Главная Обратная связь

Дисциплины:






ПРЕОДОЛЕНИЕ ОДНОМЕРНОСТИ



Да, наверное, самое сложное для человека — осо­знать процесс собственного мышления. И не только по­тому, что в нем присутствуют скрытые побуждения и не­осознанные элементы памяти, прогнозы и интуитивные расчеты, происходящие неведомо как и вдруг являющие­ся «наверх». Подсознательное... Есть и другая его сторо­на, другой уровень: «надсознательный».

Это не то, что имел в виду Фрейд, говоря о «Сверх-Я», хотя отчасти и то же. «Сверх-Я» Фрейда — это система социальных норм, главным образом всевозможных за­претов, «табу», ставших для личности чем-то внутрен­ним, частью ее самой. То, что мы называем «надсозна-нием», гораздо шире. Сюда входит все то готовое, что получает личность от семьи, от групп, в которых пребы­вает, от общества в целом, по разным каналам — а в конечном счете от всего человечества и истории. Это не только нормы поведения, это и системы ценностей, и идеалы, и язык, и весь строй мышления с его категория­ми и логикой, это стереотипы всех видов и уровней, в том числе и стереотипы чувств — короче, все, что назы­вают культурой в самом широком смысле.

Неосознаваемое социально. По большей части мы пользуемся всем этим, как своим достоянием, в меру личного владения, не вникая, как, откуда и почему это берется, не осознавая ни сам факт использования, ни его механизмы. Ибо с самого детства «надсознаиие» задалбливается в подсознание.

Но, конечно, в любой момент можно остановиться и спросить себя: а почему я делаю так, говорю так, ду­маю так, а не иначе? Что стоит за этим, в какой мере это мое, в какой заимствовано и откуда?

Почему, например, я подаю руку товарищу?

Как почему?.. Потому, что так принято здороваться. Потому, что я хорошо к нему отношусь. Если я не по­дам ему руки, он обидится. Это сближает. Вот как буд­то бы и причины, достаточно веские, хотя чаще всего мы пожимаем друг другу руки машинально.

Но есть и другие обоснования этого прозаического каждодневного жеста. Они уходят в темные глубины прошлого. Обычай подавать друг другу руки в привет­ствии, как резонно заключили историки-антропологи, идет от тех далеких времен, когда встреча любых двух людей могла закончиться убийством. Я протягиваю тебе руку, значит, как видишь, у меня нет в ней каменного рубила, которым я мог бы размозжить тебе голову, у меня нет злых намерений, покажи и ты свою руку, и давай соединим их, чтобы удостовериться окончательно. Сегодня такая мотивировка нелепа, но ритуал остался и оброс другими обоснованиями, сохранившими в себе, однако, намеки на прежнее знамение.

Именно «подсознательное» переполняет нас постула­тами «само собой разумеющегося», против отмены кото­рых с равной силой протестуют и рассудок и чувства. И понятно, что главная причина, почему мы каждый раз не вникаем в свои «подсознательные» мотивировки, — просто отсутствие времени и — в большинстве слу­чаев — необходимости. А также, конечно, и недостаток знаний и стремления вдуматься... С рукопожатием как будто бы просто, но ведь и это только гипотеза. Корни тысяч других каждодневных поступков и мыслей распу­тать сравнительно сложней.



И чувства и память осознаются мышлением, более высоким уровнем мозговой работы. А чем осознается мышление? Тоже мышлением. Это уже подозрительно. «Я мыслю, следовательно, я существую». Осознать сам факт наличия (или отсутствия) мысли как будто легко.

He столь уж сложно подобрать и доводы, обосновываю­щие ту или иную мысль, и докопаться до исходных аксиоматических предпосылок. А вот дальше...

Дальше и начинается «это так, потому что это имен­но так» и «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Тупик самоочевидного, преодолеть который не легче, чем увидеть свои уши без зеркала. Сейчас я думаю... А сейчас я думаю, что я думаю... А сейчас я думаю, что я думаю, что я думаю... Такая охота за мыслью обычна и безнадежна, ибо всякая мысль в самый миг своего присутствия в сознании мо­жет быть только собою, и на этот миг, пусть даже ускользающе-краткий, ничего другого не допускает и сама себя не видит.

Одного критика упрекнули, будто он занимается кри­тикой, поскольку не может творить, на что он ответил: «Да, я не умею готовить яичницу, но это не мешает мне разбираться в ее вкусе». Действительно, нельзя одно­временно жарить яичницу и есть ее: результатом может быть только пустая сковорода. Это можно было бы, вероятно, назвать законом одномерности мышления. Можно быть и творцом, и собственным критиком, быстро и сложно чередуя эти процессы, как и происходит на высших уровнях творчества (вспомним черновики Пушкина), но нельзя делать и то и другое одновре­менно.

Критичность и служит средством преодоления одно­мерности мышления.

Есть только один способ осознать свое мышление: мыслить по-другому. Исходить из других предпосылок, из другой системы мыслительных координат, перейти в какое-то другое измерение. Иными словами, стать внут­ренне посторонним по отношению к самому себе. А что­бы осознать объективно-критически это другое мышле­ние, надо, в свою очередь, стать посторонним по отно­шению к нему. И так далее, бесконечно...

Так, в сущности, и происходит. «Какой я был дурак», — говорим мы, разумея, что теперь-то уж поум­нели. Пройдет время, и мы снова, из другой системы координат объявим себя дураками. В данный же момент осознать степень своего невежества, предубежденности, непоследовательности, несправедливости, равно как и занудства, — дело обыкновенно непосильное. Ибо в иг­ре обычно участвует и Двуликий Янус эмоций.

Иногда система мыслительных координат может ме­няться мгновенно, в некоторых случаях, патологических, а иногда и нормальных, возникает ощущение, что в нас одновременно мыслит не один, а двое или больше людей, каждый из которых видит другого насквозь. (Достоев­ский сразу же приходит на ум.) Однако практически система мыслительных координат — вещь в высшей сте­пени стойкая. Это прочнейший сплав аксиом, питающих­ся и стойкими вероятностными прогнозами, и восприня­тыми стереотипами, за которыми всегда стоят явно или скрыто подразумеваемые ценности по шкале Рая — Ада. Это очень хорошо: именно это и делает личность лич­ностью, а не «бесформенным комком текущей информа­ции». И это очень плохо, потому что легче запустить десяток космических ракет, чем переубедить одного... Чуть было не сказал «дурака». Нет, дело не в уровне интеллекта.

«Больной возбужденно протестует против насиль­ственного стационирования в больницу, куда он приве­зен после того, как пытался перевести стрелку, чтобы пустить поезд под откос. Свой поступок он мотивирует желанием проверить законы движения. В отделении он то корректен, то агрессивен (всегда под влиянием ка­ких-либо поводов, им своеобразно мотивируемых), цини­чен, прилипчив: с узелком, наполненным обрывками ста­рых журналов и прочим хламом; почти всегда с заумно-саркастическими иносказательными словечками или высказываниями.

С детства с некоторыми причудами и необычайными иногда суждениями, упрямый, настойчивый. Много раз лежал в психиатрических больницах, всегда в связи с какими-либо эксцессами. В больницах находился от не­скольких месяцев до одного-двух лет... Прекрасный ма­тематик и шахматист, незаурядный педагог. Через год после поступления выписался и приступил к работе.

Когда этот больной умер в пожилом возрасте от ин­фаркта, врачи увидели на вскрытии нормальный, большой мозг. Никаких поражений, никаких дефектов моз­гового вещества не было заметно. У этого больного, несомненно, время от времени происходили какие-то сдвиги в механизмах мышления, оно становилось гро­тескно, ужасающе одномерным. В промежутках мышле­ние тоже отличалось своеобразием: больной был «ина­комыслящим» с детства.

Но как объяснить то, что он оставался прекрасным математиком и даже незаурядным педагогом?

Что же изменилось в мозгу?

ДЛЯ ЧЕГО НУЖЕН ЛОБ

По относительному весу мозга человек не стоит на первом месте среди животных, но лишь на одном из первых (нас в этом превосходят муравьи и дельфины). Однако у нас самая большая относительно всего мозга кора и самая богатая сеть связей между нейронами. А в коре у нас есть уникальный аппарат. Лобные доли.

Это то, что делает нас людьми в самом 'высоком смысле слова. Они организуют нашу гигантски сложную и гибкую оперативную память. Они обеспечивают колос­сальный объем, глубину и целенаправленность внимания. Они позволяют нашим расчетам идти на много поряд­ков дальше, чем у любого другого существа на земле.

И вместе с тем (и главное!) лобные доли являются органом социального мышления. Они же — орган само­сознания, орган критичности и орган творчества (Слово «орган» я употребляю здесь фигурально — на самом деле органом всего вышеназванного служит целый мозг и только он, речь идет лишь об относительное значе­нии) . Для того чтобы творить и чтобы критиковать, надо прежде всего быть достаточно свободным. Чтобы осо­знавать себя, тоже надо останавливаться среди текуч­ки... В отличие от всей прочей коры лобные доли сво­бодны от непрестанного наплыва чувствительных им­пульсов с периферии, от органов чувств. На них не ле­жат и двигательные обязанности, этим занимается теменная доля. Но они могут гибко подключаться и к тому и к другому. Они устроены так, что могут дублировать в своих нейронных сетях любые импульсные схемы, воз­никающие в мозгу в любых сочетаниях, на любой срок. Более того, они способны сами создавать новые схемы из сочетаний и дроблений уже имеющихся. По существу, это мозг над мозгом. В лобных долях и сосредоточено то, что Корсаков в свое время назвал «направляющей силой ума».

Наиболее же тесную связь лобные доли обнаружи­вают с эмоциональными центрами и глобальными эхо-обобщающими системами памяти гиппокампова круга. Возможно даже, что они являются эволюционным про­должением, специально человеческим «переизданием» этих систем.

...Теперь нам становится понятнее, почему частичные рассечения связей между лобными долями и подкоркой иногда помогают при упорном бреде с агрессивным по­ведением, при затяжных тяжелейших депрессиях, при навязчивостях. Отсекается стойкая «дублирующая мо­дель» состояния, разрывается порочный круг непроиз­вольного внимания. Есть основания думать, что лобный механизм интимнее связан с Адом, нежели с Раем: при болезненном или хирургическом отделении лобных долей от подкорки часто возникает устойчивое настрое­ние с преобладанием Рая — эйфория, и никогда не бы­вает тоскливого настроения. Даже сильнейшие боли пос­ле такого отсечения переносятся на удивление легко: боль есть, она продолжается, но уже не волнует боль­ного.

Учтем еще, что через Ад — или его абстрагирован­ный «дубликат» — должны производиться все социаль­ные задержки, все поправки нашего поведения, учиты­вающие реакции других людей, ближайшие и отдален­ные. Такую работу мозг производит постоянно, даже во сне, она тр"ебует одновременного учета многих об­стоятельств и выбора из многих вариантов поведения. Что может быть для этого более подходящим аппаратом, чем лобные доли? Очевидно, они и производят проек­цию Ада в будущее.

Очень возможно, что болезненная застенчивость, ча­сто возникающая где-то между подростковым и юноше­ским возрастом, имеет физиологической подоплекой из­быточную, еще не отрегулированную тонкой избиратель­ностью «адопроецирующую» деятельность лобных долей. То, что у подростка бурно «включаются» в работу лоб­ные доли, не вызывает сомнения: именно в это время детская отвлекаемость и непоседливость сменяется усид­чивостью и появляется способность надолго удерживать внимание на одном предмете (это, конечно, подготавли­валось и всем предыдущим воспитанием). Возникает но­вый круг удержания эха, более четко связанный с созна­тельной волей, но все-таки еще в большей мере непроиз­вольный. Одновременно резко усиливается значимость своего образа в глазах других, повышенная заинтересо­ванность в мнениях и оценках, проявляющаяся в частич­ной утрате детской непосредственности.

Это нельзя не поставить в связь с половым созрева­нием — мощным физиологическим стимулом зрелости социальной. Проблема внешности... В душу непрошено вторгается «обобщенны. Другой», «обобщенный Он или Она» и подкарауливает на каждом шагу Адом неодоб­рения... Раньше, в детстве, был лишь зачаток этого: для стойкого пребывания в мозгу Другого не было еще до­статочно созревших нейронных цепочек. Другой внутри нас — это и есть оценка.

Определенно, некоторая доля застенчивости нужна; когда ее нет, дело скверно. Мне не приходилось встре­чать ни одного нормального подростка или юношу, самооценка которого при всех наслоениях внешней бра­вады не была бы заниженной. Правда, «сверху» на это накладывается еще и диссонанс между проснувшимся стремлением к самостоятельности и фактически полной зависимостью — но кто отделит одно от другого?..

Видимо, и при некоторых патологических состояниях лобные доли работают слишком сильно, неуправляемо сильно... Человек не «сходит с ума», а, наоборот, слиш­ком «входит» в ум, и, быть может, расковывающее дей­ствие рюмки вина связано с химической блокадой лоб-но-подкорковых связей: маленькая кратковременная мо­дель отсечения «лишних» лобных долей...

Понятнее теперь и то, почему высокий творческий потенциал столь часто сочетается с явной избыточ­ностью отрицательных эмоций, а самая легкая степень лобной недостаточности (при болезнях или после опера­ций) проявляется в утрате творческого компонента спо­собностей. Человек может прекрасно справляться с прежней работой, сохранять все профессиональные на­выки и даже повышать свою производительность — и, однако, с принципиально новой задачей он уже не со­владает; специальность, требующую новых подходов, не освоит и ничего никогда не изобретет.

В сущности, так же, но более тонко проявляется легкая лобная недостаточность у так называемых «салон­ных дебилов». Эти люди, не столь уж малочисленные, могут иметь великолепную память, быть весьма образо­ванными, практичными и хитрыми, проявлять недюжин­ные частные способности, например ораторские, шахмат­ные или музыкальные, однако обнаруживать блиста­тельную неспособность во всем том, что требует прин­ципиально новых, не встречавшихся им ранее типов решений. Все типы решений они заимствуют у других, иногда очень ловко. В компании такой человек может быть интересным и очаровательным собеседником, по­куда не выясняется, что это человек — пластинка. А иной раз весь дефект проявляется лишь в недостатке чувства юмора.

Возможно, именно небольшие различия в эффектив­ности лобных механизмов определяют, выглядит ли че­ловек как «вообще умный» или «вообще неумный», «творческий» или «нетворческий», независимо от степени образования и направления интересов. Но чем выше поднимается шкала измерения, чем дальше от грубой нехватки, тем осторожнее приходится говорить о врож­денном компоненте: вероятно, очень часто встречается и то, что можно назвать «лобной нетренированностыо»: не принципиальная неспособность к творчеству, а нетвор­ческая установка, укрепившаяся и ставшая второй нату­рой. Есть, видимо, и люди, умственная недостаточность которых возникает как результат тяжкого бремени вос­питания. Их потенциальное творческое «я» с самого дет­ства жестоко забивается. В таких случаях остается воз­можность наверстать упущенное. Ведь несомненно, на­пример, что и способность воспринимать юмор поддается развитию. Нет, не в том дело, что человек выучивает, когда надо и когда не надо смеяться, в определенный момент он может почти нечаянно открыть для себя юмор. Я знаю такие случаи, иногда это оказывается прекрас­ным средством лечения. Правда, в несравненно меньшей степени поддается развитию остроумие — способность продуцировать юмор...

Когда лобная патология выражена отчетливее, возни­кают расстройства высших форм социального поведения. Все может идти нормально, покуда человек не оказы­вается в ситуации, когда ему надо быстро соотнести свое поведение с восприятием других людей — только не по привычному автоматическому шаблону, а наново, применительно именно к данному моменту. Так может со­вершиться аморальный поступок и преступление. Отли­чием таких поступков от «здравых» преступлений будет направленный элемент нелепости, явный недоучет по­следствий. Иногда в этом разобраться не просто, таких людей осуждают и наказывают...

Очень похоже, что существуют «лобные» шизофрении, при которых работа лобных долей извращается: видимо, одним из ее вариантов и страдал математик, собирав­шийся пустить под откос поезд. При высоком развитии формального мышления у него было глубоко расстроено мышление социальное, в котором всегда должны учи­тываться эмоции других людей...

При еще более выраженной лобной патологии возни­кают резкие эмоционально-волевые нарушения: то стой­кая апатия с полной безынициативностью и безучаст­ностью (и главное, с отсутствием осознания этого состоя­ния), то блаженная дурашливость и неуправляемые им­пульсные поступки. Далее расстройства последователь­ных, целенаправленных действий, имеющих хоть малей­ший элемент нестереотипности, грубое расторможение низших влечений.

Вряд ли, конечно, прав тот журналист, который после легкого знакомства с лобной клиникой заявил, что ге­ний — это всего-навсего тот, у кого лучше всех рабо­тают лобные доли. Уж слишком просто. Но элемент истины есть. В Англии интеллектуалов зовут «высоколобыми», в Америке — «яйцеголовыми»...

Хотя, конечно, встречаются весьма выдающиеся люди с небольшим черепом и легким мозгом, все же ста­тистически среди гениев преобладают люди церебраль­ного типа, с весом мозга выше среднего. Чтобы вмещать большие лобные доли, нужна большая голова...

Крайние пределы объема черепа младенцев опреде­ляются размерами женского таза. Правда, этого ограни­чения не будет у людей, выращенных в пробирке. Италь­янский профессор Петруччи не так давно начал эти опыты, и пробирочные человечки живут пока не более нескольких недель от момента искусственного оплодо­творения.

Приверженцы эстетики морщат нос, когда фантасты рисуют им будущего человека с непомерным рахитич­ным черепом, укороченным позвоночником и разболтан­ными конечностями. Это уже слишком, хотя нельзя сбросить со счетов и возможность соответственной эво­люции эстетических норм. Прекрасные лбы большинства гениев достаточно красноречиво свидетельствуют, к чему клонит природа.

ДИЧЬ И ОРУЖИЕ

Биологическая основа мышления — нейронная избы­точность нашего мозга, дающая несравненный и неведо­мый остальному живому простор для связи всего со всем и отделения всего от всего, — строительный материал для неограниченного множества моделей реального ми­ра и, сверх того, совершенно абстрактных «моделей мо­делей» — заготовок познания, которые могут приго­диться через тысячи лет или никогда...

Связь всего со всем. Внезапно открывшийся хаос множества равновероятных возможностей. Да, с этого началось. Зародыши этого — в предмысли животных, уже в условных рефлексах. Так начинают мыслить дети. Так открывались ворота мышления для наших предков, такие они и сейчас у некоторых затерянных дикарских племен: магическое, дологическое мышление. Здесь исто­ки эмоциональной мысли искусства. Обратно в этот хаос низвергается мысль бредового душевнобольного, из него же, чтобы уйти на вершины, черпает раскованность гений.

«В сродстве с. безумством гений пребывает, и тонкая стена их разделяет...»

Тонкая, но стена... Сумасшедшие гипотезы боролись и борются за звание здравого смысла. Отбор моделей, безжалостное отсечение опытом достоверности, подгонка к потребностям всех уровней. Здравый смысл — общий предок косных стереотипов и строгой свободы научного мышления.

Мысль питал Двуликий Янус эмоций: он зарядил ее силой избыточности. Он не шел дальше своей эгоисти­ческой ограниченности. Но ему же понадобилась и са­моразвивающаяся независимость мысли. Все дальше от очевидного, от непосредственных удовлетворений, от «здесь и сейчас»...

Психиатр видит, что гамма постепенных переходов связывает крайние проявления расстройств мышления душевнобольных с проявлениями тонкими, едва улови­мыми, с легкой расплывчатостью, с едва заметными ло­гическими соскальзываниями. Иногда такие соскальзы­вания обнаруживаются лишь в каких-то отдельных на­правлениях, чаще всего в тех, которые сплетаются с сильными чувствами...

А дальше? Строгая логичность? Нет, наивно думать, что обыденное мышление самых цивилизованных наро­дов уже достигло предела строгости. То там, то здесь мы сталкиваемся с недисциплинированностью мышления вполне здоровых людей, с нарушениями логики, которые не выходят за рамки нормальных для современности и подчас трудноуловимы.

Человеку с неясным мышлением никогда не приходит в голову, что он мыслит неясно, но всегда кажется, что мыслит неясно другой. Эйнштейн заметил — и, к сожале­нию, справедливо, — что людей, мыслящих ясно и обладающих хорошим стилем, рождается в каждом столетии очень немного. Все еще сравнительно просто, если перед нами человек с совершенно дремучей головой. Но бывает ясная мысль, теряющаяся в дремучем стиле, и хороший стиль, привлекательно расцвечивающий дремучую мысль.

На недостаточной четкости обыденного мышления ве­ками спекулируют разного рода софисты и демагоги. Но если бы логика одержала окончательную победу, пришлось бы волноваться за судьбы искусства. Наука наводит порядок, но искусству небезразлична логика беспорядка, ему делается не по себе, когда все стано­вится слишком понятным. Сплошь и рядом мы-не при­держиваемся четкой логики не потому, что не можем, а потому, что не хотим...

Трудное дело — подняться над собственной организа­цией. Рассудку и сердцу еще, видимо, долго придется выяснять отношения, запутанные историей. Мысль чело­века, по первоначальному проекту природы призванная быть лишь служанкой чувств, сумела уйти от хозяев, но разве не для того, чтобы лучше служить им? Ведь все теряет свой смысл вне конечного человеческого «хоро­шо», за которым — извечное природное бегство от Ада к Раю.

Охота за мыслью, в которой совпадает дичь и ору­жие,— этот общий труд лучших умов человечества в масштабах эволюции и истории начат совсем недавно

 

 

ГЛАВА 6

ТЕХНИКА ОПТИМИЗМА

О НЕДОВОЛЬСТВЕ СОБОЙ

О ЙОГЕ И ЙОГАХ

МЕХАНИКА САМОВНУШЕНИЯ

САМОГИПНОЗ, ОН ЖЕ АУТОТРЕНИНГ

СЕБЯ ОПЕРЕДИТЬ

СЕБЯ УГОВОРИТЬ

ПОДРАЖАТЬ САМОМУ СЕБЕ

А ЕСЛИ НЕТ ВОЛИ? ЕЩЕ РАЗ О ГЕНИЯХ „ЕСТЬ — ЕСТЬ, НЕТ — НЕТ-'

КАК ОБМАНУТЬ ЗУБРЕЖКУ (АУТОТРЕНИНГ ПАМЯТИ) СКОЛЬКО НЕОБХОДИМО ПРАВИЛ

О НЕДОВОЛЬСТВЕ СОБОЙ

 

Одно время, наполовину шутки ради, я распростра­нял среди своих знакомых анкету: К какой группе вы отнесете себя?

1) Доволен собой, доволен другими.

2) Доволен собой, недоволен другими.

3) Недоволен собой, недоволен другими.

4) Недоволен собой, доволен другими. Большинство, как и следовало ожидать, отнесло себя

к третьей группе (в том числе и сам автор). Следом за ней по количеству «голосов» следовала четвертая, затем первая и на последнем месте — вторая. Таким образом, судя по этой анкете, большинство людей недовольно собой, и притом прежде всего собой. (Можно, конечно, ставить под сомнение искренность ответов.)

Итак, нет ли способов изменить свою психику само­му, без врачей, без таблеток? Можно ли переделать себя, не дожидаясь рецептов неторопливой науки?

Не надо обладать догадливостью, чтобы сообразить, что это вопрос наиболее интересный для большинства читателей и самый трудный для автора. Однако от него не уйти. Все шло к этому, и читатель уже вправе предъ­явить счет.

Совершенный, гармоничный психический механизм достается человеку едва ли не реже, чем идеальная кра­сота тела. Для психики труднее, чем для чего-либо, подыскать эталон совершенства, здесь больше, чем где бы то ни было, относительности. И однако стремление к психическому самосовершенствованию существует, хотя еще и далеко не стало всеобщим.

«Вышло так, что я оказался вне коллектива... Вино­ват отчасти я сам. Есть у меня один недостаток — вспыльчивость. На малейшую критику, иронический смех реагирую крайне болезненно, начинаю так яростно контратаковать насмешника, что дело подчас доходит до драки... Товарищи, подметив эту мою слабость, стали нарочно меня поддевать... В конце концов я ушел из общежития... Посоветуйте, что теперь делать...»

(Рабочий, учащийся вечернего техникума, 17 лет.)

«...С самого детства чувствую себя в обществе людей скованно. Ничего я не могу с собой сделать... Всегда сто­ронилась людей, не могла с ними нормально общаться... Ощущение одиночества бывает невыносимо... Друзей почти нет, потому что общество любого нового человека действует подавляюще... Поддерживает только работа. Работу люблю и только во время работы чувствую себя человеком... Завидую людям, которые могут свободно разговаривать и смеяться с другими...»

(Служащая, 28 лет.)

«...День проскакивает незаметно. Пока войдешь в ритм — день уже кончился. Времени всегда не хва­тает».

(Рабочий, учащийся вечернего института, 25 лет.)

«...Прошу вас ответить на мой вопрос: какими спосо­бами можно улучшить свою память?»

(Школьник, 16 лет.)

 

«Не могу заставить себя заниматься. Засыпаю над книгой через 15 минут».

(Медсестра, 22 года.)

«Очень мешает жить чувство неуверенности в себе. Оно постоянно, особенно в общении с людьми. Легко со­глашаюсь с тем, что говорят другие, хотя в глубине со­знаю, что прав я».

(Студент, 23 года.)

У меня накопилась гора читательских писем. Вопро­сы: «Что мне делать с собой?», «Как мне исправить в себе то-то и то-то» — исходят по большей части от мо­лодых людей, но не только от них.

Да, излишне говорить, сколь многие не удовлетворе­ны тем, что досталось им от природы, от обстоятельств, от воспитания, сколь многие хотят «сделать себя», но не знают, как к этому подступиться. И совершенно ясно, что людям, искренне недовольным собой, нужны не аб­страктные призывы к самосовершенствованию, а кон­кретные средства.

В самом деле, если облик спортсмена-культуриста показывает, что при желании, начиная почти с любого исходного уровня, можно сделать тело красивым и здо­ровым, то не так ли обстоит дело и с психикой?

Если возможен физический культуризм, то нельзя ли подумать и о психическом? Ведь чувства, воля, па­мять, мышление — все это принадлежит нам, как и тело, все лепится из того же природного материала, только еще более изменчивого и пластичного.

«Природу нельзя улучшить никакими средствами, но природа создает эти средства».

О ЙОГЕ И ЙОГАХ

Большинство людей обладает непреодолимой потреб­ностью следовать «учениям» и «системам», то есть тому, что предлагают им редкие одиночки, рискующие думать самостоятельно. Мало кто допускает, что ни одно «учение» не совершенно, что за пределами всех «учений» остается громадная и самая существенная часть реаль­ности. Наука о человеке еще только начинается, а «си­стем» и «учений» уже хоть отбавляй. Увы, категорич­ность, столь противная науке, которой всегда мило со­мнение, по-прежнему остается самым сильным средством воздействия на массу человеческих голов. Как хорошо было бы уже сейчас предложить систему всеобщей пси­хофизической гигиены, основанную на глубоком знании человека и способную учесть все многообразие индиви­дуальностей!

Наука еще не может предложить такой цельной системы. Она не делает хорошей мины при плохой игре. Науку как раз и отличает отсутствие претензий на все­знание, максимально четкое разграничение между «знаю» и «не знаю». Там, где слишком много «не знаю», она открыто признает, что давать рекомендации еще ра­но, и «лучше ничего не сказать, чем сказать ничего». Такая честность — единственное условие будущего успе­ха и основа уже достигнутых.

Но в этой честности и слабость науки — слабость пуб­личная и с точки зрения потребителя непростительная. У потребности нет терпения. Какое мне дело до высоких научных сомнений? Я хочу лучше себя чувствовать и продлить свою жизнь. Мне некогда ждать.

Там, где есть спрос, будет и предложение. Среди систем, претендующих на универсальное постижение те­ла и духа, существует одна, популярность которой растет год от года. Таинственное искусство самоовладения, неслыханные возможности организма, чудеса воле­вого влияния, эликсир бодрости, спокойствия и долго­летия...

Это йога — многосложный сгусток медицины и зна­харства, религии, философии и факирства — экзотиче­ский цветок Древней Индии. Не относясь в строгом смысле к тому, что мы сегодня называем наукой, йога тем не менее ни в практической, ни в теоретической своей части не может быть наукой отброшена. Она са­ма предмет науки.

В прикладной своей части это развернутая, пожалуй, самая широкая в мире система психофизической гигие­ны. В части философско-этической — стройное мировоз­зрение и строгая религиозная нравственность. То и другое сращено, но в последнее время разделение усили­вается.

Сознаюсь, одно время увлекался йогой и я. Очень было любопытно испробовать на себе. Достал опи­сания поз и упражнений дыхания (хатха-йога) и за­нимался всем этим довольно усердно. Дышал через одну ноздрю, втягивал в нос холодную воду, жевал пищу ужасающе медленно, стоял на голове — все как положено.

Результаты поделились на плюсовые и минусовые. Несомненный плюсовой результат был от поз. Но он ока­зался не так уж велик, не более, чем от обыкновенных акробатических упражнений. Позы йогов — это особая статическая акробатика. Они и полезны, на моя взгляд, в той мере, в какой полезна акробатика.

Поз очень много, и вряд ли можно вынести общий приговор для всех. Длительное стояние на голове мне, например, впрок не шло. Оно вызывало довольно сквер­ное самочувствие, а позднее я узнал, что у некоторых больных гипертонией с повышенной ломкостью сосудов оно приводило к кровоизлияниям в мозг.

Дыхательные упражнения принесли некоторую поль­зу в регуляции эмоционального тонуса. Что же касается дыхания через одну ноздрю, то оно не привилось. Втяги­ванием в нос холодной воды я так усилил свой хрони­ческий насморк, что до сих пор никак не могу с ним раз­делаться.

Верная и глубокая интуиция естественного вперемеж­ку с надуманным, полезное рядом с сомнительным... Что можно возразить против общегигиенических правил йогов: неукоснительная умеренность, строжайший ре­жим, воздержание от курения и спиртного, культ чистой воды и чистого воздуха, идеал спокойствия и доброже­лательности. Удивительно чистое, наивно-мудрое, благо­говейное отношение ко всем отправлениям тела, какая-то влюбленность в человеческий организм. Это прекрасно. Но тут же рискованные манипуляции с различными органами, удерживание на животе автомобиля, сон на осколках стекла, погребение заживо — эксцессы, пора­жающие воображение, ценные, быть может, для науки, но вряд ли для здоровья. Правда наиболее просвещен­ные йоги от этого отмежевываются: дешевым фокусни­чеством и факирством, говорят они, занимаются псевдо­йоги.

В рассказах о йогах правда перемешивается с фанта­зиями и преувеличениями. В этом есть доля вины самих йогов. Некоторые из них, например, нешуточно утвер­ждают, что летают на другие планеты. А как отнестись к их уверениям насчет обладания телепатией? Совсем перестать верить?

Уверяют, что йоги живут по 300 лет и более, и к это­му тоже приходится отнестись сдержанно. Йоги, как я убедился, действительно выглядят на удивление моло­жаво. Но как, по-вашему, должны выглядеть люди, пре­дельно умеренные в еде, живущие на свежем воздухе, занимающиеся регулярными и интенсивными физиче­скими упражнениями и не подвергающиеся бытовым и производственным вредностям? Один 50-летний йог, вы­глядевший 20-летним юношей, объяснил доктору Мирче Элиаде, почему выглядит так молодо:

— Я живу только днем, — сказал он. — Ночью я уменьшаю число своих вдохов в 10 раз и живу, таким образом, 1 час вместо 10.

Спать таким сном ночью может только человек, кото­рому некуда спешить днем.

Давным-давно группа людей, объединившись вокруг сильного лидера, стала заниматься «Очищением духа и тела». Представления о том и другом были более чем смутные, но конечной целью были вполне реальные, хоть и труднодостижимые состояния психики: абсолютное спокойствие (подобное нирване буддистов), экстатиче­ская отрешенность (то, чего добивались и христианские аскеты) и так далее. Эти состояния и трактовались как «очищение» и слияние с божеством.

Начались всевозможные манипуляции. Как чувствует себя дух в такой позе? Как в этой?

Что будет, если дыхание задержать? А если прогло­тить тряпку и вытащить обратно за кончик? Наивному, научно девственному, но цепкому и наблюдательному духу стали открываться все новые возможности взаимо­действия с телом. Где-то он брал на заметку реальные изменения самочувствия, где-то следовал заблуждениям вопреки явно плохим результатам. Первоначальная сек­та энтузиастов-самоэкспериментаторов выработала пре­емственный догмат, передаваемый из поколения в поко­ление. Предписано все: диета, режим, всевозможные процедуры, правила поведения. Разработана иерархия — на высших и низших.

И вот наконец встреча с западной культурой и всем человечеством. Попытки адаптации к современному миру.

К нам в клинику для беседы с врачами явился громадного роста красавец, закутанный лишь в топкое бе­лое покрывало, с черными ниспадающими кудрями и бо­родой, с изумительными миндалевидными глазами. Это был один из современных великих йогов, Джерандер Брахмачария, председатель правления Делийского ин­ститута йогизма. Он отвечал на вопросы очень живо, смеялся по-детски, в его облике чувствовалась просвет­ленность, но видно было, что он не чужд никаких зем­ных эмоций. Он приехал с миссионерской целью — распространять йогизм. Привез альбомы, кинофиль­мы, сам показывал позы. Тело у него стройное, без выдающейся мускулатуры, покрыто ровным, мягким загаром.

«Эта поза очень хорошо помогает про болезнях пе­чени, при туберкулезе, диабете, водянке и многих дру­гих болезнях, очень улучшает зрение, слух, работу ки­шечника, способствует хорошему настроению». Прекрас­но. Если человек искренне верит хотя бы в половину из этих рекомендаций, выполняя позу, что-нибудь да полу­чится.

Высший йог может подняться и висеть в воздухе во­преки силе тяжести. Правда, это упражнение (левита­ция) выходит только в пещерах и под настроение. Пока­зывает фотографию: бородатый, как и он, йог горизон­тально висит в воздухе, сантиметров на 10 наЯ землей. Хотелось бы поглядеть в натуре.

Читать мысли? Пожалуйста. Но не сейчас; это лучше делается натощак. Конечно же, он шутит, представляю, как ему надоели эти вопросы.

— Сколько вам лет?

— У йогов не принято называть свой возраст и место рождения.

— Отчего умирают йоги?

— Йоги умирают, когда сами хотят этого. Йог, если захочет, может умереть за два дня.

Заглатывает длинную марлю и с помощью движения брюшных мышц ворочает ею в желудке. Впечатляющее зрелище. Это тоже вариант очищения. Он, как высший йог, дал обет безбрачия. Вегетарианец. Показывает из­данную на английском языке книгу «Лечение йогой диабета». Диета, физические упражнения — все это дей­ствует на обмен веществ. Очень может быть.

Я убеждаюсь еще раз, что настоящая йога — это прежде всего особый образ жизни и образ мыслей. Это совсем иная система ценностей. Настоящий йог постоян­но думает о своем здоровье, о своем теле и своем духе. Большую часть времени он проводит уединенно, ча­сами сидит в позах, отрабатывает дыхание, сосре­доточивается на различных ощущениях и представле­ниях, прочищает полости тела водой и так далее. Конеч­ная его цель — достижение высших экстазов. Все это требует уйму времени и неотступных усилий. Это, если хотите, профессия. Гармония с самим собой и овладение собой и есть высшая ценность и цель йога, притом в ре­лигиозной оболочке.

Правда, «наш йог» (так мы называли между собой Джерандера Брахмачария) проявлял живость и осве­домленность, мало свидетельствовавшие об отрешенно­сти. Нам сообщили даже, что он намеревается приобре­сти киноаппарат и изыскивает для этого средства.

Йоговская психотерапия вполне постигла секрет вну­шения, и наш йог не упустил случая продемонстрировать его эффект на одной из сотрудниц клиники. Речь зашла о созерцании или фиксации — методе, который йоги ре­комендуют для лечения множества разных болезней. Брахмачария вынул листок белой бумаги, на котором был нарисован черный кружок диаметром около 5 санти­метров. «Если метров с 5 неотрывно смотреть на эту точ­ку в течение 15 минут, можно вылечить мигрень, понос, боли в печени...» (последовало длинное перечисление, закончившееся обыкновенным насморком).

— У бедя как раз дасборк! — вдруг заявила И. С, поднявшись с места. — Бождо бде попробовать?

— Конечно, пожалуйста, — улыбнулся йог.

И что же? Через 15 минут все прошло! Правда, И. С. чуть не заснула, но, что бы там ни было, нос прочистил­ся, как после закапывания эфедрина. И конечно, столь же ненадолго.

В методах самовнушения тоже в основном почти пол­ное совпадение с методами европейских школ, хотя много различий в деталях. У йогов, находившихся в состоянии «пранаяма», исследовали биотоки мозга. Оказалось, что это биотоки предсна, такие же, как и при аутогенной тренировке. В другом состоянии — экстатической отрешенности — биотоки мозга йогов такие же, как при спо­койном бодрствовании (альфа-ритм), но .они удивитель­но устойчивы, не поддаются никаким внешним воздей­ствиям. Если глаза открыты, у обычного человека аль­фа-ритм исчезает, а у йога в экстатическом состоянии сохраняется. Отсюда можно заключить, что йоги могут блокировать поток чувствительных импульсов, бегущих к мозгу, могут с открытыми глазами не видеть, как сом­намбулы. Очевидно, это глубокий самогипноз.

Итак, выносить какой-то общий приговор йоге: «да» или «нет» — я не берусь, и вряд ли это возможно. Что стоит взять у йогов современному представителю нашей культуры, еще предстоит выяснить детальнее.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...