Главная Обратная связь

Дисциплины:






A LA PRIMA, или Урок живописи для начинающих художников



Художником быть лучше, чем актером! Материя потому что, ешкин кот!

Игра актера нематериальна — так исчезает жест в каскаде жестов, слова растают в воздухе, характер снимается с костюмом вместе, с маской, и ритм меняется на новый ритм...

Ненадолго запомнит лишь тело, как влачилось оно иль летело, как стремились и падали руки и рождались из жестов слова... И из темной развер-стости зала глянет в тысячу глаз Состраданье, или Ненависть, или Насмешка, или Смерть, или Смех, или Грех... Но не морда поганая скуки!

Да!

Актером быть тоже неплохо!

Но художником лучше...

* * *

Чем отличается художник от всех остальных?

Вы не догадываетесь? Так вот: художник не сидит и не ждет заветного блюдечка с голубой каемочкой.

А остальные? Вспомните старину Канта: «Дайте мне только материю, и я построю вам из нее целый мир» (Иммануил Кант. Соч. в б т. М.1963, т.1, с. 125). Придумал кучу гениальных вещей. Мира не построил — Материю не дали. Интересно, на кого он рассчитывал? И тот, с точкой опоры, кому он говорил — дайте?

За каждой, даже самой простенькой, картинкой стоит такая непростая штука — МИРО ВОЗЗРЕНИЕ. То есть художник воззрел на мир — и изложил в материале то, что затронуло его душу, то есть перевел мир на свой язык, а поймем ли мы его, зависит уже от многих факторов — от ясности изложения, от нашего знания изобразительных языков, но главное — от желания понять художника.

* * *

Она ходила за мной хвостом, она дышала мне в затылок, она караулила меня в телефонных звонках... — Как ты картины свои рисуешь? — так приставала ко мне дылда-редакторша из художественного журнала, и я пыталась удрать от нее подальше. Я хоть и писала для их журнала всякие коротенькие статейки, но делала это из личного энтузиазма и совершенно по другому поводу: обзоры выставок, впечатления о зарубежных арт-фестивалях и прочую мелочь. Но дама была такая приставучая, что ее вопрос просто влез мне в мозг и там застрял, как вирус. И все бы ничего, мне не мешал этот вирус абсолютно, все было прекрасно до тех пор, пока я не встала к холсту. Беру в руки кисть и не могу сосредоточиться. А действительно — как я пишу?

Я положила мастихин и включила компьютер. Вирус сработал, я села за текст...

Как я пишу? — я сама уже чувствовала себя компьютером — ну, это по меньшей мере — я так старалась перевести на язык слов и знаков препинания то, что руки давно уже делают сами, не давая словесного отчета голове, что голова явно перегревалась, моргала лампками, давала сбои, а иногда и просто зависала...

И я призвала бы на помощь стены, которые помогают, но стен не видно уже давно, — широкая цветная полоса живописи ползет из комнаты в комнату, поигрывая цветастой шкурой, вытеснив из пределов моего бытия все чуждое своей переливающейся сути — вот и мебель вся ушла, ос тавив лишь пару томно изогнутых венских четвероногих...



И воцарился мольберт...

Как я пишу...

Ну что же, приступим: повторяйте за мной все движения, и мы напишем сейчас картину!

Итак:

Материалы и инструменты

Грунтованный холст на подрамнике, щетинный флейц почти с ладонь шириной, парочка любимых мастихинов и тонкая-тонкая кисточка. Палитру я устраиваю на стекле, которое лежит на маленьком столике, и ящик с красками под столиком. Холсты люблю любые, лишь бы льняные и выражена фактура — такие маленькие плоские клеточки от переплетения нитей. Иногда грунтую чистые холсты сама, но чаще готовые довожу до ума. Шкурка шершавая становится гладкой, и ее умасливаем хорошим белым грунтом, сливочным, прохладным, и сначала белоснежная нежная плоскость блестит влажно и чуть провисает, а потом становится матовой, натягивается идеально, и вот здесь тронуть ее если, то получится густое «тумммм», и воздух вокруг холста тоже завибрирует, и волосы на макушке немного встанут ды бом, и волна удовольствия по организму прокатится...

Краски масляные, желательно наши, подольские и питерские, забугорные использую редко, только когда цвет какой-нибудь не могу найти у нас.

Мастихин я выбираю по наитию — какой сам в руку попросится. Предпочтение все же некрупным, по форме похожим на ивовый листик или березовый. Новым не работаю — очень жесткий, — жду, когда он на подсобных работах станет пластичней, заточится, подобно бритве, будет разогреваться моментально от тепла пальцев, как будто в нем проснется душа.

Рисунок и подмалевок

С самого начала я знаю, что должно получиться. Идея созрела, детали продуманы, путь определен. Муза принесла свой волшебный напиток. Эскизов и этюдов к будущей работе не делаю категорически, боюсь потратить впустую драгоценное вино. В лучшем случае — небольшой карандашный набросок на клочке бумаги. А самое ужасное — рассказать кому бы то ни было о своей задумке: все ВДОХновение вылетает в слова, на живопись не остается, получается лишь выдохновение и сотрясение воздуха.

Работать я люблю, хотя на самом деле это не называется «работа» — это нечто иное, не втиски вается в одно слово весь этот удивительный процесс, когда легким огнем охватывает ладони и они загодя примериваются к холсту, пытаясь невзначай коснуться, погладить и убедиться, что нет изъяна, и щелкнуть, чтоб зазвенело. И тот, кто сидит внутри, уже сладко облизывается, и потирает руки, и пританцовывает от нетерпения. Ах, если бы вы могли взглянуть на то внутреннее кино, которое вижу я!

Пока идея не приговорена жестко к своему месту на холсте, она трепетна и изменчива: развеваются одежды и плещутся на ветру легкие занавеси; подвигается, меняя форму, архитектура, выгибая пространство; я едва успеваю ловить быстрые танцы рук и ног. И переливы цвета такие, что от восхищения замираю. Но движется по холсту беспощадный флейц, тонким слоем умбры упорядочивая и усмиряя лихие пляски, находя каждой молекуле должное место, как будто приводит все к некоему высшему математическому смыслу.

И вот, пожалуйста, белый холст, на нем жесткий рисунок, лишь нежные потеки умбры сглаживают впечатление экзекуции, и я тороплюсь мягким и теплым цветом отвоевать у белого холста свое пространство. Потом, пробиваясь сквозь живопись, эта ласковая сиена, или золотистая охра, или охра красная, или кадмий желтый темный, дадут удивительное свечение даже самым тяжелым и скучным тонам.

Теперь у нас получилась акварельно-прозрач-ная, удивительно живая и легкая картина. Хвали те ее, хвалите! Примерно такую песню необходимо напевать вашей картине постоянно: великие слова светлой памяти Булата Шалвовича — «Давайте говорить друг другу комплименты, ведь это все любви прекрасные моменты...». На каком-то этапе, примерно у середины, от картины придет песня ответная, тихая, но хорошо различимая и понятная.

Если хотите, можете считать это подмалевком.

Палитра

С ней у меня сложные отношения. Я держу ее вечно на какой-нибудь диете. Чаще всего ей не дают зеленого или коричневого, нередко отказывают в белилах, черный практически отсутствует. Очень мне нравится усложнять задачу и потом с блеском ее решать. Блеск здесь не комплимент, а вполне реальный, скажем, из краплака, зеленой виридонки и голубой ФЦ получается совершенно потрясающий коричневый, а различные добавки в этот лисий яд придают ему массу всевозможных оттенков и завораживающий блеск.

Палитра моя выглядит аскетически — 10 — 12 плюшек краски, никогда больше. Постоянные сиена, охра светлая и красная, кадмий желтый, какая-нибудь пара синих, краплак — это мои бессменные бойцы. Очень нравится подольская сиена — ее изнутри горящая зелень, сиена — неверное название, ее правильное имя — Осень. «Осень подольская» и «Осень питерская» нату ральные. А «Осень питерская» — карамельная, сладкая, добавляет горячих поджаристых горбушек в любой цвет! Эти краски целовать хочется, когда на холст кладешь, просто потому что они есть!

А как в этой осени цветет хризантемный фиолетовый светлый кобальт! И седой полынный кобальт зеленый светлый холодный! Про умбру и говорить не надо — можно одной только умброй сочинить живопись, а уж если есть к умбре второй какой-нибудь цвет, то считайте, что картина готова. И во все эти красоты врывается ярким акцентом ослепительный оранжевый, или, пуще того, сияющий, как сварка, разбел зеленой ФЦ! Хотите — верьте, хотите — нет, но у меня все тюбики с красками зацелованные! Но давайте же приступим к работе.

Начнем!

Выбрать время — пожалуй, это важнейшая задача, ведь работа пишется за один сеанс, независимо от размера. Красочный слой должен быть подвижен на всем пространстве холста до окончания работы. Так что лучше привести дела в порядок, отправить детей к бабушке и отключить телефон, а также запастись терпением и крепким кофе.

С первой своей живописи начинаю всегда с левого верхнего угла, потому что я раззява и обязательно залезу всеми своими выступающими частями и боками именно туда, где покрашено. Иногда завидую приятелям художникам-мальчикам: как им хорошо, что у них сисек нет! Вот Юрка Попов — он вообще может не переодеваться, у него такие руки длиннющие — на метр от тела уходят на работу!

Первый слой

Его кладу, не обращая особого внимания на фактуру. Только цвет, довольно тонким слоем и чуть контрастнее, чем задумано, без бликов и рефлексов. Это подкладка. Она следует точно по рисунку, основная ее задача — прояснить форму и разобраться с цветом. Разбавителей никаких нет, этот слой должен будет держать следующий, не смешиваясь с ним. Когда закроется более или менее значительное пространство, а первые мазки уже изрядно вцепятся в основу, краска соскребается. Не срезается, а той же стороной мастихина, которой краска наносилась, но под большим углом, аккуратно убирается. Остается она только в углублениях холста, выявляя фактуру ткани. Вот тут и показывают себя во всей красе те самые клеточки! Таким образом, через этот верхний слой стал слегка виден предыдущий, который подмалевок. Живопись несколько уплотнилась, обозначилось пространство, пролегли тени, наметились цвета. Собственно Живопись

Теперь начинается самая красивая часть работы. Очень похоже на игру в птиц ли, в ангелов — сплошной полет. Моя любимая и умная рука летает над холстом, нанося безошибочные легкие мазки или как это называется у мастихинов — мас-тишки? Причем все они должны быть одной величины и ложиться в хорошо организованном беспорядке, не повторяя направления, но имея одну общую форму, модуль. При заключительной отделке этот модуль удивительно легко трансформируется во что угодно. Если он имел форму листа, то за короткое время огромную плоскость можно превратить в цветущий, скажем, сад. Если это были квадраты, то в их беспорядок очень классно вписывается орнамент. Выбор вариантов здесь бесконечен, все зависит от фантазии и настроения.

Цвет при этом выбирается такой, чтобы в сочетании с предыдущим слоем он давал искомый, причем оба слоя должны отличаться и по тону, — на светлых местах — более темные мазки и, наоборот, на темных — более светлые. Самое сложное в этой процедуре — добиться эффекта этакой живописной сетки, лежащей поверх предыдущих двух слоев, да чтобы каждый слой было видно. Да чтобы они не перемешались.

Очень эффектно получается, если верхний слой не следует точно по рисунку, а пересекает его в ту и другую сторону. Это придает замеча тельную подвижность и глубину всей работе. И от этого действа складки на одеждах начнут развеваться и просвечивать, и лицо будет светиться и манить, и луна затянется легкой ночной дымкой и поплывет в небе, и трава зашелестит...

Десерт

На сладкое я оставила яркие блики и источники света. Это праздник, именины сердца! Ради этих чудных минут (иногда довольно продолжительных, бывает, что и сутки напролет) и пишется вся картина. Такое блаженство видеть, как мир твой наполняется светом и начинает звучать уже по-живому, и явственно ощущаешь, как забилось это живое под твоими пальцами. Постепенно живописание переходит в созерцание и следующее за ним великое изумление — ребенок родился!

Финал

Выбирайте имя своему творению, да не первое попавшееся, ведь имя — это судьба. И когда вы обозначите эту судьбу, тут вам и пригодится тонкая-тонкая кисточка. Напишите в уголке (обычно внизу справа) имя вашего дитяти, дайте ему свою фамилию и отметьте день его рождения.

Да только не любите теперь его сильно-сильно, а то вам его не продать. Чья же ты память?

У вас море друзей, океан приятелей и туча — куча знакомых и полузнакомых. А есть ли среди них хоть один человек, хоть едвазнакомый ваших елезнакомых, хоть плохонький дальний родственник, кому при жизни памятник поставили, да не в нынешнее расстегнутое время, а в строгих доперестроечных, когда всюду прослеживалась железная хватка соцреализма и светлый облик Вечного Сангвиника — строителя коммунизма украшал не лучшие, а категорически все (ВСЕ!) фасады Мегаполиса?

А история случилась такая:

— Как ты выглядишь? Смотреть противно — на голове гнездо, глаза мазаны-перезамазаны, а осанка, а походка?! ?! ?! — Моя бабуля, властная, но не сильно вредная, хотя временами страшно занудная, старая коммунистка1, вдохновенно пилила меня: — Вот съезди-ка на Сретенку, там на бульваре памятник Надежде Константиновне Крупской только что открыли, взгляни на нее — вот какая осанка должна быть у настоящей женщины, она как будто летит, а какой порыв, какой взгляд, какая целеустремленность!

1Старые коммунисты — в то время почетное звание, означающее не возраст, а партийный стаж, быть старым коммунистом было круто! Я с недоумением слушала горячую воспитательную проповедь и никак не могла въехать — за что любимая бабушка уготовила мне такую страшную участь?

Невыразительное сонное лицо пельменеоб-разной Наденьки Крупской, до боли знакомое с младенчества — ее портрет в детском саду висел в столовой, и мы хором тянули что-то о доброй тете, которая очень сильно любит всех послушных мелких детей; а ее жуткий портрет с выпученными глазами (фильмы ужасов отдыхают!) украшал мой букварь, и вот теперь меня призывают — со всей серьезностью — слепить из себя нечто по зловещей красоте подобное?

Самое начало восьмидесятых, наш Наградив-ший-Себя-Всем-В-Шесть-Рядов готовил себе премию за великий вклад в мировую литературу, уже отливалась новая партия золотых звезд на его погоны и широкую грудь, и во избежание возможного ропота пару-тройку орденов решено было раздать ближайшим соратникам по партии, а почившим и поэтому неконкурентоспособным вождям поставить памятники, и вот теперь один из них украшал Сретенский бульвар.

Ну конечно, я подходила к Сретенским воротам, мерзко хихикая, — я закончила художественное училище, и как раз скульптурное отделение, и уже представляла себе во всей красе эда кую калабашку на ножках с выпученными глазками, а надо сказать, что базедова болезнь сильно изуродовала и без того не красавицу На-дюшу, и вес ее при мелком росте был за центнер, поэтому, воспитанная в духе соцреалима, я злорадствовала, представляя себе, ЧТО я сейчас увижу и КАК разнесу я без жалости эстетический идеал моей коммунистическо-ленинской бабули. Особенно радовала перспектива с такой крупской внешностью выразить целеустремленность — эдакий целеустремленный колобок!

В тот памятный день я поняла во всей красе незатейливое словосочетание — стоять с разинутым ртом, — ибо простояла я, не двигаясь и уронив челюсть в коленки, ну уж никак не меньше получаса!

Подставив скуластое лицо ветру и скрутив в узел свою буйную рыжую гриву, устремив взор куда-то далеко за Цветной бульвар, вернее сказать, глядя точно в сторону дома, на Лесную, на блестящей гранитной площадке в своем долгополом пальто стояла Люшка, наша красотка Люшка Дудинская, лишь несколько месяцев назад уехавшая во Францию замуж, и она действительно летела! Стремительная как поток, очищенная талантом скульптора от ползунков, кастрюль, безденежья, неустроенности и прочей бытовой горечи, умудренная каким-то неведомым опытом, знако мая и земная, но вдруг вознесшаяся и ставшая непривычно значительной, она стала памятником улетевшей себе.

Провидение, которое возносит на пьедесталы, не случайно ткнуло капризным пальчиком именно в Люшку. Судьба ее сложилась достойно бронзы и гранита — в 22 года она отправилась за ссыльным мужем в Магадан1, а политические ссылки в нашей стране всегда отличались особенной «мягкостью». А потом 10 лет заботливое внимание КГБ уделялось и ей, и всем ее друзьям.

Кто были ее друзья — весь тогдашний московский андеграунд. Это теперь они — великий коллекционер и основатель музея, главный редактор толстой столичной газеты, великие поэты, маститые писатели и знаменитые художники, чьи картины уже не одно десятилетие украшают лучшие музеи мира.

Наши дети барахтались в одном манеже, пока я пыталась учить Люшку реставрировать иконы — на работу она выйти пока не могла, — и в

Дудинский Игорь Ильич (р. 1947, Москва) — писатель и журналист. В 1960-х член неофициального культурного объединения СМОГ («Смелость, Мысль, Образ, Глубина»). Автор самиздата. В 1972 —1974 гг. находился в ссылке в Магадане. (Краткий аннотированный перечень «Диссидентская активность 1950— 1980-х гг. Персоналии». — «Мемориал» — http://www.memo.ru) 81-м, доведенная уже до истощения, она вынуждена была покинуть свою неласковую родину и, к великой радости французского своего мужа, переехала-таки с сыном во Францию, где у нее немедленно появились двойняшки, привязавшие ее к французской земле намертво.

Памятника она до отъезда увидеть не успела. Скульптура была еще в мастерской. У нее были лишь два фотоснимка из тех, что приготовил художник для работы. Да и о них она позабыла — повседневная работа — вечно с нее кого-то лепили, кого-то рисовали, и только в Суриковке в фонде наверняка сотни ее портретов, а она проработала моделью восемь лет.

И вот нынешним летом она встречалась с собой. Она приехала в Москву по печальному поводу — мы провожали в последний путь Леню Та-лочкина1, и она, выбравшаяся впервые за столько лет наконец-то к лучшему другу в гости, по его приглашению, успела только на его похороны.

Люшка отчаянно пытаясь сделать вид, что это свидание с мемориальной своей копией глубоко ей безразлично, разве только смешно. Она подкрадывалась, как кошка, заходила по одной ей ведомой траектории и не позволила мне сфотогра-

1 Леонид Талочкин — известный коллекционер, человек, друживший со многими художниками-нонконформистами, знаток художественной культуры второй половины XX века. фировать ее лицо в тот миг, когда она встретилась лицом к лицу сама с собой.

Да и не в этом суть.

Текла мимо шумная Сретенка, у подножия памятника сидели мы за столиком летнего кафе и наслаждались моментом, и никому вокруг не приходило в голову искать сходства, вглядываться в Люшкино лицо. А таинственные паучихи, прядущие нитку судьбы, нечаянно переплели две ниточки, и вот связались судьбы двух русских женщин таким вот затейливым образом, повторился узор — педагоги-родители, за мужем в ссылку, подполье (теперь оно называется более интересно — андеграунд), политика, эмиграция, да незавидная женская доля у обеих, но усердные пряхи заметили незадачу, развели ниточки-судьбы каждую в свое русло, и на бархатной ткани бытия остался лишь крохотный, еле заметный узелок — этот памятник на Сретенке — кому?

Кого вспомним — тому и память...

И вот идут поэты — свети, Люшка! Гуляют художники — цвети, Люшка! Летят журналисты — привет, Люшка! А шагают пионеры — салют, Люшка!

И только коммунисты свое твердят — здрассь-те, Надежда Константиновна! P.S. Так вот из всех остальных ныне здравствующих мне известен только скульптурный портрет Лужкова в фартуке и с метлой, который украшает вход в Музей современного искусства, где уважаемый Юрий Михалыч как бы работает дворником.

 





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...