Главная Обратная связь

Дисциплины:






ПОДРАЖАТЬ САМОМУ СЕБЕ



Хочется остановиться еще на одном способе самовну­шения, который кажется мне исключительно ценным.

Подражание...

Важнейший инструмент нашего психического разви­тия со всеми его минусами и плюсами... Без него не об­ходится никто. Беда только в том, что мы обычно обращаем внимание на внешнюю сторону, а глубокая, внут­ренняя, ускользает... А внутренняя сторона подража­ния — это изменение, самоперевоплощение.

Это процесс, близкий актерскому вживанию в образ.

Присмотревшись, всегда можно найти в своем окру­жении человека, сполна наделенного как раз теми психи­ческими качествами, которых вам не хватает. Например, я несдержан, а Коля Н. — сама выдержка и хладнокро­вие. Формула самовнушения: «В этой ситуации я — Ко­ля Н.!» (Образно или словесно.) «Я такой же, как он». Или просто: «Я — это он».

Обычно это и делается по отношению ли к Коле Н. или к персонажу кино или литературы. Но полуосознан­но и, главное, неразборчиво. Вместе с полезным берется и совершенно ненужное.

Похоже, что способность к подражанию, как и к дру­гим самовнушениям, у разных людей не одинакова и зависит от прирожденной живости интеллекта и чувств. Но уверен, что эта способность может быть развита каждым. Ведь это своего рода инстинкт, и наиболее пол­но развертывается он в детстве и юности.

Итак, первая задача — найти хорошего антипода по тому качеству, которого у вас не хватает. Вторая — мак­симально «подогнать» себя под него. «Подогнать» не вообще, а именно по нужному качеству, избирательно!

Так, прицельно, не грех подражать даже врагу. Но, разумеется, лучше другу, человеку близкому, высоко це­нимому. Окрашиваясь положительными эмоциями, по­дражание приобретает естественный усилитель. Глав­ная трудность, повторяю, в том, чтобы отделить внеш­нюю сторону от внутренней.

Такую ошибку в свое время делали некоторые учени­ки Корсакова. Корсакову была свойственна теплая, мяг­кая, сочувственная манера общения с больным. Это было заложено в глубине его натуры, и сила его искрен­ности действовала неотразимо. Ученики же, пытавшиеся его копировать, впадали в слащавость и сюсюканье, тон их был неискренен, что больные сразу и всегда чувство­вали, хотя, быть может, и не всегда сознавали. Это вре­дило. Только ближайший сотрудник — Сербский, предан­ный Корсакову как никто другой, боготворивший его и следовавший ему во всем, внешне никогда ни на йоту не подражал своему великому руководителю. Сербского называли «alter ego» — «вторым «я» Корсакова, но его манера обращения с больным была внешне прямо про­тивоположной: деловитой, строгой, сухой и даже слегка грубоватой. И все же больные сразу и бесповоротно до­верялись и любили его. Они чувствовали его искрен­ность, потому что этот человек оставался самим собой.



Нет, дело не в копировании!

При внутреннем подражании интуитивно ухватывает­ся логика чувств и поведения другого человека. Это и вводится в собственную индивидуальность и становится ее частью. Внешние проявления при внутреннем подра­жании, конечно, меняются, но они оказываются есте­ственными. Сложные психические качества вводятся сра­зу, целиком. Используются интуитивные, малодоступные сознанию умозаключения, вернее «чувствозаключения», основанные на реальных восприятиях и следах памяти.

Ведь в общении с каждым человеком мы восприни­маем и чувствуем гораздо больше, чем можем выразить. Не только голос, жесты и манеры, но и некие обобщен­ные сгустки всего психического склада, множество «человекоощущений» — все это откладывается в нас и неосо­знаваемо лепит образ...

Вот один пример.

«Стало совсем плохо после того, как двое парней на улице отпустили нелестное замечание в адрес моей внеш­ности... После этого жизнь стала просто невыносимой, никуда не выходила, ни с кем не общалась... Но случи­лось невероятное. Я познакомилась с женщиной, внешне почти безобразной, но чем-то удивительно привлекатель­ной... Она сказала мне: «Я прекрасно знаю, что собой представляю, уродливее меня поискать, ты в сравнении со мной — красавица. Но я поняла одно: на тебя смотрят так, как ты сама на себя смотришь. Стоит только почув­ствовать себя обаятельной, и тебя будут считать такой. Но это надо уметь». И она умеет!.. Это придало мне ка­кую-то смелость. Терять было нечего. Я начала играть эту женщину, все время подставляла ее вместо себя. Ходила легко, улыбалась, даже кокетничала... И вскоре заметила, что на меня смотрят по-другому...» (К., биб­лиотекарь.)

А вот пример самовнушенного «переноса» себя из одной ситуации в другую.

«Именно с ней мне больше всего нужна была спокой­ная уверенность. Но как раз с ней я ощущал в себе и слабость, и детскость, и виноватость, откуда-то все время вылезало мелкое уязвленное самолюбие — все, что угод­но, кроме достоинства... То ли она мне это внушала свои­ми ожиданиями, то ли я их поддерживал в ней своим по­ведением... Во всяком случае, с другими я чувствовал се­бя совершенно иначе: естественнее и увереннее. Но вот как-то раз я пришел к ней в том особом блеске, в кото­рый меня приводило общение с М. Мне стало тоскливо в предчувствии очередного падения, но фейерверк не был израсходован, и отчаянно захотелось продлить. Я вдруг решился представить себе, что продолжаю общаться с М., а не с ней... Если бы она знала! Но она ни о чем не догадывалась, только, быть может, незаметно для себя повела себя как-то иначе, а я ощутил проблеск иного са­мочувствия и в первый раз взял инициативу тона...»

Да, психика — инструмент, который никогда не иг­рает на одной струне, в каждом — множество. Но неко­торые могут промолчать всю жизнь, так и не издав ни звука, а между тем они-то, может быть, самые ценные... Слушать себя и других — слушать и сравнивать в раз­ных звучаниях. Не уставая перебирать, никогда не веря, что все исчерпаны...

А ЕСЛИ НЕТ ВОЛИ?

«Я не могу заниматься аутогенной тренировкой, пото­му что для меня не существует слова «надо». Я могу де­лать только то, что мне хочется. И даже этого не могу делать, если мне лень, то есть ничего не хочется. Как же мне выработать силу воли? Ведь для этого я должен за­ставить себя что-то сделать, а это как раз невозможно. Вот и выходит: чтобы выработать волю, надо ее иметь. Нет, что кому дано, то с ним и будет. Горбатого могила исправит».

Тут уж и в самом деле похоже на случай, когда по­мочь нечем.

Но надо все же заметить, что абсолютно безвольных людей не бывает. Это доказывает всесветный опыт лен­тяев, которые проявляют изумительную работоспособ­ность во всехтех случаях, когда необходимо обеспечить себе возможность ничего не делать. Если определить во­лю как психическую силу, преодолевающую препятствия, то люди различаются только по направлению своей воли Алкоголик безволен в борьбе с влечением, но он сама воля в его удовлетворении. «Нехотяй» — человек с могучей волей к бездействию.

А кстати — что это такое? «Много ходит по земле не-хотяев...» Расшифровка поэтических терминов—занятие из самых бездарных, но все же: кого имел в виду Хлеб­ников? Того, кто не хочет? Не умеет хотеть?

Не один и не двое приходят мне в голову с этим сло­вом, вижу целую галерею. Условно можно выделить от­дельные типы.

Вот исконный, первичный: нехотяй от истинного нехо­тения. Он и хотел бы хотеть, да не может, и рад бы огор­читься, что не умеет хотеть, да не способен испытывать огорчение. Волевой тонус всегда на нуле. Все до лампоч­ки. Нет и намека на «спортивную злость». Прохлаждает­ся. Существует. Хроническая спячка и медузообразное растекание. Быть может, это просто Обломов в крайнем выражении. Но таких очень мало, это почти болезнь.

Другой, более распространенный, — тип философиче­ского нехотяя, от разочарованного ума. Все помрем, все ничто по сравнению с вечностью. Ничто не предсказуемо, все пойдет не как хочется. Стоит ли утруждаться? Не все ли равно?

Третий, самый многочисленный, — нехотяй от неуве­ренности, меланхолический. Он, быть может, и хочет, и даже здорово хочет кое-чего, да боится. Боится неудачи, а потому и желания пресекает. Сидит в своей раковине. Мучается, но не высовывается, а высунувшись, сразу прячется. В конце концов, если и дальше дело идет так, он постепенно переходит во второй, а то и в первый тип. Случайный успех, однако, может все изменить.

Наконец, нехотяй сангвинический, которого правиль­нее было бы назвать всехотяем. Неустойчивый, отвлека­емый, вечная жертва соблазнов... Гонится сразу за сот­ней зайцев. Движется по касательной. Вечный ученик, восторженный и непоследовательный. Его, как пробку, выталкивает из проблемы, едва он достигнет той глуби­ны, где необходима самостоятельность и конкретность (быть может, в эти моменты он превращается в нехотяя предыдущего типа). Именно «всехотяй» всегда пребы­вает в самых трагических неладах со временем: он веч­но занят, куда-то спешит, у него полно неотложных дел, то и дело он судорожно спохватывается и исчезает. Дает обещания и не выполняет, берется и подводит.

В моменты, когда припирает и некуда ускользнуть, он развивает бешеную штурмовщину и иногда успевает, а чаще нет; он бьет себя в грудь и ежедневно начинает новую жизнь. Это гений неорганизованности, остереги­тесь полагаться на него в серьезных делах! Единствен­ное, пожалуй, что можно, — это взять его за шиворот и велеть делать тут же, на месте, но как раз здесь он и может проявить сокрушительное упрямство.

Нехотяй любого типа может быть весьма одаренным человеком, обладать тонким умом, юмором, всем, чем угодно, — но он ничего не добьется. Даже везение ред­ко идет ему впрок. Он не достигает цели, путь к кото­рой, быть может, видит лучше других. Его оставит дале­ко позади человек скромных способностей, но с высоким волевым тонусом. На него сядет верхом решительная бездарность, умеющая хотеть, но не умеющая опреде­лить, чего именно хотеть следует. (Но, впрочем, далеко не уедет.)

Признаемся же: каждый из нас, почти каждый — нехотяй в той или иной степени, в той или иной области. Но — да поверит читатель частичному нехотяю смешан­ной разновидности — разница между «волевой натурой» и «нехотяем» той же природы, что и разница в разви­тии мускулов между атлетом и человеком, проводящим жизнь в неподвижности. Полная нетренированность, но не полное отсутствие возможностей... Основная причина безволия — стойко укрепившаяся вера в него, то есть неверие в свою волю, стойкое отрицательное самовну­шение. Все та же неуправляемость подсознания... Но вера в свою волю — величина не постоянная, а перемен­ная, и доказывают это, между прочим, срывы в безво­лие, бывающие изредка и у самых что ни на есть воле­вых натур.

ЕЩЕ РАЗ О ГЕНИЯХ

Напомним, что титул «гений» присваивается людям людьми (если не считать случаев, когда он присваивает­ся самолично), с ним не рождаются и, как показывают биографии гениев, не передают по наследству. По прав­де сказать, телячьи восторги по поводу гениальности основательно надоели. Мы подойдем к этому не затем, чтобы еще раз поблагоговеть, а с утилитарных позиций. Итак, что есть гений?

Обычно в это слово вкладывается два переплетаю­щихся смысла. Один — социально-исторический: ге­ний — тот, кто делает нечто сверхзначимое, исключи­тельно важное, ценное. Поворотный пункт, открытие, эпоха...

Другой — психобиологический. Человек с возможно­стями, неизмеримо превосходящими средние. Высшая степень одаренности, загадочный психический феномен. Но не гений загадка, а торжество посредственности. Действительно, при общении с гением — будь это романы Толстого и Достоевского, стихи Пушкина или картины Рембрандта, был ли сам гений здоровым или больным — нас не покидает чувство естественности. Это чувство говорит нам: только так, иначе нельзя.

Удивительно, что именно это чувство и лежит в ос­нове нашего плохо осознаваемого убеждения, что ге­ниальность — явление сверхъестественное. Сверхъесте­ственная естественность?

Не в том ли дело, что полное проявление естествен­ного в творчестве такая же чрезвычайная редкость, как полная гармония телосложения, как идеальный харак­тер?

Могут заподозрить, что автор — один из тех, кто обольщает наивных, будто гениальность нечто об­щедоступное: «подойди и возьми, только потрудись хо­рошенько». Нет, вопрос ставится не настолько прямо­линейно.

Огромна неравномерность распределения способно­стей между людьми. Но еще вопрос, в чем причина этой неравномерности: в неравенстве возможностей или в не­одинаковости их использования? Точнее, каково соотно­шение того и другого? Ведь людской приговор опреде­ляют достижения, и только они. Не может быть дости­жений без возможностей. Но разве не может быть воз­можностей без достижений?

Ведь и среди самих людей, зачисленных историей в разряд гениев, не было равномерности в распределении дарований. Далеко не в одинаковых пропорциях сочета­лись у них в разных случаях компоненты «спе­циальных» способностей и волевых качеств. По этому признаку условно можно выделить два полюса гениаль­ности.

Представителей одного полюса можно было бы по традиции назвать гениями «от бога», представителей другого — гениями «от себя».

Гении «от бога» — Моцарты, Рафаэли, Пушкины — творят, как поют птицы, страстно, самозабвенно и в то же время естественно и непринужденно. Они, как пра­вило, вундеркинды; в начале жизненного пути судьба им благоприятствует, и их обязательное трудолюбие сливается воедино со стихийным, непроизвольным твор­ческим импульсом. Огромная избыточность «специаль­ных» способностей проявляется у них на фоне сравни­тельно скромных волевых качеств.

О Моцарте, чистейшем образе «божественной» гени­альности, один из близких друзей писал в воспомина­ниях, что, не получи он такого исключительно хорошего воспитания, он мог бы стать «гнусным злодеем», на­столько он был впечатлителен и к хорошему и к дур­ному.

Чисто волевые его качества были, насколько мож­но судить, посредственными. Работа служила для него исключительно удовольствием, неизбывным и непрерыв­ным. Зато через всю биографию проходит мощное во­левое влияние отца. Это был образцовый отец вундер­кинда, наделенный в должной мере и любовью, и здравым смыслом, и требовательностью — учитель, вос­питатель и импресарио сына.

У гениев «от себя» развитие медленное, иногда за­поздалое, судьба довольно жестока.

В исторической веренице людей этого типа мы ви­дим застенчивого, косноязычного Демосфена, ставшего величайшим оратором; здесь наш Ломоносов, преодолевший свою великовозрастную неграмотность; здесь и Джек Лондон с его обостренным до болезненности чув­ством собственного достоинства и настоящим культом самопреодоления; здесь душевнобольной Ван-Гог; здесь Вагнер, овладевший нотным письмом лишь двадца­ти лет.

Многие из них в детстве и юности производили впе­чатление малоспособных и даже тупых. Джемс Уатт и Свифт были «пасынками школы», считались бездарны­ми. Ньютону не давалась школьная физика и матема­тика. Карлу Линнею прочили карьеру сапожника. Гельмгольца учителя признавали чуть ли не слабоум­ным. Про Вальтера Скотта профессор университета сказал: «Он глуп и останется глупым». О Шеридане писали: «Тот, кому суждено было в двадцать пять лет от роду приводить всю Англию в восторг своими ко­медиями и красноречием своим на трибуне потрясать сердца слушателей, в 1759 году (то есть в восьмилет­нем возрасте) получил название самого безнадежного дурака». «У тебя только и есть интерес, что к стрельбе, возне с собаками и ловле крыс, ты будешь позором для себя и своей семьи», — говорил отец Чарльзу Дарвину. Похоже, что к этому типу относится и Эйнштейн, кото­рый не шутя заявил однажды: «У меня нет никакого таланта, а только упрямство мула и страстное любо­пытство». В школьные и студенческие годы создатель теории относительности тоже, как известно, особенно не блистал, но с самого детства выделялся независи­мостью и самостоятельностью суждений.

Огромная воля, самоутверждение, колоссальная жажда знаний и деятельности, феноменальная работо­способность. Работая, они достигают вершин напряже­ния, преодолевают свои физические и психические не­дуги, и на самом творчестве их, как правило, лежит отпечаток какого-то яростного усилия. Им не хватает той очаровательной непринужденности, той великолеп­ной небрежности, что свойственны гениям «от бога»: на уровень гениальности их выносят страсть и мастер­ство, рождаемое требовательностью к себе. Нельзя, ко­нечно, сбрасывать со счетов исходный заряд дарова­ния, и у них что-то должно питать веру в себя: может быть, какое-то смутное чувство нераскрытых возмож­ностей... Но бесспорно: на этом полюсе впереди всего саморазвитие и самопреодоление. Это искусные усилители своего дарования, антиподы людей, которых Веле-мир Хлебников называл «нехотяями».

На их примере особенно отчетливо видно, что нет абсолютно непереходимой пропасти между гениально­стью и посредственностью. Я имею в виду не творе­ния — здесь действительно пропасть, особенно заметная у самих гениев, которым случалось создавать слабые вещи. Я имею в виду психофизиологию.

Кто не знал в жизни минут, когда все поразительно проясняется и удается, когда все получается само — и как раз то, что раньше не получалось? Эти необъяс­нимые взлеты, эти вдохновенные взрывы, позволяющие иной раз новичку выигрывать у классного игрока... По­средственность на короткое время взлетает до уровня таланта, талант... В таких случаях говорят: он «в уда­ре». Но не является ли «удар» маленькой искрой, про­скакивающей от горючего материала спящих возмож­ностей? Быть «в ударе» — не значит ли это находиться в (увы!) кратковременном, ускользающем состоянии гениальности? Микрогениальность?.. Не этими ли со­стояниями природа, словно дразнясь, показывает, чего можно добиться, к чему можно по крайней мере при­близиться?

 

 

«ЕСТЬ — ЕСТЬ, НЕТ — НЕТ»

Вот еще одно типичное письмо.

«...Мне девятнадцать лет. Учусь на филологическом факультете П-ского университета. И признаюсь сразу, готовлюсь для литературной работы. Вот это признание я и выберу отправной точкой моего письма. Считается, что для литературной деятельности требуются более чем хорошая память, сила логического мышления и на­блюдательность. Я привык считать, что обладаю эти­ми качествами, но первые же мои литературные опыты показали их явно недостаточную степень. Передо мной встал вопрос: как развить в себе эти качества до уров­ня,' необходимого в литературной деятельности. Я го­тов начать с «нуля», чтобы восполнить свой пробел. В вашей статье говорится о необходимости донести в доступной форме до массы молодых людей уже выра­ботанные наукой способы развития и тренировки са­мых общих способностей, а именно: памяти, логического мышления, наблюдательности, используя сегодняш­ние достижения психологии. Но от статьи в журнале до жизненного воплощения — дистанция огромного раз­мера. Поэтому я и обращаюсь к вам с личной просьбой помочь мне в приобретении, точнее развитии, вышеука­занных качеств. Укажите мне, пожалуйста, литературу по данному материалу и, быть может, пути ее изыска­ния; если возможно, с учетом моей пристрастности к литературе и, конечно, современных достижений психо­логии. Если вам для научной деятельности могут по­надобиться результаты моих тренировок, я обещаю в качестве добровольного «подопытного» сообщать их вам.

С уважением М.».

Читая это письмо, я испытывал затруднение и не­ловкость. Видимо, мой корреспондент любит дело, ко­торому решил себя посвятить, и всерьез озабочен тем, чтобы интеллектуально ему соответствовать, но он по­чувствовал, что желание — одно, а возможности — дру­гое. Он ищет помощи у науки. Общие фразы: работай над собой, трудись, повышай свой уровень, изучай жизнь, пиши, исправляй, уничтожай написанное, снова пиши, и в конце концов получится, — эти банальные рекомендации, хотя они, возможно, и справедливы, ко­нечно, не удовлетворят М. Тем более не устроит его суровый приговор Шолом-Алейхема: «Талант что день­ги: есть — есть, нет — нет... Если чувствуешь, что «нет», — имей мужество бросить, найди себя в чем-то другом». На такой приговор нет права, потому что я не знаю истинной меры литературных способностей М., и он сам ее не знает.

«Сегодняшние достижения психологии...» Могут ли они помогать в подобных проблемах? Ведь что касает­ся научных достижений и права на рекомендации, здесь тоже: «есть — есть, нет — нет». Литературная одарен­ность складывается из множества отдельных способно­стей, а писательский талант — это весь человек, вся лич­ность...

Нет пока никакого ответа, лишь надежда. Да, на­дежда, потому что и литературные способности иной раз просыпаются неожиданно, как это случилось с Уит­меном в 35 лет.

Наверняка, конечно, у каждого человека есть свой потолок способностей. Но несомненно и то, что потолок этот лежит выше уровня, достигаемого подавляющим большинством. Недавно стало известно о «прорыве» феноменальных счетных способностей у пожилого ма­лограмотного сирийского крестьянина Кузи. Он обна­ружил у себя эти способности в момент разорения, ког­да ему днями и ночами приходилось лихорадочно под­считывать долги.

Но во всех случаях, когда людям удавалось самим резко поднимать потолок своих способностей, «катали­затором» оказывалось колоссальное эмоционально-воле­вое напряжение, диктуемое категорической необходи­мостью. На вершине напряжения психика переходила в новое качество, вскрывался «метод», который потом за­креплялся.

КАК ОБМАНУТЬ ЗУБРЕЖКУ (АУТОТРЕНИНГ ПАМЯТИ)

О практических проблемах памяти уже шла речь в третьей главе, но, памятуя об интерференции, вытес­нении и ограниченности объема оперативной памяти, автор имеет основания подозревать, что сказанное (в том числе и эти термины) некоторой частью читателей бла­гополучно забыто. Приступим, однако, к прикладной части.

«Память была очень развита у народов древнего мира: книги Веды, которые объемом не менее библии, сохранялись в течение восьми веков только в памяти, так как письменности в Индии тогда не было. Взрослая женщина имеет лучшую память, чем мужчина: актрисы скорее заучивают роли, чем актеры; студентки лучше сдают экзамены, требующие памяти, чем студенты. Юноши имеют лучшую память, чем взрослые. Память достигает своего максимума в возрасте около тринадца­ти лет и потом постепенно уменьшается. Слабые физически люди имеют больше памяти, чем крепкие. Наиболее развитый ум вовсе не обязательно соединен с хорошей памятью; ученики, обладающие прекрасной па­мятью, далеко не самые интеллигентные. Провинциалы имеют больше памяти, чем парижане; крестьяне — больше, чем горожане; адвокаты — более, чем врачи; музыканты — больше, чем другие артисты. Память луч­ше перед едой, чем после еды. Учение уменьшает ее — у безграмотных память лучше, чем у грамотных. Память лучше утром, чем вечером; летом — лучше, чем зимой, на юге — лучше, чем на севере. Нужно приба­вить, что память много зависит от упражнения».

Это отрывок из сообщения, сделанного в конце прошлого века в Парижском биологическом обществе. К этому времени были уже известны и почти все ныне рекомендуемые приемы развития памяти, которые время от времени преподносятся под новым соусом, в том чис­ле и метод самовнушения. Он входил в одну из наиболее рациональных и психофизиологически обоснованных си­стем управления памяти, предложенную Астурелем.

«1) Сядьте один в уютной комнате... Постарайтесь сосредоточиться. Легче всего достигнуть этого, ложась спать. Если по вечерам у вас не хватает времени, за­ставьте себя сосредоточиться днем, хотя это значитель­но труднее.

2) Отгоняйте от себя все мысли, кроме составляю­щей суть вашего внушения. Это тоже нелегко, но вы можете помочь себе, повторяя свое внушение до тех пор, пока оно не вытеснит остальных помыслов.

3) Полезно повторять внушения двенадцать раз: шесть раз громко, три раза шепотом и три раза про себя. Говорите при самовнушении медленно, с подъ­емом духа; не просите, не усовещивайте, а приказывай­те; продолжайте делать каждое внушение в течение не­дели.

В течение первой недели: у меня сильная память. Моя память не изменяет мне. Моя память ежедневно усиливается.

В течение второй недели: все, что я вижу и слышу, запечатлевается в моей памяти. Я наблюдателен, под­мечаю все быстро и метко. Моя наблюдательность велика.

В течение третьей недели: я отлично помню все, что вижу и слышу. Моя память сохраняет все. Я заучиваю легко.

В течение четвертой недели: я могу вспомнить все, что когда-либо слышал или видел. Я могу вспомнить все, прежде заученное. Моя память сильна.

Можете повторять себе эти внушения и по утрам, как только проснетесь. Примите удобное положение и в продолжение десятиминутного покоя займитесь са­мовнушением. Сделав себе внушения перед сном, ду­майте о несущественном, пока не заснете».

Еще один хороший метод, рекомендованный Астурелем, — прием обратной развертки, учитывающий (как теперь можно понимать), во-первых, большую легкость воспроизведения краткосрочной памяти и, во-вторых, взаимное «сцепление» свертываемых и развертываемых мозговых эхо.

«Попробуйте за несколько времени перед сном сесть с закрытыми глазами в удобное кресло. Вспомните за­тем все, что вы делали и наблюдали в течение дня... Вы увидите себя, во-первых, опускающимся в кресло для выполняемого упражнения. Само собою предста­вится вам комната, в которой вы находитесь. Картина эта сменится предшествовавшей: вы очутитесь в столо­вой, где поужинали, вспомните, что ели, кто сидел с ва­ми, о чем говорилось за столом. Затем, в обратном че­редовании, представится вам, как вы вошли в гостиную, поднимались по лестнице, открыли ключом входную дверь, шли по улице, заметили в смежном доме освещен­ные окна, далее в № 3 слышали игру на рояле, видели у дома № 1 человека, перешедшего на другую сторону улицы и т. д. Еще ранее А. прощался при вас с Б., раз­говаривал о политике... Следя за событиями в обрат­ном чередовании, упражняющийся не должен терять ни одного звена из непрерывной цепи своих воспомина­ний. Пусть он старается вызвать в памяти все лица, ко­торые видел в течение дня, все, что слышал, говорил или делал сам. Мысленно дойдет он таким образом до того момента предыдущего утра, когда он встал и со­брался на службу.

Освоившись с подобными упражнениями, вы будете скоро в состоянии восстановить обратным ходом в па­мяти дни, недели, целые месяцы минувшей жизни.

Первые упражнения должны длиться не более полу­часа, до первых признаков утомления. В последние ра­зы продолжайте постепенно восстанавливать картины пережитого до тех пор, пока мысленно не пересмотрите всю свою минувшую жизнь. Повторяйте затем время от времени эти упражнения, и вы будете поражены, до какой степени ярко восстановит ваша память все, что вы наблюдали г перечувствовали. Вы убедитесь при этом, что память ваша заносила на свои скрижали все события, даже и в то время, когда вы еще не трениро­вали своей наблюдательности.

Искусство обратного воспроизведения сначала дает­ся с большими усилиями; но, если вы не отступите пе­ред докучливостью первых упражнений, вы будете вос­хищены достигнутыми результатами. Овладев этим искусством, вы не будете нуждаться в дневнике: ваша память уподобится живому дневнику, благодаря помо­щи которого вы сможете воскресить в своем воображе­нии любую картину пережитого.

Оно окажет вам огромную услугу и при умственных занятиях; прочитав, например, интересную книгу, вы можете мысленно проследить весь ход ее изложения, от конца к началу, и тогда она навсегда врежется в вашу память. То же самое произойдет и с заучиваемым на­изусть стихотворением или уроком».

...Ну и конечно, развитие сосредоточения и дисцип­лины внимания. Привычка впиваться вниманием в за­поминаемое, максимально отключаясь от всего постороннего... Постепенно автоматизирующийся навык: при­мечать характерные особенности — например, детали внешности человека, имя или фамилию которого вы хо­тите запомнить.

Специальные упражнения сосредоточения:

«Выбрать мягкое кресло и расположиться в нем по­удобнее. Возьмите затем монету или какой-либо не­сложный предмет и внимательно всматривайтесь в него в течение нескольких минут. Закройте затем глаза и попытайтесь хоть несколько минут не отрывать своего мысленного взора от повторенного воображением обра­за предмета, который вы только что созерцали. Сделать это нелегко, так как мысли стремятся вытеснить созер­цаемый образ, но при известном напряжении воли вы не дозволите своему вниманию отвлечься от него. При неустанном стремлении подчинить внимание своей воле вы постепенно приучите себя направлять вообра­жение, вместо того чтобы оказываться игрушкою его прихоти. Не отказывайтесь от упражнений, пока не за­ставите себя в течение трех или четырех минут мыс­ленно созерцать избранный предмет.

Когда вы усвоите себе способность не отрываться от любого мысленного созерцания в течение трех-четырех минут, попробуйте применить ее к практической цели.

Выберите, например, книгу, которая вас интересует. Прочтите медленно одно из предложений, закройте гла­за и старайтесь слово в слово восстановить в своей па­мяти прочитанную фразу, заучите по этому способу це­лую страницу. Когда вы начнете без особенного усилия справляться с этой работой, вы получите возможность приступить к успешным занятиям. Если нет надобности в почти дословном заучивании, прочтите целую главу, сосредоточьтесь на ее предмете в течение трех-четырех минут, закройте глаза на десять минут и всесторонне обдумайте.

Вы убедитесь в скором времени, что стали несрав­ненно работоспособнее: задачи, которые казались вам непосильными по своей сложности, доводили вас почти до головной боли, сделаются совершенно легкими. Ваше мышление и память преодолеют шутя все препятствия. Все, что вы прочтете, будет усвоено вами с полною ос­новательностью...»

Все эти советы, безусловно, полезны. Но при трех условиях: 1) полной веры в них; 2) полного убеждения в необходимости улучшить свою память — то есть при общей установке на укрепление памяти; 3) при само­стоятельном творческом приспособлении к личным за­дачам.

Бесспорно, люди весьма различаются и по объему и по характеру памяти: есть миллионеры памяти, есть люди среднего достатка... Превосходная память, что и говорить, подарок. Но все-таки установка «улучшить память вообще», на мой взгляд, практически бессмыс­ленна, как и установка «научиться вообще забывать». Прежде всего — возможно точнее определить, какую именно память надо улучшить и для чего и что забы­вать. Это само по себе сделает половину дела. Я не встречал еще ни одного здорового человека, тем более молодого, у которого память в общем не была бы до­статочной и, более того, избыточной. Но людей с хоро­шо организованной памятью мало... Часто задаваемый вопрос «как улучшить память?» вызывает некоторое по­дозрение, и хочется задать встречные вопросы: а пыта­лись ли вы мыслить? А есть ли у вас напряженный ин­терес к тому, что вы хотели бы запоминать, есть ли сеть интересов — стержень эрудиции?

Если есть, то, как правило, никаких жалоб на память не бывает. Если нет — не помогут никакие до­полнительные приемы.

Мозг — хитрый упрямец. Мы только что прочли, на­пример, что учение уменьшает память. А как же зави­симость от упражнения и советы вроде: «Чтобы развить свою память, надо ее развивать?»

Тут и надо разобраться, о какой памяти идет речь. Очевидно, в данном случае — о памяти натуральной, то есть памяти на события, на подробности. Но кто луч­ше будет запоминать новые иностранные слова — чело­век, уже выучивший несколько языков, или не знающий еще ни одного? Ясно, что первый. Зато второй, я уве­рен, с большим количеством ярких деталей перескажет содержание кинокартины.

И затем смотря какое учение. Если зубрежка, то, ко­нечно, она уменьшает память: уже потому, что создает внутреннее сопротивление какому бы то ни было запо­минанию. Мозг защищается от насилия.

Но зубрежку нельзя называть учением. С сожале­нием вспоминаю, сколько времени и нервной энергии было зря израсходовано на первых курсах мединститута: множество латинских названий и прочих сведений, без зна­ния которых нельзя было сдать экзамены и зачеты, ока­зались на практике абсолютно ненужными и, конечно, забытыми. Но они вытеснили многое из того, что дей­ствительно нужно... Абсолютно уверен, что любое обу­чение можно организовать так, чтобы механическое за­поминание было сведено к минимуму и минимум этот усваивался осмысленно и непринужденно. И пока учеб­ные системы не перестроены, каждому поневоле зубря­щему остается одно: призывать на помощь свое вооб­ражение и изобретательность. Не поддаваться инерции механического зазубривания, а упорно искать смысл и связи. Если приходится заниматься тем, что не нравит­ся, то либо не занимайся, либо сделай, чтобы нрави­лось... Всегда есть возможность превратить выучивание в увлекательную игру.

Ленин учил язык так: после элементарного ознаком­ления со словарем и грамматикой брал интересную ино­странную книгу, переводил ее, невзирая на все трудно­сти, на русский язык, а потом снова на иностранный.

Я знаю одного переводчика, который выучил англий­ский язык, слушая популярные английские и американ­ские песни.

Принцип ясен: нужно находить какую-то цель, сверх­задачу, которая сумела бы захватить и по отношению к которой механическое усвоение оказалось бы только по­бочным средством. Тогда связи в памяти устанавли­ваются сами собой, приобретают богатство и свободу, и вы обманываете зубрежку.

Теперь уточним рекомендации для зубрения.

Концентрация. Если вы учите английский язык, то отдайте ему по крайней мере год или несколько месяцев, смотря по тому, в какой мере собираетесь им овладеть. Говорите по-английски при всякой возможности и без оной, думайте по-английски, читайте только английские книги, на английском языке ведите дневник, по-англий­ски ухитряйтесь записывать лекции, слушайте англий­ские радиопередачи, изучайте английские манеры и ан­глийскую кухню, будьте англичанином в сновидениях.

Дозировка. Найти свою индивидуальную дозу запо­минаемого на один раз.

Слишком много — плохо, так как один лишний гло­ток может вызвать полное несварение.

Слишком мало — плохо, потому что не будет смыслового единства, а пустота заполнится чем-то другим, и иголка потеряется в стоге сена.

Старайтесь запоминать целыми по смыслу кусками. Величину куска определяйте сами, по опыту. Сам кусок может дробиться на более мелкие, но то, что запоми­нается в один день, обязательно должно быть чем-то связано (такую связь, натяжку, можно и придумать). Введя в свою память такой кусок, дайте ему отстояться.

8 течение нескольких часов не загружайте память ни­чем другим. Если чувствуете усталость, оставьте все, отвлекитесь, интенсивно подвигайтесь, лучше на возду­хе, сделайте AT.

Повторение. Как можно больше, но не до тошноты. Повторять целиком через 15 — 20 минут, через 8—9 часов и на следующий день. Мысленно, сжато: вече­ром перед сном и после сна утром.

Вариации — по контрасту: громко и тихо, нараспев и скороговоркой, сопрано и басом, сопровождая посту­киванием и с необычным акцентом, представляя себе написанным и произносимым вслух приятным знакомым или знакомой.

Индивидуализация. Одни лучше запоминают пере­писав, другие — услышав, третьи — увидев, четвер­тые — под тихую музыку, пятые — почесывая голову. Если вы еще не знаете индивидуальных особенностей своей памяти, надлежит перепробовать указанные спо­собы, дополнив их новыми, насколько у вас хватит фан­тазии.

Приложение. Правило для забывающих сходить, по­звонить, спросить, отдать, навестить, уплатить и тому подобное.

Я в высшей степени организованный и ответственный человек. Помню я только об одном: об организованно­сти. Не проходит и минуты, чтобы я не спрашивал себя мысленно: а что я должен сделать сейчас? Не забыл ли я сходить, уплатить... (смотри выше). Где моя записная книжка? Там все записано, и самое главное — не поза­быть туда заглянуть. А еще важнее — уходя, не оста­вить ее дома. Это надо записать в записной книжке. По­жалуй, надо бы записать, что это следует записать... Ка­кой я организованный, просто диву даюсь, и сам не рад, и хотелось бы побыть немножко неорганизованным, но никак не выходит, только и думаю о том, чтобы сходить, позвонить... (смотри выше).

Если серьезно все подытожить, то скажу еще раз, что память, по-моему, нужно не улучшать, а организо­вывать. Способ же организации лучше всего подсказы­вает дело — особенно если заинтересованность достигла крепости подсознания.

Обычно те люди, память которых производит впечат­ление блестящей, имеют просто живые ассоциации. Они хорошо вспоминают. Их долгосрочная память легко вы­дает свои достояния «наверх», в краткосрочную. У дру­гих она скареднее, ассоциации беднее, замедленнее, «перегородка» между подсознанием и сознанием гораз­до плотнее. «Разморозить» ассоциации помогает ауто­тренинг.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...