Главная Обратная связь

Дисциплины:






Действительность как положение жизни и призрачная действительность как 4 страница



подлинно, если бог захочет наказать, так отнимет разум. Ну, что в нем было

такого, чтоб можно было принять за важного человека иль вельможу? Пусть бы

имел он что-нибудь внушающее уважение, а то черт знает что: дрянь,

сосулька! Тоньше серной спички!" Засим обманутые чудаки бросаются с

ругательствами на Петров Ивановичей, как первых вестовщиков о приезде

ревизора. Брань сыплется на них градом; они сваливают вину друг на друга,

как вдруг явление жандарма с известием о приезде истинного ревизора

прерывает эту комическую сцену и, как гром, разразившийся у их ног,

заставляет их окаменеть от ужаса и таким образом превосходно замыкает собою

целость пьесы.

Все сказанное нами о "Ревизоре" отнюдь не есть разбор этого

превосходного произведения искусства. Подробный разбор хода всей пьесы,

характеров ее действующих лиц, их взаимные отношения и их взаимодействия

друг на друга завели бы нас далеко и отвлекли бы от главного предмета -

"Горе от ума", а наша статья и без того вышла слишком велика. Скрепя сердце

и обуздывая руку, мы не показали подробно развития действия, а наскоро

пробежали его, не останавливались на отдельных лицах, но, так сказать,

зацеплялись за них. Наша цель была - намекнуть на то, чем должна быть

комедия, художественно созданная. Для этого мы старались намекнуть на идею

"Ревизора", а вследствие ее - не только на естественность, но и на

необходимость ошибки городничего, принявшего Хлестакова за ревизора,

ошибки, составляющей завязку, интригу и развязку комедии, а чрез все это

указать по возможности на целость (Totalitat) пьесы, как особого, в самом

себе замкнутого мира. Не нам судить, до какой степени выполнили мы все это;

по крайней мере теперь читатели могут ясно видеть наши требования от

искусства и наш критериум для суждения о комедии.

Русская комедия начиналась задолго еще до Фонвизина, но началась

только с Фонвизина. Его "Недоросль" и "Бригадир" наделали страшного шума

при своем появлении и навсегда останутся в истории русской литературы, если

не искусства, как одно из примечательнейших явлений. В самом деле, эти две

комедии суть произведения ума сильного, острого, человека даровитого; но

они мастерские сатиры на современное общество, а следовательно, не

художественные произведения, следовательно, и не комедии. Ни одна из них не

представляет собою целого, замкнутого собою мира, возникшего из творческого

зачатия, но представляет пресмешную карикатуру на глупость и невежество; в

них нет основной идеи в философическом значении этого слова, но есть

намерение, цель, и цель вне, а не внутри их заключенная. Поэтому каждая из



них разделена на две части, на смешную и серьезную, потому что действующие

лица разделены на два разряда: на дураков и умных. Дураки очень милы и

потешны, а умники - скучные резонеры. Завязка, интрига и развязка - общее

место, старая, обветшалая форма, как в комедиях Мольера. Правда, в

изображении дураков видна некоторая объективность и что-то похожее на

поэтическую обрисовку, потому что каждый из дураков глуп по-своему; но это

слабо, и индивидуальные особности глупцов больше внешние, чем внутренние,

из идеи вытекающие; а главное, из карикатурных образов этих дураков всегда

более или менее выглядывает смеющаяся фигура самого автора. Одним словом,

"Недоросль" и "Бригадир" - превосходные, хотя и не без больших недостатков,

произведения литературы, но отнюдь не произведения искусства.

После комедий Фонвизина много наделала шума "Ябеда" Капниста; но это

произведение даже и в литературном смысле не заслуживает никакого внимания.

Успех его был основан не на его литературном или каком-либо достоинстве, но

на цели, которая состояла в нападке на лихоимство. Завязка, интрига и

развязка пошлые, стихи дубовые, язык варварски книжный.

С 1823 года начала ходить по рукам публики рукописная комедия

Грибоедова "Горе от ума". Она наделала ужасного шума, всех удивила,

возбудила негодование и ненависть во всех, занимавшихся литературою ex

officio 10], и во всем старом поколении; только немногие, из молодого

поколения и не принадлежавшие к записным литераторам и ни к какой

литературной партии, были восхищены ею. Десять лет ходила она по рукам,

распавшись на тысячи списков: публика выучила ее наизусть, враги ее уже

потеряли голос и значение, уничтоженные потоком новых мнений, и она явилась

в печати тогда уже, когда у ней не осталось ни одного врага, когда не

восхищаться ею, не превозносить ее до небес, не признавать гениальным

произведением считалось образцовым безвкусием. И вдруг в одном

петербургском журнале, в 1835 году, какой-то (говорили и печатали тогда,

будто московский) критик объявил, что "Горе от ума" такое слабое

произведение, что хуже даже "Недовольных"... Разумеется, публика приняла

это за одну из тех милых шуточек, до которых так страстны иные журналы. Но

вот недавно, по случаю выхода в свет второго издания "Горя от ума", в

другом петербургском журнале (современном задним числом) объявлено, что

"Горе от ума" должно стоять подле комедий Фонвизина и что те, которые,

подобно издателю комедии Грибоедова (г. Ксенофонту Полевому), видят в ее

авторе "человека с большим дарованием", только прячутся за его имя.

Такова судьба комедии Грибоедова. Но все это доказывает только, что

"Горе от ума" есть явление необыкновенное, произведение таланта сильного,

могучего, а вместе с тем, что для нее уже настало время оценки критической,

основанной не на знакомстве с ее автором и даже не на знании обстоятельств

его жизни, а на законах изящного, всегда единых и неизменяемых.

"Горе от ума" принято было с враждою и ожесточением и литераторами и

публикою. Иначе не могло и быть: литературные знаменитости тогдашнего

времени состояли из людей прошлого века или образованных по понятиям

прошлого века. Не забудьте, что в то время сам Мерзляков, человек с большим

талантом и поэтическою душою, разбирал с кафедры неподражаемые красоты

трагедий Сумарокова и подсмеивался над Шекспиром, Шиллером и Гете, как над

представителями эстетического безвкусия, а в Обществе любителей российской

словесности читал свои трактаты о трагедии, производя ее от козла. Великими

писателями считались тогда люди, которые теперь неизвестны даже по именам.

Пушкин еще только удивлял одних и бесил других. Словом, это было последнее

время французского классицизма в нашей литературе. Представьте же себе, что

комедия Грибоедова, во-первых, была написана не шестиногими ямбами с

пиитическими вольностями, а вольными стихами, как до того писались одни

басни; во-вторых, она была написана не книжным языком, которым никто не

говорил, которого не знал ни один народ в мире, а русские особенно слыхом

не слыхали, видом не видали, но живым, легким разговорным русским языком;

в-третьих, каждое слово комедии Грибоедова дышало комическою жизнию,

поражало быстротою ума, оригинальностию оборотов, поэзиею образов, так что

почти каждый стих в ней обратился в пословицу или поговорку и годится для

применения то к тому, то к другому обстоятельству жизни, - а по мнению

русских классиков, именно тем и отличавшихся от французских, язык комедии,

если она хочет прослыть образцовою, непременно должен был щеголять

тяжелостию, неповоротливостию, тупостию, изысканностию острот, прозаизмом

выражений и тяжелою скукою впечатления; в-четвертых, комедия Грибоедова

отвергла искусственную любовь, резонеров, разлучников и весь пошлый,

истертый механизм старинной драмы; а главное и самое непростительное в ней

было - талант, талант яркий, живой, свежий, сильный, могучий... Да,

литераторам не могла понравиться комедия Грибоедова; они должны были

ожесточиться против нее!.. За что же общество так сильно осердилось на нее?

За то, что она была самою злою сатирою на это общество. Она заклеймила

остатки XVIII века, дух которого бродил еще, как заколдованная тень, ожидая

себе осинового кола, которым и было "Горе от ума". Новое поколение вскоре

не замедлило объявить себя за блестящее произведение Грибоедова, потому что

вместе с ним оно смеялось над старым поколением, видя в "Горе от ума" злую

сатиру на него и не подозревая в нем еще злейшей, хотя и безумышленной

сатиры на самого себя, в лице полоумного Чацкого...

За что же теперь так жестоко, так бездоказательно, так произвольно и,

надо сказать, так дерзко и неуважительно начинают нападать на такое

прекрасное, делающее истинную честь отечественной литературе

произведение?.. Тут две причины. Во-первых, кто нападает? Люди ли, которые

меряют изящные произведения своею неизящною стряпнею и, на смех всему миру,

таращатся видеть в Грибоедове соперника себе, они, которые, как ни высоко

загибают голову, чтобы достать до его лица, но обивают себе кулаки только о

его колени, выше которых, даже и на цыпочках, не могут достать?..

Во-вторых, в дерзости этих людей, кроме оскорбленного, микроскопического

самолюбия, выражается еще и требование времени определить достоинство "Горе

от ума" не на основании личных мнений, но на основании законов изящного, и

не при посредстве личного пристрастия, а при посредстве разумной мысли,

холодной и мертвой для всяких личных отношений, но пламенной и живой для

ищущих истины.

Теперь у нас в литературе господствуют и борются два рода критики -

французская и немецкая. Первая смотрит на произведение с исторической точки

зрения, то есть объясняет его и произносит ему оценку вследствие разбора

его отношений к современному обществу и к частной жизни самого автора.

Известно, что французы увлекаются дневными интересами (les interets du

jour), и каждое литературное и поэтическое произведение у них есть решение

дневного вопроса (la question du jour), то есть того, о чем говорят нынче.

Немецкая критика смотрит на художественное произведение как на нечто

безусловное, в самом себе носящее свою причину, свое оправдание и свою

оценку, по мере того как оно выражает собою общие законы духа, явления

разума, и меряет его масштабом разумной мысли. Известно, что немцы мало

занимаются эфемерными интересами текущего дня, но сосредоточивают все свое

внимание на интересах общих, мировых, непреходящих. Всякому свое! Но и

французская критика имеет свое значение при рассматривании таких

произведений литературы, которые, имея большое влияние на общество, не

принадлежат к искусству, каковы, например, повести Карамзина, комедии

Фонвизина и т. п. Однако же решение вопроса: художественно или не

художественно то или другое произведение литературы - подлежит совсем не

французской, а немецкой критике, потому что решение такого вопроса

относится совсем не к истории, а к науке изящного, имеющей своим основанием

- законы изящного, выводимые из разумной мысли. Мы уже мимоходом взглянули

на "Горе от ума" с исторической точки зрения: взглянем теперь на него со

стороны искусства, чтобы определить - художественное ли оно произведение.

Всякое художественное произведение рождается из единой общей идеи,

которой оно обязано и художественностию своей формы и своим внутренним и

внешним единством, через которое оно есть особый, замкнутый в самом себе

мир. Какая основная идея "Горя от ума"? - Это можно узнать только из самой

комедии; почему и взглянем на ее содержание.

Дочь барина-чиновника, в минуту борения утреннего света с темнотою

ночи, в своей спальне занимается музыкою с молодым человеком, чиновником

своего отца. Горничная, перед спальнею, стоит на часах и, чтобы кто не

узнал о их несвоевременном занятии музыкою и не перетолковал в дурную

сторону такой бескорыстной любви к искусству, напоминает им, что уже

светает, и, чтобы вывести их из меломанического самозабвения, переводит

часовую стрелку. Вдруг входит сам барин и отец, Фамусов, и начинает

волочиться за горничною своей дочери, которая в то время доигрывала

последний дуэт. Фамусов уходит; являются Софья и Молчалин; Лиза упрекает их

за долговременное пребывание в гармонии, рассказывает о приходе барина и о

том, как она струсила. Входит опять Фамусов и застает их всех вместе.

Следуют допросы, упреки и нападки на Кузнецкий мост. Софья рассказывает

свой сон, желая намекнуть им на свою любовь к какому-то робкому и бедному

молодому человеку; отец прерывает ее:

 

Ах, матушка, не довершай удара!

Кто беден, тот тебе не пара!

 

В заключение советует ей соснуть и идет с Молчалиным подписывать

бумаги. Софья наедине с Лизою. Из их разговора мы узнаем, что она без

памяти от "скромного" Молчалина и не очень дорожит своим добрым именем и

общественным мнением. Лиза восстает против ее любви, которая добром не

кончится, и напоминает ей о Чацком, который нежно любил ее с детства и

которого и она любила; но Софья отзывается о Чацком с враждебностию, находя

в нем только злословие и больше ничего. Вообще служанка обращается с своею

барышнею запросто, потому что, как помощница в ее низкой связи, держит в

руках своих ее участь. Вообще все эти сцены написаны мастерски и служат

превосходною интродукциею в комедию; характеры и их взаимные отношения

обрисованы резко и искусно. Вдруг лакей докладывает о приезде Чацкого,

который тотчас и является.

Чацкий воспитывался в доме Фамусова и любил его дочь с детства. Три

года путешествовал он и не видал ее, теперь спешит увидеться. Чацкий

человек светскийи человек глубокий; отсюда должны выходить приличие и

поэзия его свидания с Софьею. Как светский человек, он не должен

рассыпаться в нежных и страстных монологах; скорее должен он начать шутить

и говорить о незначащих предметах, обо всем, кроме любви своей; но, как у

глубокого человека, в его шутках должно, как бы против его воли,

проискриваться его чувство, и, как arriere pensee 11], оно же должно незримо

присутствовать в его болтовне о разных пустяках. Но что же? Во-первых, он

заезжает в дом ее отца и требует свидания с ней, прямо с дороги, не заехав

домой, чтобы обриться и переодеться, - и заезжает когда же? - в шесть часов

утра! - Воля ваша - не по-светски, не умно и не эстетически!.. Первое, что

он начинает говорить с нею, - это о том, что она холодно принимает его,

тогда как он скакал сломя голову сорок пять часов, не прищуря глазом,

терпел от бури, растерялся, падал несколько раз!.. Софья холодно над ним

издевается, - и он начинает расспрашивать у ней о знакомых и делать против

них сатирические выходки. Истинного и глубокого чувства любви не видно ни в

одном его слове. Входит Фамусов. Софья пользуется случаем ускользнуть.

Чацкий рассеянно отвечает на пошлости Фамусова и беспрестанно заводит с ним

речь о Софье; наконец спохватывается, что ему пора домой, и уходит. Фамусов

силится объяснить сон дочери и на кого из двух она метит - на Молчалина или

на Чацкого: один нищий - другой франт, мот и сорванец, и заключает свою

думу, а вместе с нею и первый акт комедии, комическим восклицанием:

 

Что за комиссия, создатель,

Быть взрослой дочери отцом!

 

Фамусов приказывает Петрушке читать календарь и отмечать, куда и когда

барин отозван обедать. Превосходный монолог! Тут Фамусов весь

высказывается. Приходит Чацкий, и его беспрестанные обращения к Софье

Павловне заставляют Фамусова спросить его - не хочет ли он на ней жениться,

и заметить, что для того ему надо хорошенько управлять имением, а главное

послужить.

 

Служить бы рад, прислуживаться тошно! -

 

отвечает ему Чацкий. Фамусов говорит, что "все вы гордецы", что

"спросили бы, как делали отцы, учились бы, на старших глядя". Чацкий рад

вызову и разливается потоком энергических выходок против старого времени, в

которых Фамусов не понимает ни полслова. Эта сцена была бы в высшей степени

комическою, если б изображена была объективно как столкновение двух

чудаков; но как этого нет, как автор не думал нисколько, что его Чацкий -

полоумный, то она смешна, но не в пользу автора. Слуга докладывает о

Скалозубе, и Фамусов просит Чацкого, ради чужого человека, не заноситься

завиральными идеями и спешит навстречу к Скалозубу. Чацкий из его

поспешности подозревает, уж не прочит ли он этого гостя в женихи своей

дочери. Следует превосходная сцена Фамусова с Скалозубом, где эти два

ничтожные характера развиваются творчески.

 

А, батюшка, признайтесь, что едва

Где сыщется еще столица, как Москва! -

 

восклицает в лирическом одушевлении пошлости Фамусов.

 

Дистанция огромного размера! -

 

отвечает ему лаконический Скалозуб. До сих пор сцена шла превосходно,

развита была творчески; но вот Фамусов распространяется о Москве монологом

в пятьдесят четыре стиха, где, местами очень оригинально высказывая самого

себя, местами делает, за Чацкого, выходки против общества, какие могли бы

прийти в голову только Чацкому. Чацкий радехонек, вмешивается в разговор и

начинает читать проповеди и ругать Фамусова. Сцена удивительно смешная, но

только не в похвалу комедии... Ни с того ни с сего Фамусов говорит

Скалозубу, что будет ждать его в кабинете, и оставляет их. Скалозуб, сказав

Чацкому монолог, в котором он чудесно высказывается, тоже уходит. Тут

следует падение Молчалина с лошади, обморок Софьи и подозрения Чацкого.

Кажется, чего бы еще подозревать? Софья ведет себя так неосторожно в

отношении к Молчалину и так нагло враждебно в отношении к Чацкому, что,

кажется, совсем бы нечего подозревать. Дело очень ясно: при беде одного она

падает в обморок, а другого, забыв всякое приличие, ругает. Чацкий уходит.

Софья приглашает Скалозуба на вечер, где будут все домашние друзья и танцы

под фортепьяно, и тот уходит. Софья изъявляет свой страх за Молчалина. Лиза

упрекает ее в неосторожности, и Молчалин берет ее сторону против Софьи.

Оставшись наедине с Лизою, Молчалин волочится за нею, говоря, что он любит

барышню "по должности". Молчалин уходит, а Софья опять является, говоря

Лизе, что она не выйдет к столу, и приказывая ей послать к себе Молчалина.

Вот и конец второго акта. Что в нем существенного, относящегося к

делу? Обморок Софьи и, вследствие его, ревность Чацкого; все остальное

существует само по себе, без всякого отношения к целому комедии. Все

говорят, и никто ничего не делает. Конечно, в монологах действующих лиц

высказываются их характеры, но это высказывание в художественном

произведении должно происходить из его идеи и совершаться в действии. И в

"Ревизоре" каждое действующее лицо высказывает себя каждым своим словом, но

совсем не с целию высказываться, а принимая необходимое участие в ходе

пьесы. Каждое слово, сказанное каждым лицом, там относится или к ожиданию

ревизора, или к его присутствию в городе. Лицо ревизора есть источник, из

которого все выходит и в который все возвращается. И потому-то там каждое

слово на своем месте, каждое слово необходимо и не может быть ни изменено,

ни заменено другим. Оттого-то и комедия Гоголя представляет собою целое

художественное произведение, особный и замкнутый в самом себе мир и может

подлежать только рассмотрению немецкой, умозрительной критики, а отнюдь не

французской, исторической. Лица поэта нет в этом создании, и потому, чтобы

понять "Ревизора", нам совсем не нужно знать ни образа мыслей, ни

обстоятельств жизни его творца.

Чацкий решается допытаться от Софьи, кого она любит, Молчалина или

Скалозуба. Странное решение - к чему оно! Другое бы еще дело: допытаться,

любит ли она его. Что ему за радость узнать от нее, что она любит не

Молчалина, а Скалозуба или что она любит не Скалозуба, а Молчалина? Не все

же ли это равно для него? Да и стоит ли какого-нибудь внимания,

каких-нибудь хлопот девушка, которая могла полюбить Скалозуба или

Молчалина? Где же у Чацкого уважение к святому чувству любви, уважение к

самому себе? Какое же после этого может иметь значение его восклицание в

конце четвертого акта:

 

...Пойду искать по свету,

Где оскорбленному есть чувству уголок!

 

Какое же это чувство, какая любовь, какая ревность? буря в стакане

воды!.. И на чем основана его любовь к Софье? Любовь есть взаимное,

гармоническое разумение двух родственных душ, в сферах общей жизни, в

сферах истинного, благого, прекрасного. На чем же могли они сойтись и

понять друг друга? Но мы и не видим этого требования или этой духовной

потребности, составляющей сущность глубокого человека, ни в одном слове

Чацкого. Все слова, выражающие его чувство к Софье, так обыкновенны, чтобы

не сказать пошлы! И что он нашел в Софье? Меркою достоинства женщины может

быть мужчина, которого она любит, а Софья любит ограниченного человека без

души, без сердца, без всяких человеческих потребностей, мерзавца,

низкопоклонника, ползающую тварь, одним словом - Молчалина. Он ссылается на

воспоминания детства, на детские игры; но кто же в детстве не влюблялся и

не называл своею невестою девочки, с которою вместе учился и резвился, и

неужели детская привязанность к девочке должна непременно быть чувством

возмужалого человека? Буря в стакане воды - больше ничего!.. И вот он

приступает к объяснению. Вы думаете, что он сделает это как светский и как

глубокий человек, как-нибудь намеками, со всевозможным уважением и к своему

чувству и к личности той, которую, какова бы она ни была, он любит? Ничего

не бывало! Он прямо спрашивает ее:

 

Дознаться мне нельзя ли -

Хоть и не кстати, нужды нет, -

Кого вы любите?

 

И этот человек волнуется любовию и ревностию! И это разговор, который

должен решить участь его жизни! Наконец он прямо заводит речь о

Молчалине!!. Да намекнуть девушке, не любит ли она Молчалина, все равно,

что намекнуть ей, не любит ли она лакея или кучера своего отца... Софья

расхваливает Молчалина, а Чацкий убеждается из этого, что она его и не

любит и не уважает... Догадлив!.. Где же ясновидение внутреннего чувства?..

Лиза подходит к барышне своей и шепчет ей на ухо, что ее ждет Молчалин, и

та хочет уйти. Чацкий просит у ней позволения побыть минуту в ее комнате,

но она пожимает плечами, уходит к себе и запирается, оставляя его с носом.

Чацкий, оставшись один, опять ни с того ни с сего уверяется, что Софья

любит Молчалина, и вымещает свою досаду остротами. Потом он заводит

разговор с Молчалиным, и тут следует превосходнейшая сцена, где Молчалин

вполне высказывается. Но вот собираются гости, и следует ряд картин

тогдашнего и, может быть, отчасти и нынешнего московского общества, -

картин, написанных мастерскою кистию. Наталья Дмитриевна с своим мужем

Платоном Михайловичем Горичем, этим "высоким идеалом московских всех

мужей", их взаимные отношения; князь Тугоуховский и княгиня с шестью

дочерьми; графини Хрюмины, бабушка и внучка; Загорецкий, Хлестова - все это

типы, созданные рукою истинного художника; а их речи, слова, обращение,

манеры, образ мыслей, пробивающийся из-под них, - гениальная живопись,

поражающая верностию, истиною и творческою объективностию; но все это

как-то не связано с целым комедии, выставляется само собою, особно и

отдельно. Молчалин услуживает, составляет партию в вист, подличает. Чацкий

язвительно колет им Софью, у которой вдруг блеснула мысль отомстить ему,

ославив его сумасшедшим. Весть эта с быстротою молнии переходит от одного к

другому и тотчас превращается в доказанную очевидность, потому что все

принимают ее на веру с светскою основательностию и светским

доброжелательством к ближнему. У графини-бабушки происходят пресмешные

сцены, по поводу шума о сумасшествии Чацкого, с Натальей Дмитриевной,

Загорецким и князем Тугоуховским, а у Фамусова с Хлестовой. Входит Чацкий,

и все отшатываются от него, как от сумасшедшего; Фамусов советует ему ехать

домой, говоря, что он нездоров, и Чацкий отвечает ему:

 

Да, мочи нет! Мильон терзаний

Груди от дружеских тисков,

Ногам от шарканья, ушам от восклицаний;

А пуще голове от всяких пустяков!

 

(Подходит к Софье.)

 

Душа здесь у меня каким-то горем сжата,

И в многолюдстве я потерян, сам не свой.

Нет, недоволен я Москвой!

 

Скажите, после этой, положим, что поэтической, но уже совершенно

неуместной выходки Чацкого, не вправе ли было все общество окончательно и

положительно удостовериться в его сумасшествии? Кто, кроме помешанного,

предастся такому откровенному и задушевному излиянию своих чувств на бале,

среди людей, чуждых ему? Да если бы это были и не Фамусовы, не Загорецкие,

не Хлестовы, а люди отлично умные и глубокие, и те приняли бы его за

помешанного! Но Чацкий этим не довольствуется - он идет далее. Софья лукаво

делает ему вопрос, на что он так сердит? и Чацкий начинает свирепствовать

против общества, во всем значении этого слова. Без дальних околичностей

начинает он рассказывать, что вон в той комнате встретил он французика из

Бордо, который, "надсаживая грудь, собрал вокруг себя род веча" и

рассказывал, как он снаряжался в путь в Россию, к варварам, со страхом и

слезами, и встретил ласки и привет, не слышит русского слова, не видит

русского лица, а все французские, как будто он и не выезжал из своего

отечества, Франции. Вследствие этого Чацкий начинает неистово

свирепствовать против рабского подражания русских иноземщине, советует

учиться у китайцев "премудрому незнанью иноземцев", нападает на сюртуки и

фраки, заменившие величавую одежду наших предков, на "смешные, бритые,

седые подбородки", заменившие окладистые бороды, которые упали по манию

Петра, чтобы уступить место просвещению и образованности; словом, несет

такую дичь, что все уходят, а он остается один, не замечая того, - чем и

оканчивается третий акт.

Вообще, если бы выкинуть Чацкого, этот акт, сам по себе, как дивно

созданная картина общества и характеров, был бы превосходным созданием

искусства.

Картина разъезда с бала, в четвертом акте, есть также, сама по себе,

как нечто отдельное, дивное произведение искусства. Один Репетилов чего

стоит! Это лицо типическое, созданное великим творцом!.. Чацкому не найдут

его кучера; он задержан в сенях и поневоле подслушивает толки о своем

сумасшествии. Это его изумляет: он далек от мысли, что он сумасшедший.

Вдруг он слышит голос Софьи, которая над лестницею, во втором этаже, со

свечою в руках, вполголоса зовет Молчалина. Лакей приходит и докладывает о

карете, но Чацкий прогоняет его и прячется за колонну. Лиза стучится в

дверь к Молчалину и вызывает его; Молчалин выходит и по-своему любезничает

с Лизою, не подозревая, что Софья все видит и слышит. Он говорит открыто,

что любит Софью "по должности", и заключает обращением к горничной:

 

Пойдем делить любовь печальной нашей крали!

Дай обниму тебя от сердца полноты!..

(Лиза не дается.)

 

Зачем она не ты?

 

Софья является, подлец падает ей в ноги и валяется у ней в ногах.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...