Главная Обратная связь

Дисциплины:






Преподавание философии в Киево-Могилянской и Славяно-греко-латинской академиях



Киево-Могилянская академия, основанная в 1632 г. (по другим сведениям, в 1615г.), существовала до 1817г. (до 1701 г. она называлась Киевской коллегией). Основатель (или, как тогда выражались, фундатор) Киевской коллегии Петр Могила, митрополит Киевский и Галицкий (1596/1597 – 1647), являлся выдающимся деятелем украинской культуры, философом, богословом. В академии преподавались риторика, философия, латинский, греческий, древнееврейский языки, география, математика, астрономия, механика, психология, медицина. Среди профессоров академии, чьи рукописные курсы дошли до нашего времени, наиболее заметными считаются Иннокентий Гизель, Иоасаф Кроковский, Стефан Яворский, Феофан

Прокопович, Георгий Конисский. Из названных мыслителей следует выделить Феофана Прокоповича, чья деятельность относится как к светской, так и к церковной культуре.

Если говорить об общей философской направленности киевских академических курсов, то они заключали в себе различные варианты синтеза христианского неоплатонизма с аристотелизмом, причем последний в большинстве случаев преобладал. В текстах лекций содержались также краткие изложения учений Коперника, Галилея, Декарта.

Иннокентий Гизель (ок. 1600 – 1683), по происхождению немец, с 1645 г. – профессор, а затем и ректор академии, был одним из создателей «Киево-Печерского патерика» (1661), он же написал историческое сочинение «Синопсис» (1674), в котором проводились идеи о единстве происхождения русского, украинского и белорусского народов. В истории философии Гизель известен прежде всего как автор обширного философского курса «Сочинение о всей философии» (Opus totius philosophiae), прочитанного им в академии в 1645 – 1647 гг. К особенностям философии Гизеля следует отнести стремление объяснить природные процессы и явления из них самих, хотя в целом он стоял на позициях трансцендентизма и креационизма, т. е. сотворения мира Богом. Гизель настаивал на однородности земной и небесной материй, а движение понимал как различные изменения, происходящие в материальном мире.

Другой видный представитель киевской учености Стефан Яворский (1658 – 1722) учился в Киевской академии у Иоасафа Кроковского, со временем стал ее префектом, затем был переведен в Великороссию и, достигнув вершин духовной карьеры, умер местоблюстителем патриаршего престола и первым президентом святейшего синода. Литературное наследие Стефана Яворского обширно: в него входят проповеди, поэтические произведения на русском, польском и латинском языках, памфлеты, фундаментальный богословский трактат «Камень веры», изданный после его смерти в 1728 г. Феофилактом Лопатинским и направленный против протестантизма.



Стефан Яворский разработал и собственно философский курс, носящий название «Философское состязание» (1693 – 1694), оказавший несомненное влияние на аналогичный курс Феофилакта Лопатинского и выстроенный в соответствии с правилами второй схоластики1. В нем наличествуют такие непременные разделы, как диалектика, логика, физика и метафизика. В последней содержатся пролегомены к метафизике, трактаты об акцидентальном и потенциальном сущем, о противоположностях, родах и видах реально сущего. Специфика философии Стефана Яворского определяется несколькими моментами. Материю и форму он признавал равноценными принципами (началами) природных вещей, тогда как ортодоксальные томисты отдавали предпочтение форме. Форма, понимаемая как идея предмета, по мнению Стефана Яворского, существует в самой материи и зависит от нее, испытывает к ней тяготение. Изменения, происходящие в материальном мире, объясняются исходя из антагонизма, существующего между формами, успевшими реализоваться в материи, и формами, существующими потенциально. Далее автор полагал, что бытие вещи не сводится к ее форме и материи, поэтому акт и потенцию он рассматривал в качестве аспектов реальной вещи. Кроме этого, он настаивал на номиналистическом понимании отличия сущности от существования, т. е. утверждал примат единичного над универсальным, разделял теорию «двух истин» (взаимосвязи религиозного и философского знания).

Стефан Яворский считается автором первого в отечественной истории курса психологии. Органы чувств и мозг он рассматривал в качестве определенным образом организованной материи, а идеальный момент выступал здесь в качестве способа такой организации.

В социально-политическом плане Стефан Яворский оправдывал право царя на верховную власть в государстве, хотя и с оговорками. Государство, по его мнению, обязано обеспечить всем своим подданным общее благо. Подданные делились им на четыре сословия, причем основная тяжесть налогов падала на крестьян, мещан, ремесленников и купцов. Следуя духу времени, он отдавал предпочтение личным заслугам перед знатным происхождением. Немало страниц посвятил он осуждению общественного неравенства и порождаемых им пороков: чрезмерной роскоши, лености, распущенности, нищеты. Надежды на избавление от этих зол Стефан Яворский, однако, связывал с установлением Царства Божия. Объективно, несмотря на отдельные колебания в сторону католицизма, он являлся защитником православия, быть может, робким на практике, зато непоколебимым и последовательным в теории.

Активно разрабатывали профессора Киево-Могилянской академии и этическую тематику. Этика пыталась обрести статус исследовательских дисциплин, использующих методику естествознания. Она подразделялась тогда на три части: монастику, экономику и политику. Монастика занималась нравственными проблемами отдельного человека, в экономике речь шла о правильно организованном хозяйстве, в политике – о государстве. Этические курсы пропагандировали любознательность, любомудрие, деятельную жизненную позицию, при этом особенно подчеркивалась роль труда в формировании нравственного облика человека. Смысл жизни усматривался в активной борьбе с пороками и преступлениями. Небесное блаженство, впрочем, со счетов не сбрасывалось, оно изучалось в богословских трактатах, тогда как этика была нацелена на достижение человеческого счастья в земной жизни, разумеется, в строгом соответствии с требованиями православия.

Значительная группа преподавателей Киево-Могилянской академии пополнила состав московской Славяно-греко-латинской академии.

Вопрос о дате открытия академии в Москве относится к числу спорных: одни исследователи принимают за исходную дату 1685 г., другие начинают отсчет с 1687 г., поскольку именно тогда завершилось строительство здания на территории Заиконоспасского монастыря, где академия просуществовала до 1814 г.

История академии разделяется на три этапа. Первый из них (1685 – 1700) связан с именами греческих учителей, братьев Лихудов, во втором периоде (1700 – 1755) преобладает латинское влияние, третий период (1755 – 1814) отмечен (с 1775) деятельностью митрополита Платона (Левшина), которая привела к превращению академии в чисто религиозное учебное заведение.

Братья Иоанникий (1633 – 1717) и Софроний (1652 – 1730) Лихуды (светские имена – Иоанн и Спиридон) были родом с острова Кефалония, принадлежавшего тогда Венецианской республике, окончили Падуанский университет. Их преподавание в академии оказалось кратковременным: едва приступив к чтению философского курса, они в связи с интригами против них были вынуждены покинуть академию.

Братья Лихуды, идейно возглавлявшие борьбу против партии «латынников», оставили после себя множество полемических сочинений: «Показание истины», «Диалог грека-учителя к некоему иезуиту», «Мечец духовный» (1690), «Показание и обличение ересей Лютора и Кальвина», «Обличение на гаждителей Библии» и др. Помимо собственно академических курсов, свои философские воззрения Лихуды развивали в «Слове о Софии Премудрости» и в «Поучении в пятую неделю Святой Четыредесятницы о предопределении». Полемические сочинения братья Лихуды, как правило, писали совместно, чего, впрочем, нельзя сказать относительно философских курсов. Они делились на две части: логику, написанную Софронием Лихудом, и натурфилософию, автором которой был Иоанникий Лихуд. Сочинения эти дошли до нас в рукописях, единственная крупная работа Лихудов, которая была напечатана позже, – «Мечец духовный», изданная в 1866 г. в трудах Казанской духовной академии.

В целом их философию можно охарактеризовать как исходящую из учения о божественном сотворении мира, в основном креационистскую. Это находило свое выражение в том, что они различали два идеальных, внебытийных принципа природных вещей. Внешний принцип считался трансцендентным земному миру, внутренний – имманентным, присущим последнему. Первый отождествлялся с Богом, второй, пребывающий в зависимости от первого, наделялся распределительными функциями в становящемся, действительном бытии.

К числу важных для истории отечественной философии сочинений следует отнести «Ответ Софрония Лихуда» (написан в Новгороде, по-видимому, не позднее 1711 г.), направленный в первую очередь против Стефана Яворского. В этом сочинении Софроний попытался ответить на вопросы, заданные им, совместно с митрополитом Новгородским Иовом, Стефану Яворскому и другим профессорам московской академии в 1711 г.: «Вопрос философский. Если душа созидается от Бога, то откуда в ней нечистота?… Вопрос метафизический. Вода Св. Крещения освящает ли только тело или вместе и душу?… Вопрос богословский. Как объяснить слова Дионисия Ареопагита: «Кругловидно божественные умы… соединяются безначальным и бесконечным осиянием бесконечно благого Бога?» В философском отношении, помимо достаточно традиционного учения о душе, «Ответ…» вызывает интерес из-за проводимого в нем разграничения областей философии, метафизики и богословия, хотя в рукописном философском курсе он держался принятого тогда определения предметов философии и богословия: «Философия делится на физику, являющуюся наукой о вещах, отделенных от индивидуального; математику, которая является наукой о вещах, частично отделенных от материи; и на божественную науку, которая является наукой о вещах, полностью отделенных от материи». Стефан Яворский ответил, что метафизика является частью философии и выделять ее в качестве самостоятельной дисциплины непозволительно и абсурдно.

Второй период в деятельности Славяно-греко-латинской академии был более плодотворным, нежели первый. В петровское время среди учеников и сотрудников академии можно было встретить таких примечательных личностей, как Ф. П. Поликарпов-Орлов, который являлся автором оригинальных учебников – «Букварь» (1701) и «Грамматика» (1721), там же можно было увидеть поэта К. Истомина, поэта и будущего государственного деятеля А. Д. Кантемира, первого русского доктора медицины П. В. Постникова, выдающегося русского математика Л. Ф. Магницкого. В последующем в академии обучались М. В. Ломоносов, С. П. Крашенинников, С. Г. Забелин, Н. Н. Поповский, В. И. Баженов и многие другие ученые, писатели, государственные деятели.

В дореволюционной литературе предпочитали говорить о «строгом схоластическом направлении» философских курсов в академии, причем саму схоластику тогда нередко отождествляли с томизмом. Однако распространенный в академии способ философствования однозначно отождествлять со схоластикой нельзя. С присущей ей гиперболизацией рационального мышления, своеобразной культурой философских диспутов, жесткой регламентацией общения внутри научного сообщества она выглядела в России явлением неорганичным и потому не смогла стать историко-философским этапом, как это наблюдалось в Западной Европе. В России к тому времени превалировали идеи восточной патристики, своеобразно соединявшиеся с элементами зарождающегося гуманизма. В свете этой традиции философ понимался отнюдь не как рафинированный интеллектуал, удалившийся от суеты мира в располагавшую к размышлениям тень монастырской кельи или профессорского кабинета, но как подвижник, просветитель, человек, готовый пожертвовать самой жизнью ради конечного торжества разделяемой им идеи. Именно этим и объясняется специфическое для отечественной философской мысли рассредоточение ее во всех сферах культуры, особый интерес к человеку, нравственной и исторической проблематике. Но схоластика дала русской мысли то, чего ей недоставало тогда: строгую школу мысли, навыки правильного философского дискурса, умение четко излагать свои взгляды и опровергать чужие.

В первой четверти XVIII в. наиболее заметными профессорами московской академии были Феофилакт Лопатинский, Стефан Прибылович и Гедеон Вишневский.

Федор Леонтьевич Лопатинский (в монашестве – Феофилакт) (кон. 70 – нач. 80-х гг. XVIII в. – 1741) окончил Киево-Могилянскую академию, затем учился в Польше, Италии и Германии. С 1704 по 1706 г. он читал философские лекции в московской Славяно-греко-латинской академии. Затем занимал должности префекта и ректора академии, одновременно являясь настоятелем Заиконоспасского монастыря, где он поддерживал в целом преобразовательную политику Петра I, в частности выступал с патриотическими проповедями. С учреждением синода он был включен в его состав советником. По оставлении московской академии Лопатинский стал архимандритом Чудова монастыря, при Екатерине I – архиепископом Тверским и вторым вице-президентом синода. Вскоре он оказался жертвой борьбы придворных группировок, подвергся аресту, был осужден, а с конца 1738 г. содержался в выборгском замке Герман. Незадолго до смерти Лопатинский получил помилование, ему были возвращены все должности и привилегии. Умер он на Тверском архиерейском подворье в Санкт-Петербурге.

Философский курс Лопатинского включал в себя логику, натурфилософию, метафизику, пневматику (психологию), метереологию (естествознание) и математику.

Хотя Лопатинский и различал философию и богословие по предмету, вместе с тем рассматривал их как взаимодополняющие дисциплины. Философию он определял как знание сущего, сотворенного и несотворенного, приобретаемое благодаря свету дарованного нам от природы разума. Кроме того, он приводил и другое, более распространенное определение философии – достоверное и очевидное знание дел божественных и человеческих. Философия, согласно Лопатинскому, разделялась на теоретическую и практическую. Теоретическая философия далее подразделялась на три дисциплины: физику, метафизику и математику, практическая же, в свою очередь, – на логику и этику. Ряд дисциплин выводился за пределы собственно философской проблематики: астрология, эмпирическая медицина, магия и др. Астрономия включалась в физику.

В понимании природы материи Лопатинский стремился преодолеть крайности материализма и субъективного идеализма. В гносеологии он настаивал на первичности объективно данного, считал, что познание обусловлено закономерными, естественными процессами, критически относился к скептицизму и агностицизму.

Основным вопросом философии Лопатинский считал вопрос о началах природного тела. В зависимости от того или иного решения этого вопроса философы, по его мнению, относятся к монистам, дуалистам и плюралистам (атомистам). К последним Лопатинский причислял Галилея, Гассенди, Декарта. Сам он признавал началами природного тела материю, форму и их сочетание (соединение). Если же говорить о строении вещества, то он развивал своеобразную корпускулярную теорию. В конце натурфилософского курса Лопатинский излагал учения Птолемея, Коперника и Тихо Браге о строении Вселенной, отдавая предпочтение последнему.

Традиционно считается, что в России первый словарь философских терминов был составлен Г. Н. Тепловым в 1751 г. В нем объяснялось значение 27 философских терминов на русском, латинском и французском языках. Между тем приоритет в создании первого философского словаря в России следует отдать Лопатинскому. Его «Диалектика» содержит в себе специальный словарь философских терминов, включавший 141 термин, среди которых такие, как «материя», «форма», «абстрактный», «конкретный», «категория», «сущность», «существование», «природа», «объективный», «субъективный».

 

Феофан Прокопович.

Феофан Прокопович (1681, по другим сведениям, 1677 – 1736) стяжал себе известность как видный богослов и церковный деятель, внесший заметный вклад в развитие отечественной богословско-философской мысли. Он был одним из наиболее последовательных апологетов преобразований Петра I.

Прокопович родился в Киеве, в семье небогатого купца. По окончании Киево-Могилянской академии (в середине 90-х гг. XVII в.) он обучался в Италии, в частности слушал лекции в римском коллегиуме св. Афанасия. Завершает он свое образование в университетах Лейпцига, Галле, Иены и Альтдорфа, после чего возвращается в Киево-Могилянскую академию.

Петр I во время своего пребывания в Киеве, после победы под Полтавой, обратил внимание на таланты молодого монаха, взял его с собой в Прутский поход, затем вызвал в Москву и позже – в Петербург (1716). В Петербурге Прокопович завязал дружеские отношения с Я. В. Брюсом, В. Н. Татищевым, А. П. Волынским, А. Д. Кантемиром. Постепенно он становится главным идеологом петровских реформ. После смерти Петра он ведет борьбу с теми, кто хотел подвергнуть реформы, главным образом церковную, ревизии, жестоко расправляется со своими политическими противниками.

Оценивая философскую и политическую позицию Прокоповича, следует принять во внимание такие его личные качества, как сочетание учености, властолюбия, заносчивости и беспринципности, которые предоставляли его противникам обильный материал для критики.

В истории русской мысли Феофан Прокопович примечателен своими попытками дополнить традиционный перипатетизм (аристотелизм) элементами философии нового времени. Основным философским трудом Прокоповича остаются его киевские лекции, читавшиеся на латинском языке. В философии он – объективный идеалист, считавший, что Бог существовал «прежде бытия мира… яко всесовершеннейший разум». Чтобы избежать противоречий с богословием, Прокопович настаивал на аллегорическом толковании Библии.

Приводя доказательства существования Бога, являвшиеся важнейшей частью принятых тогда курсов онтологии, Прокопович явно предпочитает доказательства космологическое, согласно которому Бог понимается либо как дающий начальное движение, либо как первопричина, либо как абсолютная необходимость, и физико-телеологическое, связанное с утверждением целесообразного, разумного устройства мира. Доказывая существование Бога, Прокопович полемизировал с атеистами, которые разделяются у него на шесть видов: скептиков, догматиков, стоиков, последователей Аристотеля, сторонников Эпикура и приверженцев Спинозы. Полемике с ними Прокопович посвятил специальный трактат «Рассуждение о безбожии» (1730).

Философия в лекционном курсе Прокоповича отделена от богословия, которое отличается от нее объектом, принципами и методом. Более того, он в ряде случаев стремился сблизить ее с естествознанием, интересовался экспериментальными исследованиями (например, опытами Левенгука над микроорганизмами), с помощью телескопа и подзорных труб он наблюдал движения небесных тел. В своих лекциях Прокопович часто ссылался на экспериментальные исследования в области оптики и гидродинамики, горных и инженерных работ.

Природа, по мнению Прокоповича, управляется абсолютно необходимыми, постоянными, неизменными и общеобязательными законами, которыми Бог, создавая природу, «сам себя связал». В его натурфилософском курсе основным понятием остается природное тело, пустота из мира вещей им решительно исключается. Тела рассматриваются в духе перипатетизма как определяемые двумя фундаментальными началами: материей и формой. При этом материю он предпочитал сводить к основным неизменным свойствам, общим для всех тел, как-то: протяженности, тяжести и фигуре, доступным геометрическому или физическому определению. Столь излюбленную перипатетиками форму Прокопович в своей натурфилософии не теологизировал. Он, в частности, отрицал непрерывное творение, ограничив его область исключительно творением человеческих душ. Тело, возникающее после соединения формы и материи, мыслится Прокоповичем как единство акта и потенции, т. е. действительности и возможности, а также сущности и существования (не соглашаясь в данном случае с томистами, учившими о совпадении сущности и существования единственно в Боге). Учение о двойственности природного тела допускало различные интерпретации. Прокопович, например, придавал большое значение материи, которая в отличие от формы как принципа природного тела обладает не только мысленным, но и реальным существованием.

Находясь под влиянием мыслителей эпохи Возрождения – Б. Телезио, Николая Кузанского, Дж. Бруно, Г. Галилея, Прокопович придерживался положения о единстве материи во всех природных телах, исходя из чего делал вывод о круговороте вещей в природе, в процессе которого количество материи остается неизменным: «Первая материя, сотворенная Богом в начале мира, не может никогда ни рождаться, ни уничтожаться, ни увеличиваться, ни уменьшаться, но сколько ее создано, столько остается и до сих пор, и будет оставаться всегда».

Важное место в натурфилософии Прокоповича занимает проблема движения, которое он считал существенным признаком природы, понимая под ним все происходящие в ней изменения. Без глубокого понимания движения, писал он, «нельзя понять всего того, что исследует в природе физик. Ведь все изменения, возникновения и гибель, вращение небесных тел, движения элементов, активность и пассивность, изменчивость и текучесть вещей и иное происходят благодаря движению. Движение есть как бы какая-то общая жизнь всего мира».

Прокопович различал три вида движения, а именно: количественное, качественное, а также локальное перемещение. Количество разделяется Прокоповичем на прерывное и непрерывное, части непрерывного количества именуются квантами, прерывного – квотами. Бог понимается как Перводвигатель, хотя в дальнейшем природа движется согласно присущим ей законам. Вторичные причины, следовательно, действуют вполне самостоятельно. В истолковании сущности пространства Прокопович держался линии Аристотеля – Декарта – Лейбница и потому полемизировал со сторонниками Демокрита и Ньютона, допускавших состояние пустоты. Время, так же как и пространство, рассматривалось им в качестве объективной характеристики движущегося тела.

Возможность самодвижения применительно к природе допускается Прокоповичем лишь в отношении одушевленной природы. Главным органом в человеческом теле он считал мозг.

Живое, как считали тогда, обладает тремя свойствами: вегетативностью, чувствительностью и разумностью, причем последняя была присуща исключительно человеку, определявшемуся как «разумное животное»; свойственный человеку инстинкт он понимал как происходящее без участия сознания действие воображения, возбуждаемого чувственными знаками, получаемыми от объектов.

В теории познания Прокопович выражал взгляды, характерные для того времени, когда значительная роль стала отводиться опыту, эксперименту. Ощущения рассматриваются им как существенный этап познания, хотя он и не впадает в сенсуализм, каковым увлекался Феофилакт Лопатинский. Из ощущений наиболее совершенным он считал зрение При переходе от ощущений к отвлеченному мышлению значительную роль, по его мнению, играют память, воображение (оно объяснялось по законам ассоциации), простые и сложные идеи. Платоновская теория познания как воспоминания Прокоповичем решительно отвергалась. Он, подобно Локку, считал врожденной человеку лишь способность приобретать ощущения, содержание же актов познания ставилось им в зависимость от воздействия внешнего мира. Познавательная деятельность, полагал Прокопович, не отличается только пассивностью, разум – активен, хотя активность эта и обусловлена в конечном счете объектом познания. Вместе с тем объектом познания является лишь то, на что направлен познавательный акт. Из всех приемов получения знания Прокопович выделял математические методы.

Прокопович отличал истинность от правильности. Если под истинностью понималось соответствие вывода объекту, то под правильностью – ход логических операций, отвечающий правилам логики. Важнейшим свойством истинности считалась необходимость. Далее, истинное знание понималось как очевидное, ясное и определенное. Полезность, столь высоко ценимая в гносеологической установке эпохи Просвещения, относилась Прокоповичем только к истинному знанию.

В теории познания Прокоповича содержится своеобразная теория языка. Под языком он понимал все, что не является вещью, слова же считал знаками, включавшими в себя три возможных аспекта рассмотрения: звук, имя и термин.

На учении Прокоповича о морали сказались веяния эпохи Просвещения. Разум, каковым человек единственно отличается от животных, считал он, подчинен естественному закону. Нравственное по своему определению – естественно. По природе человек склонен к добру, однако одного естественного закона для нравственности недостаточно: человек обязан действовать, основываясь на свободном и осознанном выборе добра. Поддержанию в силе естественного закона, по его мнению, способствует совесть, нарушение доброты рассматривается как «образ бесчеловечия».

Значительное место в этике Прокоповича было отведено учению о гармонии души и тела; не отвергая в принципе человеческих страстей, Прокопович настаивал на том, что они должны находиться под бдительным контролем разума. Главными среди страстей считались любовь и дружба. Рационализированная апология страстей провоцировала высказывания, находившиеся в противоречии с бытовыми привычками того времени, которые подпитывались традициями православия. Прокопович допускал возможность заключения брака с иноверцами, осуждал монашество, не был склонен ограничивать количество повторных браков, настаивал на равенстве в правах женщины и мужчины.

Обретение счастья он связывал с удовлетворением потребностей, что, очевидно, могло произойти лишь по достижении определенного уровня жизненных благ. Потребности делились им на личные и государственные, причем последним отдавалось явное предпочтение. Нужда, бедность, ограниченность в средствах, по мнению Прокоповича, несовместимы с человеческим счастьем, так что накопление богатства, таким образом, получало дополнительную нравственную санкцию. Труд и личные заслуги являются мерилом чести и достоинства, что в идеале должно было найти отражение в петровской «Табели о рангах». Российская действительность не могла служить, однако, убедительным примером верности взглядов Прокоповича, поэтому он основные свои надежды возлагал на века грядущие, когда государство будет более просвященным и справедливым. Впрочем, Прокопович не принадлежал к приверженцам равенства. Деление людей на богатых и бедных он считал вполне соответствующим естественному порядку вещей, хотя и осуждал жестокое обращение с крепостными.

Прокопович теоретически обосновывал петровские реформы в своих сочинениях: «Духовный регламент», «Слово о власти и чести царской», «Правда воли монаршей», «Розыск исторический», опираясь как на западноевропейские источники (Ю. Липсий, Г. Гроций), так и на русские и славянские (Ф. Сафонович, И. Гизель, Никоновский свод, С. Курбатов, Ф. Грибоедов, А. Лызлов).

Применив теорию естественного права к русской государственности вообще и к интересам петровской администрации в частности, Прокопович создал вариант теории просвещенного абсолютизма. Согласно этой теории, государство, являющееся выразителем интересов всех без исключения подданных, под руководством просвещенного монарха обеспечивает общественное благо («всенародную пользу», если говорить словами Прокоповича) как нынешнего, так и грядущих поколений. Государственность необходима для гармонизации свободной игры человеческих страстей, которые, в силу недостаточной развитости у большинства разума, ввергают общество в опасность саморазложения. Выводя гражданское право из права семейного, Прокопович при этом апеллировал к Священному Писанию. Во взглядах на устройство общества Прокопович придерживался идей теории естественного договора. Но, в отличие от немецкого теоретика С. Пуфендорфа (впрочем, также пытавшегося с помощью этой теории оправдать абсолютистские порядки), такой договор понимался сугубо односторонне, как не имеющий возвратной силы. Перед лицом верховной власти, наделенной абсолютными полномочиями, отдельный гражданин превращался, по сути дела, в ничто.

Основные положения «Правды воли монаршей», сочинения, послужившего обоснованием российского абсолютизма, сводятся к следующему: светская государственная власть обладает верховенством, она повинуется только Богу и никаким – ни человеческим, ни церковным – нормам. Если довести мысли Прокоповича’ до логического конца, то подданные вообще не имеют никаких прав: они обязаны беспрекословно исполнять волю монарха, и делать это даже в том случае, если на троне окажется закоренелый злодей, далекий от устремлений к общественному благу. Отсюда самодержавие приобретает черты азиатского деспотизма. Теоретически Прокопович, правда, допускал возможность конституционной монархии, не случайно в его библиотеке хранились законы (статуты) и конституции различных стран.

Принцип параллелизма светской и духовной власти, который в начале XVIII в. находил своих приверженцев среди иерархов церкви и православного населения, Прокопович подверг тотальной критике.

Как богослов, он находился под сильным влиянием протестантской схоластики XVII в., которая, в свою очередь, восходит к сподвижнику М. Лютера – Ф. Меланхтону. Прокопович настаивал на исключительном значении Священного Писания в делах веры. Авторитет церковных соборов он явно умалял, да и сама церковь понималась в его трудах как своеобразное общество христианской взаимопомощи. Широкий резонанс в православных кругах вызвало написанное им в 1712 г. на русском языке сочинение «Распря Павла и Петра об иге неудобоносимом» (в собрании богословских работ Прокоповича ему соответствуют VI и VII трактаты о человеке невинном и падшем). Сочинение это, проникнутое мрачным мировоззренческим пессимизмом, встретило резкий отпор со стороны иначе мыслящих богословов, Феофилакта Лопатинского и Маркелла Родышевского. Первый написал против него специальный трактат «Иго Господне благо и бремя Его легко», где в соответствии с православной традицией доказывал, что человек получает спасение не одной верой, но и добрыми делами. В XVIII в. богословская доктрина Прокоповича с незначительными модификациями была принята в качестве официальной, хотя пассивная оппозиция к ней существовала как в верхах русской иерархии, так и среди верующих.

При всех своих недостатках Прокопович, несомненно, имеет заслуги перед отечественной культурой. Рационалистическое отношение к действительности, стремление подвергнуть все окружающее нелицеприятному суду разума, пропаганда передовых философских и социологических воззрений – все эти элементы его учения нашли свое развитие в трудах представителей русской философской мысли второй половины XVIII в.

 

Митрополит Платон.

После петровских реформ в России широкое распространение получила светская, секулярная культура. Этому процессу в какой-то мере способствовала также деятельность ряда высших иерархов православной церкви. Феофан Прокопович, миропонимание которого формировалось во многом под влиянием западноевропейской культуры, признавал право на личное, «интимное и жизненное понимание христианства», апеллировал к естественному разуму. Историки русской церкви Е. Е. Голубинский и А. В. Карташев связывали его «Духовный регламент» (1721) с началом нового этапа в развитии русской религиозной мысли.

Однако рационалистическая доктрина Феофана Прокоповича, несвободная к тому же от лютеранского влияния, не могла полностью удовлетворить последующее поколение русских православных богословов – «ученых монахов», таких, как митрополит Московский Платон (Левшин) (1737 – 1812) и его единомышленники Феофилакт (Горский) (ум. 1788), Евгений (Булгар) (1715 – 1806), Амвросий (Подобедов) (1742 – 1818), Евгений (Болховитинов) (1767 – 1837), Георгий (Конисский) (1717 – 1795), Тихон Задонский (1724 – 1783), Паисий Величковский (1722 – 1795) и др.

Вслед за Димитрием Ростовским, указывавшем на «крест терпения, страдания и мужества», в котором надо всегда пребывать, ибо только со страждущими остается ныне Христос2, богословы второй половины XVIII в. обосновывали не просто личное, а «самоотверженно»-личное право на творческое самовыражение по образу и подобию Христа.

В истории русской богословской мысли этот период ознаменовал собой новый этап, когда западноевропейские влияния дополнялись святоотеческими и исихастными идеями, в результате чего мистическое «религиозное любомудрие» в России обрело собственный голос. В основу богословских взглядов этого направления была положена святоотческая идея самоотвержения от своего «я», или обязательного «умирания в себе». Она была тесно связана с апофатическим (отрицательным) толкованием бытия Бога как не поддающейся описанию мистической сущности, из чего вытекало представление о темной «бездне» мирского, греховного «я». Принципы апофатического богословия, таким образом, применялись к своеобразной трактовке человека как непостижимой тайны («бездны»). Эта трактовка позднее нашла выражение в творчестве ряда русских религиозных мыслителей XIX в., в частности Ф. И. Тютчева и Ф. М. Достоевского.

Несомненным лидером «ученых монахов» был Платон (в миру Петр Егорович Левшин). В 1758 г. он окончил московскую Славяно-греко-латинскую академию и принял монашество. Уже первый его философско-богословский труд «Катехизис» (1757 – 1758, издан в 1781 г. в двух томах) отличался оригинальным осмыслением православной догматики. Молодой Платон стал одним из авторитетных представителей русской религиозной метафизики. Как церковный деятель он прошел путь от префекта и учителя философии Троицкой Лаврской семинарии до законоучителя цесаревича Павла, от посвящения в архимандриты Сергиевой лавры (1766) к сану митрополита Московского (1787). Одновременно с московской кафедрой Платон берет под свой протекторат Славяно-греко-латинскую академию.

Ректор академии, выпускник Геттингенского университета, Дамаскин (Семенов-Руднев) в 1779 – 1781 гг. издал 9 томов сочинений Платона, которые затем были дополнены еще И томами (20-й том вышел в 1806). Появилось несколько отдельных изданий его самого известного произведения «Православное учение, или Сокращенная христианская богословия» (1-е изд. – 1765), в том числе на латинском, немецком, английском, французском, голландском и греческом языках. Своеобразным апофеозом прижизненного признания Платона стала «связка» (fasciculus) писем к нему от русских и европейских ученых, изданная на латинском языке в 1776 г. для опровержения «несправедливых» толков о низком уровне православной «учености».

Многие выдающиеся современники Платона считали его крупным религиозным мыслителем. Тихон Задонский, Георгий (Конисский), Евгений (Булгар), Филарет (Дроздов) весьма высоко ценили творческий мир митрополита. Вслед за Вольтером и Дидро Н. И. Новиков и А. Н. Радищев сравнивали его с древнегреческим Платоном. Поэты Г. Р. Державин, Е. И. Костров, В. А. Жуковский, И. М. Долгоруков посвятили ему специальные стихотворения.

Христианский принцип «распятия миром» у Платона выступал в качестве своеобразного императива духовного совершенствования индивида – «стяжания благодати». Нравственный идеал Платона чужд «суетливому» существованию человека в миру. Какими бы ни были внешние обстоятельства, противостоящие подвигу самоотвержения от всего «не надлежащего до неба», существует, считал он, нравственный идеал, противостоящий суете, мирскому тщеславию и корыстолюбию.

Трактуя традиционную для христианской антропологии проблему души и тела, Платон отнюдь не склонен был винить во всех страданиях человека тело как «темницу души»: «Тело само собою не грешит, ибо есть только машина души; а страдает тело, когда беснуется душа».

Для анализа философско-богословских аспектов творчества «ученых монахов» значительный интерес представляют такие их произведения, как «Катехизис» и проповеди Платона, «Doctrina» и неизданная переписка Феофилакта (Горского), «Об истинном христианстве» Тихона Задонского, «Об умной и внутренней молитве» Паисия Величковского, «Краткое руководство к чтению книг Ветхого и Нового Завета» Амвросия (Подобедова), «Рассуждение против ужасов смерти» Евгения (Булгара), «Записки на книгу Бытия» и проповеди Филарета (Дроздова), «Натурфилософия» Георгия (Конисского) и «Лекции по анагогии» Евгения (Болховитинова). В этих трудах христианская метафизика нашла выражение прежде всего в истолковании проблем бытия и мышления, отношения человека к Богу, миру и его проявлениям. К «онтологическому» кругу вопросов тяготели Платон, Феофилакт, Тихон Задонский, Паисий Величковский, Евгений (Булгар), Георгий (Конисский), Филарет, к «гносеологическому» – Амвросий и Евгений (Болховитинов). Впрочем, это деление довольно условно, ибо указанные мыслители не придерживались классификации и «чистоты» метафизического знания. Более того, многие философско-богословские вопросы рассматривались «учеными монахами» в своеобразном антропоцентрическом аспекте. Так, бытие индивида, с их точки зрения, предполагало свою противоположность – конкретное «ничто». «В плотском рождении, – рассуждал Платон, – мы из небытия приходим в бытие, и быв ничто, приемлем существо, и приходим в союз прочих тварей… в духовном рождении также мы из небытия приходим в бытие. И в сем заключается таинство. Ибо человек, коего разум потемнен, сердце развращено, есть как бы не человек, есть как бы ничто пред очами Божиими… А в таковом небытии оправдания Божиего мы подвержены всей тягости гнева Всемогущего: следовательно, таковое состояние есть горестнее самого небытия…»

Платон апеллировал к неслиянно-антиномическому единству («таинству») «бытия-ничто». Эту установку он сохранил и в своих последних трудах. В «Слове на 1806 год» он писал, что «нечисть есть и самый источник жизни нашей», который не допускает никакой положительной аналогии мышления и бытия, столь свойственной иным светским авторам Образ «нечисти» предполагает здесь аллегорию нечистого («мутного», «соленого», «отвратительного») потока «житейского моря», лежащего во грехе. В то же время дар жизни, как таковой, идущий от Бога, уподобляется Платоном «воде сладкой», «источнику чистому». Однако обстоятельства существования человека в мире неизбежно замутняют этот источник – сладкая вода смешивается с нечистой и соленой; чистый источник, освященный Богом, теряет свою «приятность и сладость». Вот так течет время и осуществляется бытие, заключает Платон: «Течет время непрестанно, яко приснотекущая вода, и после упадает в бездну вечности, и в ней скрывается».

Онтология Платона строится на признании непознаваемой тайны бытия и человека. Рожденный чистым и непорочным, человек неизбежно подхватывается затем мутным потоком житейского бытия и под влиянием дурного воспитания и нечистой совести уже не может очиститься. Это и есть вечный антиномический круговорот бытия и включенного в него человека, спасительный выход из которого усматривается в искупительной жертве Христа, подающей надежду на очищение.

Вслед за Димитрием Ростовским Платон, Тихон и Филарет называли этот апофатически-таинственный подход к онтологической и гносеологической проблематике «внутренним крестом», невыносимым для секулярного самовыражения из-за своего «безумия», т. е. недоступности для формально-логического понимания. Здесь проявился своеобразный, неаристотелевский, «закон тождества», предполагающий непротиворечивую последовательность неслиянно-антиномических суждений на основе апагогического метода (т. е. синтетического познания, базирующегося на таинственной, мистической связи познающего с познаваемым). Складывались новые формы православного мышления, которые Платон называл «окололичностями» – с их «простыми» и «мистическими» (неслиянно-антиномическими) характеристиками, как уточнял Евгений (Болховитинов) в своих «Лекциях об анагогии». Этот духовный метод, сторонниками которого были, по существу, все «ученые монахи», проистекал из антиномической неразрешимости проблемы бытия греховного «я». Христианство «такие содержит истины, которые хотя для знания человеческого нужны, однако единым светом естества познаны быть не могут», – отмечал Амвросий.

Вместе с тем анагогический метод предполагал некую свободу самоотвержения от любого «мысленного абсолютизма», преклонения перед рациональной (формально-логической) или мистической определенностью, особенно при суждении о положительном Божием «бытии». С этим методом «ученые монахи» как бы обретали духовную свободу от внешнего (объективного) мира по образу и подобию Творца.

«Ученое монашество» в ответ на усиление секулярных тенденций в отечественной культуре пыталось переосмыслить в философско-богословском плане основные понятия и категории светской метафизики, преобразовав их следующим образом: 1) понятие бытия – в апофатическую «бездну» Бога и «как бы ничто» человека и мира; 2) трактовку положительной аналогии бытия и мышления – в антропоцентрический принцип «как бы ничто»; 3) формально-логический закон тождества – в неаристотелевскую антиномическую концепцию последовательности; 4) любой смыслополагающий и однозначно определенный подход – в полисемантическое, анагогическое «безумие»; 5) традиционные формы светского мышления (понятия и категории) – в полисемантические «окололичности»; 6) философско-рационалистический абсолютизм – в таинственную и «богоподобную» свободу «внутреннего креста». Таким образом, был намечен новый путь в развитии русской философско-богословской мысли, который основывался на святоотческой и исихастной традициях, но с принципиальным «ограничением личного познания» при «распятии» на «внутреннем кресте».

Евгений (Булгар) определял философию как самоотверженное «приуготовление к смерти». В «Рассуждении против ужасов смерти» (1806) он писал: «Несчастия и бедствия, которые беспрестанно мы чувствуем по причине страстей, должны принуждать нас переносить смерть великодушно, или еще с веселием, как переселение из тягчайшего плена в приятнейшую и желаемую свободу». «Ученые монахи» исповедовали этот взгляд Евгения, отрекаясь от чрезмерной привязанности к мирской жизни и свету личного самовыражения – во имя «умения умирать во грехе», умирать по образу и подобию Христа.

Школа Платона (Левшина) не привнесла в русскую мысль оформленной системы взглядов, так как избегала порабощения любой «буквой» учености. Этим объясняется ее особое внимание к исихазму – возникшему в Византии нравственно-аскетическому учению о пути единения человека с Богом (с помощью прежде всего внутренней сосредоточенности и духовной молитвы). Платон дал свою исихастную редакцию «Жития Преподобного Сергия Радонежского Чудотворца», возобновил почитание в Лавре Максима Грека, благословил в 1792 г. восстановление Оптиной пустыни.

«Иосифлянское» служение Платона государству не помешало ему при помощи апостольского «распятия миром» принять участие в возрождении «нестяжательной» традиции святости и, более того, стать одним из первых старцев в центральной России, освобождаясь «от всех молв и попечений, и пристрастий этого мира» ради «тайного Божественного вдохновения».

Древнерусское исихастное по своему характеру «безмолвие» и «умное делание» рано или поздно давало о себе знать на «крестном» жизненном пути «ученых монахов». Все они, как правило, стремились провести свои последние годы в молитвенном уединении «солипсического опыта», по определению А. Ф. Лосева, т. е. со-бытия как бы один на один с Богом.

Религиозно-философские идеи «ученых* монахов» второй половины XVIII в., особенно касающиеся «таинства» человеческого бытия, нашли отражение в сочинениях ряда русских философов и богословов XIX – XX вв.

 





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...