до сих пор с интересом неослабевающим. Критики «фантазий» Циолковского как-то забывают, что сами эти фантазии – плоды слияния поэтики научной и художественного сознания. Сознания, обнимающего все мироздание, проникающего в самые затаенные его уголки. Автором движет не праздное любопытство, но цели, подвластные уму лишь немногих титанов Возрождения. В одной из неопубликованных работ цели эти сформулированы следующим образом:

 

«1) Изучение Вселенной, общение с братьями.

2) Спасение от катастроф земных.

3) Спасение от перенаселения.

4) Лучшие условия существования, постоянно желаемая температура, удобство сношений, отсутствие заразных болезней, лучшая производительность солнца.

5) Спасение в случае понижения солнечной температуры и, следовательно, спасение всего хорошего, воплощенного человечеством.

6) Беспредельность прогресса и надежда на уничтожение смерти».

 

Исходя из законов неограниченной экспансии жизни – ее стремления занять максимальное пространство, Циолковский рисует картину созидательного труда человека-творца. Подобно Микеланджело, он запечатлевает акт первотворення – не только мира земного, но и звездного, где «нет конца жизни, конца разуму».

Много необыкновенного, зачастую загадочного содержится в своде работ, начиная с «Биологии карликов и великанов» вплоть до «Научной этики» и «Космической философии». Небесные животные, питающиеся энергией Солнца. Объединения разумных цивилизаций («звездных куч, млечных путей, эфирных островов»), ведущих под руководством тщательно избираемых «президентов» космобиологическую созидательную (а по необходимости и разрушительную, дабы пресечь «муки самозарождения») деятельность. Блуждающие атомы, каждый из которых «чувствует сообразно окружающей обстановке. Попадая в высоко организованные существа, он живет их жизнью и чувствует приятное и неприятное, попадая в мир неорганический, он как бы спит, находится в глубоком обмороке, в небытии». Столь плотные небесные тела и существа, «что мы в сравнении с ними, легко можем быть приняты за… существа почти бестелесные». И «бесчисленные кадры существ иных эпох, которые, в сравнении с нами, почти бестелесны». И многое другое, что также взято на вооружение современными научными фантастами, вряд ли подозревающими, кто автор той или иной первоидеи. А если и подозревающими, то… скромно о том умалчивающими. Единственным, кто не раз заявлял, что образ Великого Кольца Миров развит на основе космогонических построений Циолковского, был Иван Антонович Ефремов – великий ученый и фантаст.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...