Главная Обратная связь

Дисциплины:






После Юты я полетел в Сан-Франциско -- вот это классный город! Я 3 страница



коварная корпорация Microsoft и злобный, жадный, отвратно богатый Билл

Гейтс, а с другой -- любовь и бесплатный софт для всех плюс скромный (с

виду) народный герой Линус Б. Торвальдс. Эти ребята заканчивают учебу и

приходят на работу в корпорации, принося с собой любовь к Linux.

Поэтому те, кто проникал в недра Microsoft, рассказывают, что видели

мое лицо на мишенях для игры в дартс. У меня вопрос: разве можно не попасть

в мой нос?

Но я опять забегаю вперед. После судьбоносного объявления IBM,

сделанного весной 1998-го, к нам косяком пошли и другие крупнейшие

производители оборудования. В августе журнал "Forbes" обнаружил наш

маленький мирок и поместил на обложке мою фотографию с надписью "Мир,

любовь, программы". По мере того как компания за компанией (с неуклонным

постоянством) объявляла о своей поддержке Linux, предсказывать будущее уже

можно было, не обращаясь к рекламным конференциям.

 

VI.

 

Linux завоевала сердце планеты, как какой-нибудь олимпийский чемпион,

неожиданно выскочивший из тмутаракани.

Я был символом движения. Эрик Реймонд объяснял журналистам, что часть

моей привлекательности (или чего там?) заключается в том, что у меня "не

такой странный вид, как у большинства хакеров". Хорошо. Это мнение одного из

хакеров. Не всем ситуация нравилась. Ричард Столман требовал сменить

название Linux на gnu/ Linux, поскольку при построении Linux я использовал

компилятор GNU gcc, а также другой бесплатный инструментарий и прикладные

программы. Других все больше возмущало, что Linux чувствовала себя, как

дома, в корпоративном царстве.

Пресса раздувала разногласия между идеалистами и прагматиками (эти

слова не я выдумал!) среди последователей Linux, количество которых уже

исчислялось сотнями тысяч. По этой схеме те, кто считал идеалы Linux

несовместимыми с целями капитализма, именовались идеалистами. Я же был

объявлен лидером прагматиков. По мне, это все журналистские заморочки -- они

горазды все упрощать, черно-белые картинки -- их страсть. (Это все равно что

сводить феномен Linux к войне между Linux и Microsoft: на самом деле речь

идет о совершенно других, по-настоящему фундаментальных вещах. За Linux

стоит гораздо более естественный способ распространения технологии, знания,

богатства и развлечения, чем тот, что принят в коммерческом мире.)

Для меня тут вопроса не было. Если бы не коммерческие интересы, то как

бы Linux вышла на новые рынки? Как иначе могли возникнуть возможности для ее

совершенствования? Как бы она попала к людям, которые хотели альтернативы --

бесплатной альтернативы -- господствовавшей плохой технологии? Какой более



реальный путь для распространения открытых исходников, чем спонсорство

корпораций? И как еще можно добиться выполнения менее интересных задач

(скучных вещей, вроде обслуживания и поддержки), если не делать их силами

компаний?

Открытые исходники -- это возможность включиться в игру любому

желающему. С какой же стати исключать из нее главных проводников

технического прогресса -- компании, если они играют по правилам? Открытые

исходники лишь помогут совершенствованию технологий, создаваемых компаниями,

а возможно, и слегка избавят их от жадности.

Но даже если бы мы хотели положить предел коммерциализации, что можно

было сделать? Нам что теперь -- прятаться, уходить в подполье, отказываться

от общения с коммерческим миром?

Антикоммерческие настроения всегда были сильны среди линуксоидов, но о

реальных деньгах речь пошла, только когда о Linux стали говорить далекие от

технологий люди. Телеконференции заполнились истерическими воплями. Среди

разработчиков Linux, с которыми я общался, царило спокойствие. Но другие

возмущались тем, как Red Hat или какая-нибудь другая компания извратит идею

открытых исходников и как некоторые люди теряют идеализм.

Вероятно, у некоторых членов движения идеализма и вправду поубавилось.

Кому-то это казалось поражением, я же считал, что мы просто обрели свободу

выбора. Например, получили свой шанс технари, которым нужно было кормить

детей, и прочее. Хочешь -- оставайся идеалистом, а хочешь -- иди в

коммерцию. От появления новых возможностей никто ничего не теряет. Раньше

выбора, безусловно, не было: можно было работать только ради идеи.

Кстати говоря, сам я никогда не причислял себя к идеалистам. Конечно, с

помощью открытых исходников я стремился сделать мир лучше. Но прежде всего

они приносили мне удовольствие. Какой уж тут идеализм!

Идеалисты всегда представлялись мне людьми интересными, но немного

занудными, а иногда и опасными.

Чтобы твердо придерживаться какого-то мнения, нужно заведомо отмести

все остальные. А это значит, что человек становится неподвластен убеждению.

По мне, именно этим американские политики хуже европейских. По американской

версии игры важно провести разграничительные линии и отстаивать свою позицию

до упора. Европейские же политики стремятся выиграть, демонстрируя свою

способность наладить сотрудничество.

Лично я сторонник компромиссов. Я боялся коммерциализации только в

самом начале, когда Linux была никому не известна. Если бы в тот момент

коммерческие организации захватили Linux, я бы ничего не смог сделать. Но

теперь все явно переменилось. В 1998 году в телеконференции было много

криков о том, что коммерческие участники не станут соблюдать правила игры.

До некоторой степени я был вынужден просто доверять новым корпоративным

игрокам так же, как разработчики Linux доверяли мне. И они доказали, что

доверять им можно. Они ничего не зажимали. До сих пор опыт весьма

позитивный.

Как символ, владелец товарного знака и инженер по поддержке ядра Linux,

я все больше проникался ответственностью. С моей подачи уже миллионы людей

полагались на Linux, и я считал себя обязанным обеспечить им максимально

надежную работу. Я стремился помочь корпорациям освоиться с открытыми

исходниками. Для меня речь не шла о войне между хапугами-корпорациями и

хакерами-бессребрениками.

Нет, я не предавал свои идеалы, помогая Intel справиться с проблемой FO

OF в процессоре Pentium. (Предвижу вопрос: "Ошибка FO OF в процессоре

Pentium?" Да, это мы снова выпендриваемся. "FO OF" -- шестнадцатеричная

запись двух первых байт цепочки команд, которая вешала Pentium. Отсюда

название.) Нет, я не считаю лицемерием пропагандировать открытые исходники и

при этом получать жалованье от компании, которая долго скрывала от народа,

чем она вообще занимается, -- такая была секретность. У меня проект

Transmeta по разработке процессора с низким потреблением энергии вызывает

неизменное уважение. Я считаю его самым интересным технологическим проектом

с небывало широкими перспективами. И кстати, я внес свой вклад в то, что

компания открыла часть своих кодов.

Я считал необходимым сохранять свое положение в сообществе открытых

исходников как человека, которому одинаково доверяют как с технологической,

так и с этической точки зрения. Для меня было важно не принимать сторону ни

одной из конкурирующих Linux-компаний. Нет, я не продался, приняв опционы,

любезно подаренные мне Red Hat в знак благодарности. Но предпочел отказаться

от 10 миллионов долларов, которые мне предложил некий лондонский

предприниматель за то, чтобы я стал членом совета директоров его

новорожденной Linux-компании. Он не ожидал, что я откажусь от такой огромной

суммы за такую небольшую поддержку. Ему было не понять, какая часть из

десяти миллионов долларов меня не устраивает?

Никогда не думал, что столкнусь с такими проблемами. Неожиданная

популярность Linux принесла сложности не только мне, но и всему виртуальному

сообществу. Когда в 1998 году открытые исходники привлекли всеобщее

внимание, бурные дебаты возникли уже по поводу самого названия. До этого мы

говорили о совместном использовании программного обеспечения на условиях

лицензии типа GPL как о "свободном ПО", использовали термин "движение

свободного ПО". Последний связан с Фондом свободного ПО, основанным Ричардом

Столманом в 1985 году для продвижения таких свободных программных продуктов,

как GNU, -- созданная им свободная Unix-система. Неожиданно просветители

типа Эрика Реймонда обнаружили, что журналисты путаются: "свободный"

означает "ничего не стоит"? Или "без ограничений"? Оказалось, что Брайан

Белендорф, говоривший с журналистами от имени Apache, испытывает те же

затруднения. После нескольких недель обмена мейлами, в котором я участвовал

пассивно, получая копии (меня не интересовали политические аспекты), был

достигнут консенсус: мы будем говорить "открытые" вместо "свободные".

Поэтому движение свободного ПО стало движением открытого ПО -- для тех, кто

рассматривал его (пожалуй, справедливо) как движение. Однако Фонд свободного

ПО продолжает называться Фондом свободного ПО, и Ричард Столман по-прежнему

является его идейным вдохновителем.

Будучи де-факто одним из лидеров этого движения, я пользовался

повышенным спросом. Каждый раз, когда мой телефон в Transmeta звонил (а

звонил он в те дни беспрерывно), это означало одно из двух: либо просят об

интервью, либо приглашают выступить на конференции. В обоих случаях я считал

себя обязанным соглашаться, чтобы пропагандировать открытые исходники и

Linux. Возьмите застенчивого математика, поместите его в круговорот

приветствий и улыбок ради популяризации чего-нибудь -- и вы получите

народного героя. Забудьте слова Эрика Реймонда о том, что во мне меньше

внешних странностей, чем в большинстве хакеров. Моя привлекательность (или

как хотите это называйте) в значительной степени объяснялась тем, что я не

был Биллом Гейтсом.

Журналистам нравилось, что в отличие от Билла Гейтса, живущего в

нашпигованном электроникой дворце на берегу озера, я спотыкался об игрушки

своих дочерей в нашем новом жилище -- доме на две семьи в заурядной

Санта-Кларе, где нам принадлежало три комнаты с плохим водопроводом. И что я

ездил на заурядном "Понтиаке". И сам подходил к телефону. Разве меня можно

было не полюбить?

Поскольку на Linux стали смотреть как на реальную угрозу Microsoft -- а

во время судебных мытарств Microsoft ей нужна была хотя бы видимость

реальной угрозы, -- пресса реагировала на любое событие, как если бы речь

шла о третьей мировой войне. Каким-то образом в печати появился "Halloween

Document", где подробно цитировался и комментировался внутренний материал

Microsoft, который показывал, что Linux их тревожит. Вскоре процитировали и

слова Стива Балмера: "Конечно, я обеспокоен". Даже если Microsoft специально

подчеркивала опасность конкуренции со стороны Linux для Windows NT, все

равно конкуренция от этого становилась только сильнее.

Мне не нужно было публично хаять Microsoft. Какой в этом смысл?

Ситуация развивалась сама собой и развивалась на пользу Linux. Журналисты

были в восторге. Сладкоречивый (как лис) Давид против коварного самодержца

Голиафа. Честно говоря, мне было приятно обсуждать это с репортерами. Хоть я

и люблю называть репортеров козлами, но от большинства интервью я получал

удовольствие. Репортеров очень привлекала наша история -- за аутсайдеров

всегда приятно болеть.

Выжав все возможное из темы "мышь победила гору" (Microsoft),

журналисты захотели понять концепцию открытых исходников. Объяснять ее

становилось все легче, потому что вокруг была масса примеров. Потом они

начали поражаться тому, как Linux администрируется. Их ставила в тупик

эффективность управления этого самого крупного за всю историю человечества

коллективного проекта -- ведь типичная компания из 30 служащих обычно

представляет собой полный бардак.

Кто-то пустил в обиход клише "великодушный диктатор", чтобы описать мой

стиль работы. Когда я услышал его впервые, то представил себе черноусого

генерала какой-то солнечной страны, протягивающего бананы своему умирающему

от голода народу. Не знаю, подходит ли ко мне это определение. Я управляю

ядром Linux, которое лежит в основе всего, потому что до сих пор все

связанные с Linux люди доверяют мне больше, чем кому-либо другому. Управляя

проектом с сотнями тысяч разработчиков, я действую точно так же, как в

студенческие времена: никому ничего не поручаю, а просто жду, пока

кто-нибудь сам вызовется. Это началось с того, что я сложил с себя менее

интересные обязанности, например, составление кода пользовательского уровня.

Нашлись добровольцы, которые взяли на себя отдельные подсистемы. Ко мне все

попадает через этих руководителей подсистем.

Я утверждаю или отвергаю их работу, но по большей части позволяю

событиям идти своим путем. Если два человека ведут сходные направления, то я

принимаю работу обоих, чтобы посмотреть, чья начнет использоваться. Иногда

используются обе, но они начинают развиваться в разные стороны. Однажды

между двумя людьми была сильная конкуренция: каждый из них настаивал на том,

чтобы были использованы его заплатки, которые конфликтовали с заплатками

соперника. Я перестал принимать заплатки от обоих, пока один из

разработчиков не потерял интерес. Так поступил бы царь Соломон, если бы

руководил детским садом.

Великодушный диктатор? Нет, я просто ленив. Я стараюсь управлять не

принимая решений -- позволяя всему идти естественным чередом. Так и

получаются лучшие результаты.

Мой подход попадал в газетные заголовки.

Как ни смешно, хотя мой стиль управления Linux заслужил высокую оценку

прессы, в Transmeta в роли менеджера я потерпел полное фиаско. На короткое

время меня было назначили руководителем группы разработчиков. Но я не

справился. Каждый, кто побывал в помойке моего кабинета, знает, что я

совершенно безалаберный человек. Мне было трудно сладить с еженедельными

собраниями, составлением отчетов, повседневным руководством. Через три

месяца стало очевидно, что мой стиль работы совершенно не идет на пользу

Transmeta, несмотря на все дифирамбы, которые напели журналисты о моем

управлении Linux.

Тем временем пресса вцепилась в новую тему: фрагментация. Тот, кто

следил за несчастливой, полной перипетий историей Unix, знает о бесконечных

спорах между поставщиками этой системы. И на протяжении 1998 года постоянно

поднимался вопрос: не повторится ли эта история в мире Linux? Я неизменно

возражал, что, хотя между поставщиками Linux и есть разногласия, они не

могут привести к той степени фрагментации, которая так и не дала Unix

развернуться по-настоящему. Проблема с Unix заключалась в том, что

конкурирующие производители тратили годы на внедрение аналогичных функций --

просто потому, что у них не было доступа к одной и той же базе исходников.

Независимая разработка одних и тех же функций не только стоила Unix годы, но

и привела к кровавым распрям. Конечно, говорил я прессе, поставщики Linux

тоже не пылают друг к другу нежной любовью. Но в Linux-сообществе

фрагментация всегда была и будет меньше, чем в Unix-сообществе, потому что

поставщики Linux, недружелюбно относясь друг к другу, тем не менее

обращаются к единой базе исходников и могут пользоваться трудами друг друга.

Исходный код -- запасники, из которых может черпать каждый.

Чем лучше начинали журналисты разбираться в этой концепции, тем больше

мне нравилось встречаться с ними. (В отличие от хельсинкских журналистов

моей юности, большинство американских журналистов 90-х годов были трезвыми.)

Особенно мне нравилось с ними спорить.

Но выступления -- это совсем другое дело. Меня нельзя назвать

прирожденным артистом. Вспомните: в детстве я вообще редко выходил из своей

комнаты. Даже писать речи мне было трудно, поэтому я всегда откладывал это

до вечера накануне выступления.

Похоже, это не имело особого значения. Обычно, когда я выходил на

подиум, люди вставали и начинали аплодировать еще прежде, чем я открывал

рот. Не хочу выглядеть неблагодарным, но эта ситуация меня всегда очень

смущала. Тут что ни скажешь -- все звучит неуместно, в том числе мое

стандартное: "Спасибо, а теперь сядьте, пожалуйста". Готов выслушать любые

предложения.

Однако звонили не только журналисты и организаторы конференций. Однажды

вечером мы с Туве сидели дома и читали девочкам книжки. Зазвонил телефон.

Я поднял трубку: "Торвальдс".

"А-а. Тот самый, автор Linux?"

"Да".

Секундная пауза, и трубку повесили.

 

В другой раз мне домой позвонил некий тип из Лас-Вегаса и попытался

втравить в какой-то бизнес с майками Linux.

Очевидно, пора было изъять мой телефонный номер из справочника. Сразу

по приезде в Калифорнию я не стал с этим возиться, потому что номера, не

включенные в справочник, стоили намного дороже. С тех пор я узнал, во

сколько обходится эта экономия, и исключил свой телефон из справочника.

Однажды, пока он еще не был исключен, Дэвид потерял мой телефон и позвонил в

справочную. Он попросил дать ему мой номер, и оператор, выполнивший его

просьбу, был страшно удивлен: "Он включен в справочник? Со всеми своими

миллионами?"

Но нет, миллионов у меня не было. Миллионы пользователей Linux -- это

да. А не миллионы долларов Линуса.

И это было в порядке вещей.

 

 

II.

 

 

Чаще всего я просыпаюсь с мыслью, что я самый счастливый сукин сын на

свете. Не помню, что я думал в среду 11 августа 1999 года, но скорее всего

именно это.

Был второй день конференции и выставки Linux World, троходившей в

конференц-центре Сан-Хосе. Приехавший на выставку из Германии глава SuSE

Дирк Хондел провел ночь га гостевой кровати у нас в гостиной. Я с ним давно

знаком. Он из числа "старожилов" XFree86 и занимается графикой Linux. А еще

он крестный отец Даниелы. Я проснулся, приготовил капуччино Туве и Дирку,

прочел "San Jose lercury News" от корки до корки (не считая спорта и

рекламы) -- я всегда так делаю, -- а потом втиснулся в "Toyota-Rav4" и

отправился за десять миль в центр Сан-Хосе.

Помню, как я пожал миллион рук.

В тот день акции Red Hat должны были впервые появиться на бирже. За

несколько лет до этого они дали мне опцион на льготную покупку их акций и

только недавно прислали какие-то бумаги, которые я не потрудился прочесть.

Они так и валялись среди других бумаг возле моего компьютера. Помню, я очень

желал успеха Red Hat. И не потому что меня сильно волновал мой опцион -- я

не очень-то вникал в его смысл. Мой интерес был в другом. Во многих

отношениях успешный выход на рынок подтверждал бы признание Linux. Поэтому в

то утро я немного нервничал. И не я один. На рынке уже несколько недель

царило затишье, и народ волновался, стоит ли вообще выходить на рынок в

такое время.

Однако все прошло успешно. До конференции донеслась весть, что цена

первоначального размещения Red Hat составила 15 долларов. Или 18? Не помню.

Важно, что к концу дня их акции продавались по 35. Не рекорд, конечно, но

очень неплохо.

Помню, как вез домой Туве и Дирка и сначала почувствовал облегчение.

Потом подумал о деньгах и пришел в возбуждение. И только когда мы застряли в

пробке на шоссе номер 101, я вдруг понял, что мой капитал за один день вырос

практически с нуля до полумиллиона долларов. Сердце у меня забилось чаще.

Это был восторг с примесью недоверия.

Я ничего не понимал в акциях и хотел выяснить, что делать дальше.

Поэтому я позвонил Ларри Огастину, главе VA Linux. Я ему сказал, что он

единственный из моих знакомых разбирается в акциях. Я спросил: "У тебя есть

какой-нибудь брокер или еще кто-то, кому ты доверяешь? Я не хочу идти на

eBay".

Red Hat предоставила мне опцион, а не просто пакет акций. Я не знал,

как им воспользоваться. Я знал, что бывает период блокировки, когда акции

нельзя продавать, но не знал, распространяется ли он на меня. И как это

скажется на налогах. Ларри, который в этом деле собаку съел и всех знает,

связал меня с парнем из Lehman Brothers, который вообще-то не занимался

такими мелкими клиентами. Он пообещал выяснить, что мне делать дальше. Тем

временем, через два дня после выхода Red Hat на биржу, я получил сообщение

из их отдела кадров или от юриста, в котором упоминалось, что акции перед

выпуском в открытую продажу были раздроблены. Для меня это была полная

неожиданность. Тогда я разыскал тот пакет с бумагами, которые поленился

прочесть раньше, и там все было написано простым (для юридического

документа) английским языком: мои акции волшебным образом удвоились.

Мои полмиллиона вдруг оказались миллионом!

Честно говоря, вопреки созданному прессой образу -- бескорыстного

хакера, помогающего людям и давшего обет бедности, -- я почувствовал

настоящую лихорадку.

"Вот оно", -- сказал себе я.

Я сел и внимательно прочел все бумаги Red Hat. Да, я не имел права

продавать свои акции в течение 180 дней.

Как же долго могут тянуться 180 дней для свежеиспеченного миллионера на

бумаге!

Я занялся новым видом спорта (или просто занялся спортом!) -- следил за

стоимостью акций Red Hat, которая продолжала расти все последующие полгода.

Она росла и росла все время, а пару раз даже резко подскочила. Потом акции

снова раздробили. Стоимость моего опциона доходила до 5 миллионов!

Red Hat начала со сравнительно невысокой цены, а потом ее акции

взлетели вверх, когда Уолл-Стрит -- в порыве страсти ко всему, что связано с

Интернетом, -- "открыла" Linux. Все холодные месяцы конца 1999 года мы были

просто "гвоздем сезона". Газетные и телевизионные знатоки инвестиций не

могли налюбоваться на эту маленькую крутую операционную систему, бросившую

вызов Microsoft. Мой телефон звонил не переставая. Все это кончилось 9

декабря потрясающей кульминацией -- выходом на биржу VA Linux. Такого

ошеломляющего успеха никто не ожидал.

Мы с Ларри Огастином поехали в Сан-Франциско, чтобы в момент выпуска

акций на биржу быть в здании First Boston Credit Suisse. Я был одет, как

обычно: в сувенирную майку и сандалии. Мы взяли с собой жен и детей. Зрелище

было то еще: малыши беззаботно бродят среди толпы застегнутых на все

пуговицы банковских служащих.

Все произошло очень быстро. По экранам мониторов неслись цифры, которые

показывали, что акции VA Linux в первый день торговли достигли отметки в 300

долларов за штуку. Это было неслыханно. Даже не видя цифр, мы бы поняли, что

это рекорд. Достаточно было увидеть, как брокеры впадают в транс, слушая CNN

или финансовый канал Блумберга. Ларри сохранял присущую ему невозмутимость.

Я думаю, он и бровью не пошевелил за все это время. Впрочем, точно не знаю

-- сам я был занят, отлавливая своих дочерей.

Вероятно, даже туземцы Мадагаскара знают, как разбогател тогда Ларри.

Приехал он в Сан-Франциско без особого, капитала за душой, а когда вернулся

в Кремниевую Долину, то "стоил" уже около 1,6 млрд. долларов. А ведь ему,

как постоянно подчеркивала пресса, не было еще и тридцати.

Что касается меня, то я получил от VA Linux акции и опцион. Как и с Red

Hat, я не имел права продавать эти акции в течение полугода. Но в отличие от

Red Hat, акции которой постоянно росли, VA Linux было некуда идти, кроме как

вниз. После рекорда, поставленного в первый день, ее акции устойчиво падали

в течение года, достигнув минимума в 6,62 доллара. Отчасти они пали жертвой

корректировки рынка, которая в апреле ударила по акциям большинства

технологических компаний. Но и сама Linux с наступлением весны перестала

быть "гвоздем сезона". Из-за запрета на продажу акций я не смог

воспользоваться бумом на фондовом рынке. С психологической точки зрения

следить за акциями этой компании было гораздо труднее, чем за Red Hat: ведь

каждый раз, ложась в постель, я знал, что наутро мое состояние уменьшится.

И все-таки я был счастливейшим сукиным сыном на свете.

 

Однажды, январским вечером, Линус приезжает в мой офис в Саусалито.

Поиронизировав над моим Макинтошем и тем, что я не использую Linux, Линус

садится читать первый набросок длиннющего предисловия, которое я написал от

его имени. Я сажусь рядом. Единственный звук Линус издает, когда натыкается

на фразу о том, что никогда не ожидал оказаться единственной мировой

знаменитостью из Финляндии, помимо Яна Сибелиуса и "горячих финских парней".

Прочитав предисловие минут за десять, он говорит только: "Ну и длинные же у

тебя фразы!" Пару часов мы укорачиваем мои фразы и вставляем его словечки,

одновременно осваивая навыки коллективного труда (то, что мы чемпионы по

коллективному безделью -- давно ясно). В итоге мы то предисловие вообще

выкинули.

Потом Линус пытается -- безуспешно -- улучшить разрешение на моем

плоском мониторе. Этот монитор -- прошлогодний писк моды, и для меня он --

показатель престижа. "Как ты можешь работать с такой фигней?" -- спрашивает

Линус. Ему не удается повысить разрешение так, как хочется. Тогда он достает

листок бумаги, начинает рисовать схемы и объяснять мне, как работает

монитор. Наконец я говорю: "Пойдем, поедим суши!"

"Эта чертова история просто сводит меня с ума, -- говорит Линус. --

Никак не могу дождаться конца блокировки. Получается, что деньги как бы

есть, но их как бы нет. Я все время об этом думаю".

Я заказываю саке. Он -- за рулем, поэтому пьет сок.

"Ар сих пор у нас на счету никогда не было больше пяти тысяч. Кроме

акций и накоплений, которые нельзя трогать, это были все наши капиталы.

Поэтому теперь, когда у меня на бумаге столько денег и..." -- "Сколько

примерно"? Пара миллионов?" -- "А. двадцать -- не хочешь? Столько стоят мои

акции VA Linux, пока курс не упал. Но я не могу получить эти деньги, пока не

пройдет полгода. Нет, теперь уже пять месяцев". -- "Не вижу, в чем проблема.

Тебе придется подождать пять месяцев с покупкой большого дома? Не хочу

показаться бесчувственным, но..." -- "Ну послушай, вначале казалось, что мы

сможем купить любой дом, какой захотим. Но нам нужно пять спален, и мы хотим

такой участок земли, чтоб было слышно кузнечиков и лягушек, и на работе я

каждый день играю в пул, поэтому нужна еще комната, в которой поместится

бильярдный стол. И нам нужно отдельное помещение на случай приезда родителей

Туве или если из Финляндии приедут на несколько месяцев друзья моей сестры

помочь нам с детьми. Смешно -- Патриция родилась, когда мы переезжали из

Финляндии в Штаты, Даниела родилась, когда мы переехали из квартиры в дом,

а..." -- "Так вы что, работаете над третьим?" -- "У нас все идет

естественным путем". -- "То есть ты хочешь сказать: мы планируем еще одного

ребенка". -- "Пусть так. Одним словом, нам нужен большой дом, и мы уже

посмотрели несколько, но они все страшно дорогие. Получаешь двадцать

миллионов и думаешь -- теперь-то я могу купить любой дом. Но мы посмотрели





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...