Главная Обратная связь

Дисциплины:






Характерные особенности русской философии 8 страница



Киреевский верил, что двигаясь по этому пути, соединяя православие и западную образованность, Россия встанет во главе мировой цивилизации, станет духовным вождём Европы.

Цельной завершенной системы философ не создал. Как отмечает Н.О. Лосский, он «оставил после себя только фрагменты ценных идей, которые лишь частично нашли свою разработку на более позднем этапе развития русской философии и ещё ждут своего дальнейшего развития»[154].

Непосредственным преемником Киреевского в области философии стал Алексей Степанович Хомяков – наиболее выдающаяся личность среди славянофилов. Круг духовных интересов и деятельности Хомякова был исключительно широк: религиозный философ и богослов, историк и экономист, разрабатывавший проекты освобождения крестьян, автор ряда технических изобретений[155], полиглот-лингвист, поэт и драматург, врач и живописец. Он родился 1 мая 1804 г. в Москве в старинной дворянской семье. Воспитанием Хомякова занималась его мать Марья Алексеевна (урожд. – Киреевская), привившая ему любовь к Церкви и исконным началам русской жизни. Хомяков получил прекрасное домашнее образование, а в 1822 выдержал экзамен при Московском университете на степень кандидата математических наук. В этом же году он поступил на службу в кирасирский полк, стоявший на юге России: с юности будущий философ мечтал о войнах и жаждал военной славы. В начале 1825 г. Xомяков вышел в отставку и уехал за границу, но когда в 1828 г. началась война с турками, он снова поступил на службу в Белорусский гусарский полк, в составе которого принимал участие в нескольких сражениях и получил за храбрость орден св. Анны с бантом.

Снова выйдя в отставку, Хомяков успешно занимался сельским хозяйством в своих имениях (Липицах Рязанской губернии и Богучарове Тульской губернии), в которых он проводил летние месяцы, а по зимам обыкновенно жил в Москве. С этого времени и до конца жизни философ носил бороду и одевался в старинное русское платье – этим он хотел подчеркнуть свою любовь ко всему русскому, верность традициям допетровской Руси. В 1836 г. он женился на Екатерине Михайловне Языковой, сестре известного поэта. Брак был на редкость счастлив. В 30-40-е годы Хомяков активно разрабатывает свое оригинальное философское мировоззрение, пишет множество статей, писем, создаёт монументальный (хотя и неоконченный) труд «Записки о всемирной ucmopиu».

В стихотворениях Xомякова тридцатых годов имеются налицо все элементы славянофильской теории: вера в гибель Запада и великое будущее России («Ложится тьма густая на дальнем Западе, стране святых чудес... Век прошел и мертвенным покровом задернут Запад весь. Там будет мрак глубок... Услышь же глас судьбы, воспрянь в сиянье новом, проснися, дремлющий Восток…»; «И другой стране смиренной, полной веры и чудес (т. е. России), Бог отдаст судьбу вселенной, гром земли и глас небес»), убеждение в самобытности и ценности русских начал и т. д. В своих стихах Xомяков всегда отводил много места славянству и его будущему величию, поэтому поэзия Хомякова называется «поэзией славянства». Еще в 1831 г. философ в оде по поводу польского мятежа рисовал картину будущего: «гордо над вселенной, до свода синего небес орлы славянские взлетают широким дерзостным крылом, но мощную главу склоняют пред старшим — Северным Орлом. Их тверд союз, горят перуны, закон их властен над землей, и будущих Баянов струны поют согласье и покой!...»[156]



Xомяков был одним из немногих людей, не переживавших кризиса в своем мировоззрении. Для него всегда оставались вне всякого сомнения истины православия, вера в исключительную судьбу России и в ее национальные устои. П.А. Муханов[157], познакомившийся с мыслителем в 1824 г., говорил о нем, что «он никогда не вдавался в заблуждения молодости, жизнь вел строгую, держал все посты, установленные церковью, так что с самых юных лет он был, каким мы знали его в позднее время». Кошелев, знавший Xомякова с 1823 г. до самой смерти, утверждал что «ему не приходилось встречать человека более постоянного в своих убеждениях и в сношениях с людьми», что всегда он был «строгим и глубоко верующим православным христианином»[158].

В то же время именно Хомяков был главным защитником и пропагандистом славянофильской доктрины. Он принимал активное участие в спорах с западниками, проявляя огромную эрудицию, особенно в сфере церковной истории и богословия, и необыкновенные диалектические способности. Вот как характеризует его Герцен: «Ум сильный, подвижной, богатый средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо проспорил всю свою жизнь... Во всякое время дня и ночи он был готов на запутаннейший спор и употреблял для торжества своего славянского воззрения все на свете — от казуистики византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста. Возражения его, часто мнимые, всегда ослепляли и сбивали с толку»[159].

Эти жаркие словесные баталии между западниками и славянофилами обычно проходили в великосветских салонах, самым известным из которых был салон Елагиной. Остановимся на её личности и судьбе подробнее. Авдотья Петровна Елагина (1789 - 1877) -- одна из самых замечательных русских женщин, дочь тульского помещика Юшкова, мать И.В. Киреевского. Получила прекрасное воспитание в семье своей бабушки Буниной. С немецким языком и литературой она познакомилась при посредстве Жуковского, ее дяди. В 16 лет она вышла замуж за Василия Ивановича Киреевского, человека очень ученого, довершившего ее образование. Через пять лет после смерти мужа вступила в 1817 г. во второй брак с Алексеем Андреевичем Елагиным. В 1821 г. Елагины переехали на житье в Москву. С этого времени Авдотья Петровна принимает живое и непосредственное участие в жизни литературных и ученых московских кружков, сначала в блестящем кружке, который еще в царствование Александра I образовался вокруг Николая Полевого и к которому принадлежали Пушкин, князь Вяземский, Кюхельбекер, князь Одоевский, Шевырев, Погодин, Максимович, Кошелев. С 1826 г. кружок Полевого сменился другим, не менее блестящим и талантливым, сгруппировавшимся около начинающего поэта Дмитрия Веневитинова. В 1831 г. в салоне Елагиной возникла мысль об издании журнала «Европеец». К этому же времени относится появление в кружке П.Я. Чаадаева и А.С. Хомякова. В 1838 г. с Елагиной познакомился Гоголь, а в сороковых годах салон ее стали посещать А.И. Герцен, Ю.Ф. Самарин, С.Т. и К.С. Аксаковы, Н.П. Огарев, позднее -- К.Д. Кавелин. Приезжавшие в Москву знаменитости, русские и иностранцы, также спешили явиться в салон Елагиной. Здесь преобладало только что зародившееся славянофильство, которому сама Елагина сочувствовала не в отрицании петровской реформы, а в нелюбви к Петру за его жестокость, воспоминания о которой живо сохранились в семейных преданиях Лопухиных, состоявших с Елагиными в отдаленном родстве или свойстве. С середины 1840-х гг. счастье стало изменять Елагиной: умерло несколько сыновей и дочерей (от Елагина), в 1846 г. умер и муж. Кружок друзей редел. В 1856 г. один за другим умерли братья Киреевские, её сыновья от первого брака. Последние годы жизни она прожила у сына своего Николая Елагина, а когда он в 1876 г. скоропостижно умер, Авдотья Петровна поселилась в Дерпте (ныне – Тарту) в семействе единственного оставшегося в живых своего сына Василия Елагина; здесь она и скончалась.

Елагина не была писательницей, но в движении и развитии русской литературы и русской мысли участвовала более, чем многие писатели по профессии. Она много читала и думала, часто слышала самые разнообразные суждения об одних и тех же предметах, и это сделало ее замечательно терпимой ко всякого рода взглядам, лишь бы они были искренни, правдивы и выражались не в грубых формах. Живость, веселость, добродушие, личное знакомство с массой интереснейших людей и событий, удивительная память — все это придавало ее беседе особенную прелесть. Елагина спешила на помощь всякому, кто только в ней нуждался, часто даже вовсе незнакомому. Она много переводила с иностранных языков, но печатала мало[160].

Но вернёмся к судьбе и взглядам Хомякова. Последнее десятилетие его жизни было ознаменовано тяжелыми событиями: смертью жены, матери, друга И.В. Киреевского. Сам Xомяков умер от холеры 23 сентября 1860 г. в с. Ивановском, ныне -- Даниловского р-на Липецкой области.

Центральное место в мировоззрении Хомякова занимает экклезиология(учение о Церкви). Этой теме посвящены работы: «Опыт катехизического изложения учения о Церкви» (40-е гг), «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях» (1853) и др. Под Церковью он понимал, прежде всего, духовную связь, рожденную даром благодати и «соборно» объединяющую множество верующих «в любви и истине». Xомяков пишет: «Церковь не в более или менее значительном числе верующих, даже не в видимом собрании верующих, но в духовной связи, их объединяющей». Церковь составляет не одна иерархия священнослужителей, но все ее члены, пребывающие в живом взаимодействии между собой. Церковь – это органическое целое, живое тело, главой которого является Иисус Христос. Любящие Христа и божественную правду принадлежат Христу и становятся членами тела Христова. В Церкви они находят новую, более полную и более совершенную жизнь по сравнению с той, которую бы они встретили вне её.

В истории подлинный идеал церковной жизни сохраняет, по убеждению Хомякова, только православие, гармонически сочетая единство и свободу и, тем самым, реализуя центральную идею Церкви — идею соборности. Католичество изменяет началу свободы во имя единства, протестантство, наоборот, принижает единство, возвышая свободу. Православие одно осталось верным духу христианства, являясь гармоническим сочетанием единства и свободы в принципе христианской любви.

Как отмечает Н.О. Лосский, «соборность – это свободное единство основ Церкви в деле совместного понимания ими правды и совместного отыскания ими пути к спасению, единство, основанное на единодушной любви к Христу и божественной праведности»[161]. Таким образом, согласно Хомякову, «христианство есть не что иное, как свобода во Христе». Принцип соборности означает, что ни патриарх, имеющий верховную власть, ни духовенство, ни даже вселенский собор не являются абсолютными носителями истины. Таким носителем истины является только церковь в целом[162].

В статье «По поводу Гумбольдта» (1849) Хомяков доказывает, что единственное спасение Запада — в принятии православия,содержащего вечную истину первобытного христианства во всей ее полноте, т.е. тождество единства и свободы, проявляемое в законе духовной любви.

Опираясь на традиции восточной патристики, Хомяков обосновывает необходимостьцельного знания («живознания»),источником которого также выступает соборность: «совокупность мышлений, связанных любовью». Будучи «внутренним» и «непосредственным», живое знание так отличается от знания отвлеченного, рассудочного, как действительное ощущение света зрячим отличается от знания законов света слепорождённым. Xомяков усматривает гносеологическую ошибку рационализма в том, что он источник познания видит только в рассудочной деятельности, а не во всей полноте сил духа, недостаточно высоко ценя значение воли для познания. Рассудок постигает только законы познаваемого, т.е. идеальную реальность, мир абстракций и формул; живая действительность, мир как таковой воспринимается только всей полнотой сил духа. Важнейшей составной частью этой полноты духа является религиозно-нравственное начало, которое, таким образом, играет определяющую роль в познавательной деятельности, оказываясь как предпосылкой, так и конечной целью познавательного процесса. Как утверждал Хомяков, все этапы и формы познания, т.е. «вся лестница получает свою характеристику от высшей степени — веры».

Реальным проявлением соборной жизни является крестьянская община. Хомяков выяснял и экономическое, и нравственное значение общины, с помощью которой достигаются «сохранение исконного обычая, право всех на собственность поземельную и право каждого на владение, нравственная связь между людьми и нравственное воспитание людей в смысле общественном посредством постоянного упражнения в суде и администрации мирской, при полной гласности и правах совести». Xомяков видел в общине единственно уцелевшее гражданское учреждение всей русcкой истории, из которого мог развиться целый гражданский мир. В русской промышленности общине соответствует артель.

Философ последовательно выступал за отмену крепостного права, защищал полное освобождение крестьянпосредством одновременного выкупа во всей России, но при условии сохранения общинной организации жизни. По его словам, безнравственность является главным злом рабства. Рабовладелец всегда отличается большей безнравственностью, чем раб: христианин может быть рабом, но не должен быть рабовладельцем.

Славянофильская историософия представлена в незавершенной работе Хомякова «Записки о всемирной истории» (друзья в шутку называли её «Семирамидой»),в которой сделана попытка целостного изложения всемирной истории, определения ее смысла. Образ исторической жизни у Хомякова принципиально лишен постоянного культурного, географического и этнического центра.«История» предстает как взаимодействие двух полярных духовных начал — «иранского» и «кушитского»,действующих отчасти в реальных, отчасти в символических культурно-этнических ареалах. Самые различные этносы становятся участниками всемирной истории, развивая свои культуры под знаком либо «иранства» как символа свободы духа, либо «кушитства»(родиной которого является Эфиопия), символизирующего «преобладание вещественной необходимости», т. е. не отрицание духа, но отрицание его свободы. По Хомякову, это два основных типа человеческого мировосприятия. Христианство, по мнению мыслителя, представляет собой не столько высший тип «иранского» сознания, сколько уже его преодоление.

Сталкивая в своей историософии «свободу духа» (иранство) и «вещественный», фетишистский взгляд, обозначенный символически именем «кушизма», Хомяков на почве древней истории и мифологии продолжал ключевой для славянофилов спор с рационализмом,лишившим, по их мнению, западный мир внутреннего духовно-нравственного содержания и утвердивший на его месте «внешне-юридический» формализмобщественной и религиозной жизни. Ответственность за подпадание западной культуры под власть рационализма он возлагал на католицизм. Но, критикуя Запад, Хомяков не был склонен к идеализации ни прошлого России, ни, тем более, ее настоящего. В русской истории он выделял периоды относительного «духовного благоденствия» (царствование Федора Иоанновича, Алексея Михайловича, Елизаветы Петровны) без «великих напряжений, громких деяний, блеска и шума в мире». Это были периоды органического, естественного развития «духа жизни народа», а не канувшие в Лету «великие эпохи».

Будущее России,о котором мечтал Хомяков, должно было стать преодолением «разрывов» русской истории.Он надеялся на «воскресение Древней Руси», хранившей, по его убеждению, религиозный идеал соборности. Приняв от Византии христианство в его «чистоте и целостности», опираясь на такие качества русского народа, как смиренность, набожность, любовь к святости, взаимопомощь, склонность к общественной организации в форме общины или артели, Россия, по мнению Хомякова, сможет пойти дальше Европы в решении вопросов общественной справедливости.

Философ верил в великую миссию русского народа. Эта миссия будет осуществлена тогда, когда народ полностью проявит все духовные силы и признает принципы, лежащие в основе православия. Россия, призвана по его словам, встать в центре деятельности мировой цивилизации. В чём же эта миссия состоит? По мнению Хомякова, Россия стремится не к тому, чтобы быть богатейшей или могущественнейшей страной, а к тому, чтобы стать «самым христианским из всех человеческих обществ».

Как можно оценить это пророчество с позиций сегодняшнего дня? Можно ли считать, что Россия воплотила этот завет, реализовала начала христианской жизни полнее других стран? Очевидно, что нет. Большинство населения, на словах называя себя христианами, остаются в глубине души атеистами. После недолгого православного бума на рубеже 80-90-х годов прошлого века храмы остаются полупустыми. Пышным цветом расцветают коррупция, разврат, преступность и многие другие пороки, несовместимые с заповедями Христа. Но главное – страна погрязает в индивидуализме, бездуховности, ориентируясь на импортированное с Запада потребительство и всё больше утрачивая соборные начала жизни, связанные с милосердием, любовью, справедливостью. Значит, прогноз Хомякова не оправдался? На наш взгляд, это не совсем так.

Давайте вдумаемся, какой смысл содержит понятие «христианское общество». Конечно, на первый взгляд, это общество, исполняющее заповеди Христа. Но, с другой стороны, самым христианским можно признать и такое общество, члены которого претерпевают те же страстные муки, какие претерпел Христос на кресте, иными словами, жизнь которых – такое же сплошное страдание, как и жизнь Христа. Если посмотреть с этой стороны на последние сто лет российской истории, то приходится признать правоту Хомякова: по-видимому, ни один другой народ не претерпел столько страданий, как народ русский. Три революции, кровавая междусобная война, сталинские репрессии, Великая Отечественная война, унесшая жизни 27 миллионов советских граждан, эпохи голода и разрухи. И сегодня, несмотря на кажущуюся стабильность, страдания русского народа продолжаются, о чём свидетельствуют сотни тысяч беспризорников, миллионы заключенных, алкоголиков, наркоманов, больных СПИДом, голодовки рабочих и работников бюджетной сферы, не получающих месяцами зарплату, нищенствующие пенсионеры, и всё это на фоне жирующих олигархов и чиновников, на словах заботящихся о процветании нации, но на деле продолжающих курс на разрушение страны, уничтожение русской культуры, языка, да и самого русского народа, в котором в течение последних 15 лет смертность то в 2, то 1,5 раза превышает рождаемость.

Поэтому слова Хомякова о «христианской миссии» России оказались, на наш взгляд, действительно пророческими: трудно найти другую страну, другой народ, перенесший столько страданий, продолжающий невольно подражать крестным мукам Спасителя на Голгофе.

Что касается «младших славянофилов» -- Аксакова, Самарина и др., -- то их взгляды не отличаются ни оригинальностью, ни глубиной. «Заслуга» этой плеяды мыслителей состоит скорее в продолжении традиции, в пропаганде консервативных идей, нередко в придании им обострённо-полемического, одностороннего характера, зачастую расходящегося с духом «истинного славянофильства».

Константин Сергеевич Аксаков (1817 - 1860) первоначально принадлежал к западникам, входил в кружок Станкевича, но после 1840 примкнул к славянофилам. Обладая бескомпромиссностью, горячим темпераментом, он резко враждебно относился к деятельности Петра I, без всякой меры идеализировал русскую историю, называя её «всеобщей исповедью», превозносил русское крестьянство, полагая, что оно в чистоте сохранило высокие нравственные начала, не будучи испорчено цивилизацией, а в западной культуре видел лишь одни темные стороны: насилие, враждебность, бездуховность, индивидуализм, склонность к театральным эффектам. Аксаков известен как литератор, историк, публицист. Его перу принадлежат такие сочинения, как драма «Освобождение Москвы в 1612 г.», пьеса «Олег под Константинополем», комедия «Князь Луповицкий». Его основные исторические работы: «Нравы и обычаи древних славян вообще и русских славян, в частности», «Богатыри князя Владимира».

Юрий Федорович Самарин (1819 - 1876) первоначально увлекался Гегелем и пытался примирить его философию с православием, но под влиянием Хомякова примкнул к славянофилам. Занимал ряд высоких государственных постов, в частности, должности секретаря 1-го департамента сената, правителя канцелярии киевского генерал-губернатора Д.Г. Бибикова. Будучи сторонником отмены крепостного права, Самарин принимал деятельное участие в реформе Александра II по освобождению крестьян. Требуя для России самобытного развития, мыслитель боялся ломки народного быта, преждевременного искажения его коренных начал, но в то же время всеми силами защищал те нововведения, которые вносили свет в русское общество, хотя бы основная их мысль и была заимствована из-за границы. «Неисправимый славянофил» (по его собственным словам), Самарин высоко ценил западную цивилизацию. В земском самоуправлении, в зачатках свободного печатного слова, в новом суде он видел условия, способные поднять наш народный дух, сообщить нашей государственной и общественной жизни более национальный характер. Чуждый властолюбия и честолюбия, Самарин отличался широкою терпимостью к чужим мнениям: чувства дружбы соединяли этого бойца славянофильской идеи с К.Д. Кавелиным, ветераном западничества, с которым он расходился и по вопросам чисто теоретическим.

Обратимся теперь к воззрениям оппонентов славянофилов. В целом западники были убеждены в том, что Россия отстала от Запада, должна у него учиться и пройти вслед за ним тот же самый путь развития. Они хотели, чтобы Россия усвоила европейскую науку, западные институты и ценности. Западники мало интересовались религией и имели склонность к преувеличению недостатков русской Церкви. Многие из них были сторонниками социализма в той или иной форме.

Возникновение «западнического» движения, строго говоря, было связано с деятельностью кружка Станкевича, организованного им в 1831 г. в Московском университете в бытность Станкевича ещё студентом. В кружок входили В.Г. Белинский, К.С. Аксаков, поэты А.В. Кольцов и М.Ю. Лермонтов, М.А. Бакунин, В.П. Боткин, М.Н. Катков, Т.Н. Грановский, К.Д. Кавелин. Все они занимались главным образом философией, поэзией и музыкой. Сначала члены кружка с энтузиазмом изучали Шеллинга, а после 1835 г. властителем дум стал Г. Гегель. Позднее к западническому движению присоединился А.И. Герцен и его друг Н.П. Огарёв.

Николай Владимирович Станкевич (1813 - 1840) происходил из богатой помещичьей семьи. С 1831 по 1834 учился на словесном факультете Московского университета. Как литератор он ничем особенным не прославился: написал довольно слабую историческую драму «Скопин-Шуйский», небольшую повесть, три десятка стихотворений второстепенного значения и несколько отрывков философского характера, найденных только после его смерти. Интерес представляет переписка Станкевича с друзьями, полная блестящих мыслей, метких определений, и представляющая собой летопись его глубоко-искреннего стремления познать истину. Весь этот литературный багаж вместе с переводами занял небольшой томик, и, конечно, не в нем источник первостепенного значения Станкевича. Не обладая крупным литературным дарованием, он был очень талантливой личностью просто как человек. Одаренный тонким эстетическим чутьем, горячей любовью к искусству, большим и ясным умом, способным разбираться в самых отвлеченных вопросах и глубоко вникать в их сущность, Станкевич давал окружающим могущественные духовные импульсы и будил лучшие силы ума и чувства. Его живая, часто остроумная беседа была необыкновенно плодотворна. Всякому спору он умел сообщать высокое направление; все мелкое и недостойное как-то само собой отпадало в его присутствии.

Философия Станкевича не особенно оригинальна. По его мнению, вся природа является единым организмом, эволюционирующим в сторону разума. Источник развития природы мыслитель видит в чувстве любви: «Жизнь – пишет он в письме М. Бакунину, -- есть любовь. Вечные законы её и вечное их исполнение – разум и воля. Жизнь беспредельна в пространстве и во времени, ибо она есть любовь. С тех пор, как началась любовь, должна была начаться жизнь; покуда есть любовь, жизнь не должна уничтожиться…»[163]. Главная причина недостатков человека – отсутствие любви.

Виссарион Григорьевич Белинский (1811 - 1848) известен, прежде всего, как талантливый литературный критик. В своём философском развитии он постепенно эволюционировал от шеллингианца через увлечение Фихте и Гегелем к социализму. На протяжении своей краткой, но деятельной жизни Белинский неоднократно менял свои философские и политические взгляды. Сначала под влиянием Гегеля он ставит общество выше личности: «Общество всегда правее и выше частного человека, и частная индивидуальность только до той степени и действительность, а не призрак, до какой она выражает собою общество»[164]. Но уже через несколько лет в письме Боткину (1841) выражает противоположные взгляды и Гегеля нещадно критикует: «Субъект у него не сам себе цель, но средство для мгновенного выражения общего, а это общее является у него в отношении к субъекту Молохом… Благодарю покорно, Егор Федорыч[165], кланяюсь вашему философскому колпаку; но со всем подобающим вашему философскому филистерству уважением, честь имею донести вам, что если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лестницы развития, я и там попросил бы вас отдать мне отчёт во всех жертвах случайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр. и пр., иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головой. Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчёт каждого из моих братий по крови, -- костей от костей моих и плоти от плоти моея. …судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб всего мира и здравия китайского императора»[166].

В этих словах Белинский предвосхищает по сути идею Достоевского, выраженную в «Братьях Карамазовых» (притча о слезинке ребёнка), о том, что мировая гармония не стоит даже одной человеческой жизни. В этом фрагменте можно углядеть и отголоски идеи апокатастазиса – всеобщего спасения, которую потом будет развивать Н.А. Бердяев.

Однако сам Белинский недолго оставался гуманистом, и в середине 40-х годов становится убеждённым социалистом. В письме Боткину (1846) он пишет: «Я начинаю любить человечество маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную»[167].

В конце жизни Белинский был близок к материализму и атеизму, но опять-таки не был в этом последовательным: то он пишет, что русские «по натуре глубоко атеистический народ», с неприязнью отзывается о русской Церкви, отмечает, что многие люди «всё ещё упорно стоят за какого-то бога», но в других местах, например, в статье «Взгляд на русскую литературу» (1847) утверждает обратное: «Искупитель рода человеческого приходил в мир для всех людей… Он – сын Бога – человечески любил людей и сострадал им в их нищете, грязи, позоре, разврате, пороках, злодействах… Но божественное слово любви и братства не втуне огласило мир»[168].

Подобная вездесущая непоследовательность, противоречивость суждений обесценивает многие его мысли, говорит не в пользу его личности, которая ввиду этого проигрывает всегда последовательным вождям славянофилов – Киреевскому и Хомякову.

Пожалуй, наиболее значительной и многосторонней фигурой среди западников был Александр Иванович Герцен (1812 - 1870). Он был внебрачным сыном знатного русского барина И.А. Яковлева и немки Луизы Гааг, которую Яковлев, возвращаясь после многолетнего путешествия по Европе, взял с собою в Москву. 25 марта 1812 г. она стала матерью ребенка, которому отец дал фамилию Герцен (от немецкого слова «Herz» — сердце). Первые годы мальчика прошли уныло и одиноко, но его богато одаренная натура стала развертываться очень рано. У матери научился он немецкому языку, в разговорах с отцом и гувернерами — французскому. У Яковлева была богатая библиотека, состоявшая почти исключительно из сочинений французских писателей XVIII в., и в ней мальчик рылся вполне свободно. Такое чтение возбудило в душе ребенка множество требовавших разрешения вопросов.

События 14 декабря 1825 г. определили направление мыслей и стремлений, симпатий и антипатий Герцена. Окончилось и одиночество мальчика. Он познакомился, а вскоре и близко сошелся с сыном дальнего родственника Яковлева, Н.П. Огаревым (1813 - 1877). Эта близость перешла затем в самую тесную дружбу. Добрый, мягкий, мечтательный, готовый отдать всего себя на служение ближним, Огарев превосходно дополнял живого, энергичного Герцена. Друзья виделись очень часто, вместе читали, делали совместно большие прогулки, во время которых их мысли и мечты устремлялись на борьбу с окружавшею русскую жизнь несправедливостью. В одну из таких прогулок, в 1828 г. на Воробьевых горах, Герцен и Огарев поклялись в вечной дружбе и неизменном решении отдать всю жизнь на служение свободе.

В 1831 г. Герцен поступил на физико-математическое отделение Московского университета и погрузился в новый, шумный мир. «Жизнь в университете — вспоминает он, — оставила у нас память одного продолжительного пира идей, пира науки и мечтания, иногда бурного, иногда мрачного, разгульного, но никогда порочного». Вместе с Огаревым он организует кружок, альтернативный кружку Станкевича. Участники кружка вели разговоры и споры о науке, литературе, искусстве, философии, политике[169]. В это время Герцен подпадает под сильное влияние идей французского социалиста Сен-Симона и до конца жизни сохраняет приверженность идеалам социальной справедливости.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...