Главная Обратная связь

Дисциплины:






Договор о взаимной поддержке для одиноких и никому не нужных людей



Стороны, а именно Сато Тацухиро (в дальнейшем "сторона А") и Мисаки Накахара (в дальнейшем "сторона Б"), договорились о следующем:

А не станет ненавидеть Б.

Вообще-то, А даже полюбит Б.

А не изменит своего решения.

А не передумает.

Когда одной стороне будет одиноко, другая всегда будет с ней.

Поскольку Б всегда одиноко, следовательно, А всегда будет с Б.

Мне кажется, если мы так поступим, наши жизни пойдут на лад.

Мне кажется, боль останется в прошлом.

Нарушители контракта штрафуются, штраф― десять миллионов йен.

***

― Послушай! Тебе не одиноко?― позвала Мисаки.

Обернувшись, я громко ответил:

― Нет, мне не одиноко.

― А мне одиноко!

― А мне нет.

― Врёшь.

― Ничего я не вру,― сказал я,― Я сильнейший хикикомори в мире, я вполне могу жить сам по себе. Боль мне нипочём. Тебе, Мисаки, тоже стоит бросить полагаться на других. В конечном счёте, каждый сам по себе. И это прекрасно. Сама подумай, разве нет? В итоге ты всё равно окажешься совершенно одна; так что одиночество естественно. Если принять его, не будет никаких бед. Потому я и заточил себя в однокомнатной квартирке размером в шесть татами.

― И тебе не одиноко?

― Мне не одиноко.

― Тебе не одиноко?

― Мне не одиноко.

― Врёшь,― произнёс кто-то тихим, приглушённым голосом.

Я обернулся взглянуть.

Я стоял посреди своей комнаты размером в шесть татами. И я сидел в углу, поджав ноги, обхватив их руками и сливаясь с тенью.

Стояла ночь, и невозможно было ничего разглядеть, услышать или сделать. Хоть сейчас было лето, в этой лишённой мебели и прочих вещей комнате царил холод. Закрытое помещение наполнял мрачный и пугающий мороз. Я поднял голову, дрожа.

Я сказал:

― Я одинок.

― Я не одинок.

― Врёшь.

― Не вру.

― Я так одинок.

― Да, я одинок!

Один «я» дрожал, трясся и клац-клац-клацал зубами. Другой «я», стоявший в центре комнаты, наблюдал за мной. Мне казалось, я свихнулся. Но я не свихнулся.

Только две вещи я понимал: я был один, и мне было ужасно одиноко. Я не хотел, чтобы так всё оставалось. Я не хотел быть одиноким.

― Однако,― воскликнул я,― в этом и дело!

― Быть одиноким естественно!― кричал я дальше,― Разумеется, я ненавижу одиночество! Поэтому я и спрятался от всего мира, поэтому и заточил себя наедине. В долгосрочной перспективе это наилучшее решение. Понимаешь, да? Эй! Понимаешь меня, да?

Ответа не было.

― Не понимаешь? Слушай меня внимательно. Если постараешься, поймёшь. Это несложно понять. Попросту говоря... попросту говоря, я избегаю контактов, поскольку мне одиноко. Поскольку я не хочу сталкиваться с ещё большим одиночеством, я прячусь от других. Эй, слышишь меня? Вот тебе решение проблем!



Никто не ответил.

― Я самый жадный человек на свете. Половинчатое счастье меня не устраивает. Мне не нужно частичное тепло. Я хочу такого счастья, которое длилось бы вечно. Но это невозможно! Не знаю уж, почему, но в нашем мире счастью обязательно что-нибудь помешает. Хорошие вещи быстро ломаются. Двадцать два года живу, и хотя бы эту истину усвоил. О чём бы речь ни шла, что угодно― всё испортится. Так что лучше с самого начала ничего не ждать.

«Именно! Тебе тоже стоило бы это понять, Мисаки. Если поймёшь, бросишь выдумывать свои бестолковые планы. Перестанешь искать помощи у людей вроде меня».

Она была ужасно глупой. Впасть в такое глубочайшее отчаяние. Мне было страшно представить, какое одиночество заставило её искать помощи у ничтожества вроде меня. Я проклинал несчастья, свалившиеся на её голову. Я проклинал тот несправедливый факт, что дети не выбирают себе родителей. Мне хотелось, чтобы такая светлая девушка, как она, жила здоровой, счастливой жизнью.

«Пожалуйста, будь счастлива, хоть где-нибудь, хоть как-нибудь. Со мной всё в порядке. Я справлюсь сам. Мне лучше быть одному. Я живу один и один умру».

И всё-таки я не оставлял надежд. Не оставлял...

«Смотрите, вот он – светлый, сияющий, нежный».

Это мой родной город, один из тех, что вызывают горьковато-сладкие ностальгические слёзы. Осенние равнины, растянутые в бесконечность. Воспоминания далёких дней. Вечные мимолётные взгляды смешливых маленьких девчушек. Спокойствие сбитого машиной чёрного кота. Мне больше не было больно и тяжко. Теперь я в порядке.

― Верно. Теперь, да,― сказала маленькая девочка.

На меня смотрела анимешная кукла в натуральную величину, которую Ямазаки оставил в подарок. Она была ангелом. Она взяла меня за руку и повела за собой.

Мы перенеслись на другую планету, далеко отсюда. Там было очень красиво: белые облака плыли по синему небу, холодный ветер дул в протянувшемся до горизонта весеннем поле. Мы стояли посреди поля; девочка выбрала прелестный белый цветок, сорвала его и протянула мне. Своими тонкими пальчиками она сжала и выдернула один лепесток:

― Жизнь.

Затем выдернула ещё один:

― Смерть.

Она гадала на цветке.

― Жизнь ... Смерть ... Жизнь ... Смерть ... Жизнь ... Смерть ... Жизнь ... Смерть.

Последний лепесток, кружась, упал на землю.

Девочка тихо улыбалась.

 

Глава 10: Прыжок

Часть первая

Лето кончилось. Я исчерпал все свои средства к существованию. Денег на еду у меня не осталось, так что я решил попытаться впасть в спячку, чтобы сберечь энергию. Бодрствовал бы по пять часов, а потом спал по пятнадцать. Я попробовал жить по такому расписанию.

Первые три дня голодание не доставляло мне особых проблем. В худшем случае, у меня слегка побаливал живот. Но к концу четвертого дня я уже не мог думать ни о чем, кроме еды. Я хочу поесть рамена. Я хочу карри с рисом. Против моей воли, тело моё настойчиво требовало калорий. И с этим требованием невозможно было бороться.

В конце концов, на пятый день голодания, я вышел из квартиры. Потратив свои последние несколько сотен йен на покупку булочки и еще одного журнала с объявлениями о работе, я решил сейчас же начать заниматься физическим трудом.

Физический труд в дневное время… Я справлялся с работой на удивление легко, занимаясь доставкой продуктов, помогая с переездами и тому подобное. Иногда я ошибался, за что получал оплеухи от начальства, но все равно работа была для меня живительной. Чем жестче я обращался со своим телом, тем более и более светлой становилась моя голова. Впервые за несколько лет я мог заснуть и проснуться отдохнувшим.

Долг по своей кредитной карте я отрабатывал в течение месяца, трудясь круглые сутки. Зарегистрировавшись в агентстве по поиску временной занятости, я всегда мог найти себе работу. Как только я поднакопил достаточно денег, я сразу же сократил объём выполняемой работы. Я решил работать около половины месяца, а вторую половину отсиживаться дома. Пока я мог зарабатывать около сотни тысяч йен в месяц, я мог вести достаточно приятную жизнь.

Если это было возможно, я старался работать в ночное время. Лучшей была ночная работа регулировщиком. Чтобы стать им, требовалось зарегистрироваться и пройти четырехдневный курс обучения; но после его прохождения не было работы легче.

Посреди ночи я махал светящимся красным указателем туда-сюда, в строящихся районах далеко от человеческого жилья. Единственными звуками, которые я мог слышать на протяжении всей ночи, было эхо от работы строительного оборудования. В те ночи, когда я работал регулировщиком, я был один. Иногда мимо проезжала машина, но всё что от меня при этом требовалось, было правильно махнуть указателем и сказать «осторожно, притормозите».

Так как мне практически не нужно было разговаривать с окружающими во время работы, я чувствовал себя так же, как и во время затворничества в своей квартире. Я просто полагался на выработанные рефлексы, чтобы махать указателем туда-сюда, туда-сюда. Ночной ветер был слегка морозным, но мне ведь платили по десять тысяч йен за отработанную ночь, включая транспортные расходы.

Я работал, затем запирался дома, снова зарабатывал на жизнь и снова запирался. Так я и жил, и с какой-то пугающей скоростью пролетало время. Пока я продолжал работать, наступила зима.

Это была зима пятого года моей хикикоморской жизни. Этот год был особенно холодным – возможно, потому что я давно продал свой котацу в секонд-хэнд. Даже с ног до головы завернувшись в одеяло, я всё равно дрожал от холода. Поэтому я решил попробовать использовать ноутбук, который отдал мне Ямазаки перед отъездом, в качестве грелки.

— Это древний ноутбук, с процессором Pentium 66 МГц. Не хочу его тащить с собой, так что я собирался его выбросить. Но лучше я отдам его тебе, Сато,— сказал он.

И с этими словами он уехал.

Я положил ноутбук себе на живот и включил. Громкое жужжание возвестило, что он заработал, и на экране появились анимешные обои. Так как ноутбук был очень старой модели, он просто чудовищно нагревался. Скоро я согрелся и начал засыпать.

И тут я заметил на экране знакомую иконку.

Это, похоже, был исполняемый файл для эроге, которую делал Ямазаки. Наведя курсор на него, я открыл файл. Жесткий диск загудел. После долгой загрузки началась игра.

Я играл в нее несколько часов. А потом я понял… Понял, что это была ужасная, ужаснейшая игра.

Её жанром была RPG, но это была жуткая дешевка, в сотую часть от первого Dragon Quest’а50. Это была уже вовсе не эроге, а сценарий был крайне нелепым, по сути, это было что-то вроде «странствия во имя любви и юности, в которое отправляются воины, борющиеся с гигантской злобной организацией». В игре рассказывалась история про обычного молодого человека, который становится воином, чтобы бороться со злом и защитить героиню. Этот полный надежд сценарий иногда просто забывал про игрока, бессмысленно продолжаясь, продолжаясь и продолжаясь.

Я был потрясен.

Да ну, какой придурок мог написать такой тупой сценарий?

Это был я. Я и был тем самым человеком, кто написал оригинальный сюжет для истории.

Мне стало грустно. Это была горько-сладкая грусть, потому что я окончательно понял сценарий этой игры: борцы сражаются со злом.

Мы явно жаждали этого; мы хотели бороться со злобной организацией; мы хотели бороться со злодеями. Если бы разгорелась война, мы бы сразу присоединились к JSDF51 и стали бы солдатами-камикадзе. Определенно, это была достойная цель в жизни, да и погибнуть таким образом было заманчиво. Если бы в мире были злодеи, мы бы, определенно, сразились с ними. Сжав кулаки, мы бы сражались. В этом нельзя было усомниться.

Но никаких злодеев не было. В жизни возникали разные трудности, и никаких явных виновников этого не находилось. Это было мучительно.

Наши личные желания стали основой для игры. И по мере её прохождения я осознал, что история на самом-то деле была прекрасная. Она была проста и красива. Фактически прямо сейчас главный герой, сражаясь с очень сильным врагом, клялся защитить героиню.

— Я спасу тебя! — не задумываясь о собственной безопасности, он готов был противостоять исполинскому противнику, и начиналась финальная битва. Я приближался к концу игры.

Для битв были предназначены три команды: «атака», «защита», «спец. атака». Сколько бы я ни атаковал последнего босса, я не мог причинить ему никакого вреда. Естественно, от постоянной защиты тоже не было толка. В конце концов, у меня не осталось другого выхода кроме спец.атаки — последнего смертельного удара. Используя собственную жизненную энергию, я жертвовал собой, чтобы нанести критический урон противнику. Другого способа победить главного босса не было. Так что главный герой игры, сжимая в руке «Бомбу Революционера», собирался применить спец атаку.

Однако, в самое, самое последнее мгновение — в ту самую секунду, когда герой применял спец атаку против главного босса — игра внезапно застыла! Окно с игрой закрылось, и запустился текстовый редактор. Ямазаки, видимо, оставил послание, больше похожее на извинения.

«Действительно ведь не существует иного способа победить огромную злую организацию, кроме как использовать спец-атаку. У вас нет другой возможности победить, не выбрав для себя путь смерти, потому что весь наш мир и есть та самая злая организация. Потому что в ту секунду, когда вы выбираете смерть, мир превращается в ничто, и зло исчезает вместе с ним. И тогда на вас снисходит покой. Но несмотря на это, никакой бомбой я себя так и не подорвал. Это был мой выбор. Нет, не потому что я просто не хотел мучиться, рисуя графику для концовки, и не потому что я и без этого устал делать эту отвратительную игру. Ничего подобного…»

Сначала я попытался разбить компьютер. Но потом передумал. Я видел, как отчаянно трудился Ямазаки над этой игрой, и получившаяся в итоге халтура очень сильно меня задела.

Чем он занимается в эту минуту? Меня внезапно начал беспокоить этот вопрос, но я решил выбросить его из головы. Я не слышал от Ямазаки никаких вестей с самого отъезда и не собирался сам с ним связываться.

Та дурацкая часть моей жизни давно закончилась.

***

Снова пришло Рождество. Город сверкал огнями.

Указатель, который я сжимал в руке, тоже светился в темноте. Этой ночью я работал регулировщиком на автостоянке возле недавно открывшегося около станции универмага. Так как въезды были оборудованы автоматическими устройствами для выдачи билетов, мне было совершенно нечего делать. Когда на стоянке было тесно, я оказывал помощь; но каждый раз всё заканчивалось тем, что я размахивал указателем туда-сюда.

Аварий не было, ничего не происходило, и канун Рождества проходил спокойно.

Примерно за час до закрытия магазина подъехала машина. Сама по себе машина была совсем обыкновенной, какой-то японской марки, которую можно встретить где угодно. Но из-за того что свет в салоне машины был включен, я узнал девушку, сидевшую на пассажирском сидении. Я ясно её разглядел.

Пораженный, я попытался как можно сильнее натянуть свою каску на глаза. Машина проехала мимо, значит, меня не узнали. Но я почувствовал, что моя школьная подруга, сидевшая на пассажирском сидении, на секунду посмотрела в мою сторону.

Скорее всего, мне просто показалось.

Моя смена закончилась, я переоделся и положил указатель к себе в рюкзак. Покачиваясь в одном из последних ночных поездов, я ехал домой. По пути я зашёл в круглосуточный магазин, чтобы купить чего-нибудь выпить.

Я решил приобщиться к рождественскому веселью. Поднимаясь по крутой дороге, ведущей домой, я выпил бутылку пива. Я уже давненько не выпивал, так что захмелел я быстро. Пошатываясь, я медленно поплёлся по длинной пологой тропе. Где-то вдалеке сирена скорой помощи пронзила ночную тишину. Я допил вторую бутылку пива.

Счастливого Рождества.

Когда я шел по парку, я уже едва держался на ногах. Идя осторожно, я пытался держаться ровно, хотя понимал, что это было ни к чему. Я ускорил шаг и начал вилять от столба к столбу. Я споткнулся о камень и чуть не упал. Я шатался и уже собирался упасть посреди дороги, когда прямо передо мной пронеслась машина скорой помощи.

Меня едва не сбили!

Я подумал, что, наверное, нужно было выразить своё недовольство громким пьяным воплем:

— Ах ты …

Я остановился на полуслове.

Машина скорой помощи остановилась перед домом Мисаки. Её дядя выбежал из парадной двери. Он кричал что-то одному из санитаров, которые бежали в дом с носилками. Немногим позже они вынесли безвольно лежащую на носилках Мисаки.

На моих глазах она, её тётя и дядя унеслись на машине скорой помощи с головокружительной быстротой.

 

Часть вторая

Приближался Новый год. В один прекрасный день я отправился в больницу на окраине. Туда положили Мисаки.

Этим ранним утром, я зашёл в манга-кафе около станции и получил нужную информацию от её обессилевшего дяди.

— Всё же, мне очень жаль, — её дядя беспричинно извинялся передо мной. — Мы думали, ей стало лучше. Она была очень спокойной с тех пор, как бросила школу, а в последнее время вообще казалась счастливой. Хотелось бы знать, было ли это связано с тем, что она задумала. Кстати, откуда вы знаете Мисаки?

— Мы как бы знакомы, — ответил я. Я вышел из манга-кафе и направился прямо в больницу, но…

Я бродил по внутреннему дворику около двух часов. Среди посетителей и пациентов, выходящих на прогулку, я ходил взад и вперёд от главных ворот до переднего входа.

Мисаки лежала в персональной палате на четвёртом этаже в открытое психиатрическое отделение. Неудивительно, ведь она наглоталась снотворного. Это была почти смертельная доза; стоило медикам немного задержаться и могло бы быть слишком поздно.

Не было точно известно, откуда Мисаки достала таблетки, но их мог дать участковый психотерапевт. Однако, чтобы собрать достаточное количество таблеток для удачной попытки суицида, она должна была ходить туда какое-то время. Значит, она сделала это намеренно. Мисаки давно запланировала свою смерть.

И что же я буду делать, когда без всякого предупреждения завалюсь к ней в палату? У меня не выйдет ничего хорошего.

Должен ли я сказать что-то вроде: «Не умирай!»…?

Должен ли прокричать что-то вроде: «У тебя еще все впереди!»…?

Мисаки написала уже множество похожих клише в своем Секретном Дневнике. Но они мало помогли ей, поэтому она решила накачать себя снотворным.

Короче говоря, я ничего не мог сделать для неё. Мне было бы лучше не показываться вовсе. Она, скорее всего, почувствовала бы себя ещё более опустошённой, приняв посетителем жалкого хикикомори.

Подумав о таком развитии ситуации, я решил пойти домой; но когда я поравнялся с больничными воротами, ноги сами остановились. Ещё раз, я обернулся к переднему входу и повторил весь цикл заново.

Мои мысли ходили по кругу. Если бы это продолжилось, я бы уходил и возвращался до ночи. Я не мог прийти к какому-либо решению.

Наконец, набравшись храбрости, я вломился в больницу прежде, чем мог снова передумать. Я взял значок посетителя в регистратуре, приколол его на грудь, и поднялся на четвёртый этаж.

Весь этаж был отведён под отделение открытой психиатрии. На первый взгляд, он ничем не отличался от обычной больницы. Я думал, что психиатрическое отделение должно быть наполнено смирительными рубашками, электрошоковым оборудованием, и лабораториями для проведения лоботомии. Однако, открытое отделение было чистым, светлым и казалось самой обычной частью больницы.

Или я так думал. Когда я заметил пожилую женщину, на вид около шестидесяти, наверняка пациента, садящуюся на корточки в углу коридора, я скорее зашагал к 401 палате.

«Мисаки Накахара», гласила табличка на двери самой дальней по коридору палаты.

Совершенно точно. Это была та самая палата.

Я тихонько постучал.

Ответа не последовало.

Я постучал ещё раз, немного сильнее; опять нет ответа. Похоже, мой стук немного приоткрыл дверь, хотя она могла быть приоткрыта с самого начала.

— Мисаки? — я заглянул в палату.

Её там не было.

«Ну, если её здесь нет, мне тут тоже нечего делать. Я пойду домой!»

Я решил оставить корзину с фруктами, которую купил в больничном магазине подарков. И тут я заметил кем-то оставленное расписание поездов на прикроватной полочке. Местами в расписании встречались комментарии, написанные красной шариковой ручкой. Отложив расписание в сторону, я поставил корзину с фруктами.

Тут на пол упал клочок бумаги. Я поднял его и прочитал: «Микка Тороро был вкусным. Прощайте все».

Сунув эту бумажку и расписание в карман куртки, я выбежал из больницы и поспешил к железнодорожной станции.

Солнце начинало садиться.

***

Они должны были положить её в закрытую палату с решётками на окнах, а не оставлять их открытыми, давая возможность спокойно сбежать. Они должны были надеть на неё смирительную рубашку и накачать лекарствами, чтобы сделать счастливой. Но они этого не сделали, поэтому Мисаки сбежала из больницы. Она возвращалась в родной город. Похоже, она отправилась туда умирать.

Я вспомнил наш давний разговор:

— Цубурая, этот бегун, прямо перед смертью отправился домой в деревню. Там, вместе с матерью и отцом, он ел тёртый батат.

— Хм.

— Наверное, всё-таки, каждому хочется вернуться в родной городок перед смертью.

Возможно, так и было. Должно быть, Мисаки тоже захотела отправиться в свой родной город. Возможно, она задумала сброситься в море с высокого отвесного мыса, на котором, по её словам, она часто играла. И всё же, так просто у неё это не выйдет. Теперь, когда я нашёл её секретную тетрадь и расписание поездов, удача её кончилась.

Судя по заметкам, оставленным Мисаки в расписании, она села на поезд около часа назад. Если я собрался догонять её, мне необходимо сделать это вовремя. Я знаю, куда она направилась и, кроме того, у меня есть деньги. Если часть пути я проеду на такси, то прибуду туда даже раньше Мисаки. Мне не о чем беспокоиться.

Сидя в ночном поезде, я открыл карту, купленную в магазине по пути. Я искал мыс — тот самый, о котором рассказывала Мисаки, на котором она часто играла в детстве. «Вот он.» На карте был только один мыс рядом с её родным городом, это точно он.

Должно быть, Мисаки села на поезд, отправившийся прямо перед моим. Смешавшись с толпой едущих домой на Новый Год людей, она, вероятно, направляется в родной город, к так популярному среди самоубийц мысу. Но она не знает, что я следую за ней.

Я не позволю ей уйти. Я точно догоню её. По крайней мере, об этом я не волновался. Проблема была в другом.

Что я скажу Мисаки, когда найду её?

Хотя бы немного, но я понимал её страдания. Лишь самую верхушку её боли; но этого уже было достаточно, чтобы вообразить её степень. Наверное, она чувствовала себя загнанной в угол, считала, что иного выхода нет. И её боль никогда, никогда не исчезнет, за всю её жизнь.

Конечно, это было естественно. В некотором смысле, её боль была общей для всего человечества. Это были вполне заурядные страдания. У всех бывают подобные ощущения. И у меня тоже.

«Даже если я останусь жить, это ничего не изменит. Всё это – лишь боль».

Зная это, смогу ли я удержать её от прыжка? Имею ли я право останавливать её? Как член общества, я, наверное, должен сказать что-то подходящее, вроде: «Даже так, продолжай жить!» или «Перестань ныть!».

Я понимал всё это.

Я понимал это, но…

***

Пока я размышлял над всем этим, поезд прибыл к месту назначения.

Сойдя со станции, я увидел заброшенный городок. Было уже заполночь; но даже в такое время вокруг станции стояла мёртвая тишина. Никаких признаков жизни на улицах.

Кроме того, было очень холодно, и шёл снег. Поскольку город располагался возле Японского моря, там частенько бушевали снежные бури. Я быстро застегнул воротник своей куртки и направился к единственному такси, которое заметил. Водитель удивился позднему клиенту. Пожилой мужчина, похоже, спал в своём кресле. Он поспешно протёр глаза.

Забравшись в тёплую машину, я показал на карте пункт моего назначения. Водитель посмотрел на меня с недоверием, на лице его был вопрос: «Ты серьёзно?»

Я кивнул, и машина тронулась, лязгая цепями на шинах.

— Зачем вам ехать в подобное место такой поздней ночью?

— Осматривать достопримечательности. Пожалуйста, быстрее.

Спустя полчаса, такси выехало на холмистую дорогу, ведущую вдоль берега океана. Она шла вверх по крутому холму. Справа бушевало тёмное море. Когда мы заехали на холм, такси остановилось.

— Это место действительно стало довольно популярным среди туристов, но здесь ничего нет.

Водитель как будто оправдывался.

Я оплатил поездку и вышел из такси.

— Ты же не собираешься… Нет, строительство уже завершено, всё будет в порядке.

Сказав это, таксист выехал на дорогу.

Я огляделся по сторонам и действительно ничего не увидел. Вернее, было так темно, что я вообще едва мог видеть.

Так как океан был справа от меня, я решил, что найду мыс в той стороне, однако, лишь редкие фонари освещали мне путь. Я чувствовал себя крайне беспомощным. На тот момент, я пересекал дорогу и шёл по заснеженной тропе, перелезая через заграждения.

Мисаки должна была быть на другом конце этой тропы. Шагая по забирающемуся ко мне в ботинки снегу, стараясь не поскользнуться и не упасть, я продолжал пробираться по тропе через густой кустарник. С каждым шагом, окружающая меня тьма становилась всё глубже.

Вскоре, свет фонарей уже не доходил до меня, и я едва ли мог что-то видеть. Вдруг, кустарник заметно поредел. Тропа закончилась, и перед моими глазами предстали темнейшего цвета небо и Японское море. Всё верно. Я достиг края мыса. Было слишком темно, чтобы точно разглядеть, но скала оканчивалась примерно в тридцати шагах от меня. Наконец-то я дошёл. Я добрался до пункта назначения!

А что насчёт Мисаки?

Я огляделся вокруг, но мало чего увидел. Большая полная луна плыла по ночному небу, но мои глаза ещё не привыкли к темноте, поэтому я не мог различить ничего, кроме смутных контуров. Не было заметно признаков чьего-либо присутствия. Это всё, что я мог сказать.

Что это могло означать? Я приехал первым? Или Мисаки остановилась где-то по пути? Или может…

Моё сердце сильно заколотилось, кровь застыла в жилах.

Нет, нет, этого не могло случиться. Она никак не могла спрыгнуть до моего прибытия, так? Она будет здесь вскоре. Вскоре Мисаки придёт по этой тропе.

Я отошёл и сел на скамейку, что была повёрнута к океану. Повернувшись лицом к маленькой тропке, я ждал Мисаки.

Прошёл час. Мисаки не пришла. Мне начинало казаться, что она не придёт совсем. Я закрыл лицо руками. Сам того не осознавая, я начал говорить сам с собой:

— Почему?

— Что «почему»?

— Неужели я опоздал?

— Нет, не опоздал.

— Но Мисаки…

— Всего пять минут разницы. Тебе бы детективом быть.

Я медленно повернул голову вправо. Там стояла Мисаки. Она была в чёрном, сливающемся с окружающей темнотой пальто.

Присев на край скамейки, Мисаки объяснила:

— Наконец-то ты что-то сказал. Я не знала, что делать, ведь ты так долго молчал.

Часть третья

Во мне вскипал неистовый гнев. Я чувствовал, что меня выставляют дураком. Заставив себя подавить эти эмоции, я сказал с такой мягкостью в голосе, на которую был способен:

— Ну что ж, пойдём домой! Здесь холодно!

— Я не хочу.

Как это, ты не хочешь?! Ты, ах чёрт, хватит делать из меня дурака. Я почти начал ругать её в полную силу, но как-то смог сдержать этот порыв.

Я попытался вспомнить прочитанную давным-давно книгу: «Психология самоповреждения». В ней была теория, «Пытающиеся совершить самоубийство, в действительности, хотят, чтобы кто-то спас их. Они хотят, чтобы их выслушали, поэтому попробуйте делать это в дружелюбной манере, настолько мягко, насколько возможно, не перебивая какими-либо неприятными комментариями».

Кажется, это и есть основные пункты.

Поправляя воротник, я повернулся к Мисаки. Это в доказательство моего дружелюбного отношения. Потом, я сказал:

— Не умирай. Жизнь продолжается!

Мисаки улыбнулась. Это была ироничная улыбка.

Мне хотелось рассказать ей, сколько я натерпелся, чтобы добраться сюда; конечно, я сдержался.

— Почему ты вдруг попыталась покончить с собой? — мягким голосом спросил я.

— Это не по твоей вине, Сато.

— Я знаю. Итак…

— Я устала от жизни.

— Опиши более подробно.

— Меня тошнит от всего. Нет никакого смысла жить дальше.

Она бормотала эти абстракции с той же улыбкой на лице. Она делает из меня дурака, после всего случившегося?

— Да, верно. Не думаю, что смогу и дальше принимать твою помощь, Сато. В конце концов, ты всего лишь хикикомори.

Злость охватила меня.

— Вперёд, умирай!

— Я умру.

— Нет! Это была шутка. Не умирай. Если ты умрёшь, то отправишься в ад.

— Да не волнуйся ты так. Прежде всего, если подумать, я уже мертва, ведь я приняла все скопленные за год таблетки. Если бы дядя меня не нашёл, у меня бы вышло. Не важно, что ты сделаешь, Сато, я полна решимости принять смерть.

Здесь, посреди зимы, на мысу, в чернильной темноте, мы продолжали обсуждать — жить или умереть. Этот разговор был бесконечно далёк от нормального, будничного мира.

Было уже за полночь, от леденящего холода у Мисаки стучали зубы.

— В любом случае, я собираюсь умереть, — она продолжала упорствовать. — Вперёд, если хочешь, можешь попробовать остановить меня. Даже при том, что это невозможно.

Очевидно, традиционно сохраняемые нашим обществом суждения о самоубийствах нельзя было больше называть достойными. Нисколько не стыдясь, она оправдывала смерть.

— Если ты заявляешь подобное, Мисаки, тогда у тебя, на самом деле, нет желания умирать, верно? — возразил я.

В ответ Мисаки достала из кармана своего пальто что-то металлическое.

— У меня нож, — из рукоятки её канцелярского ножа выдвинулось лезвие, — сейчас я порежу им свои вены!

— Это опасно! — я попытался схватить Мисаки за руку.

— Не подходи ко мне! — уворачиваясь, она поспешно вскочила со скамейки. — Я не знаю, что делать. Уверена, я сошла с ума. Если ты приблизишься, я могу даже порезать тебя!

Выкрикнув это, Мисаки вытянула правую руку с зажатым в ней ножом, убрав левую за спину. Было похоже, что она пытается встать в какую-то фехтовальную стойку.

— Что ты делаешь?

— Я обучилась этому по книге «Искусство убивать», которую прочла в библиотеке. Использую стиль ножевого боя сицилийской мафии.

В нескольких шагах от меня Мисаки взмахнула ножом, угрожая.

— Разве ты не чувствуешь отвращение? Отвращение от того, что человек, ради спасения которого ты проделал весь этот путь, оказался сумасшедшим? Но с этим, Сато, я ничего не могу поделать. Уверена, ты думал о чем-то таком, верно? Вроде как хочешь показать насколько ты крут, спасая какую-то сумасшедшую девчонку на грани суицида. Ты об этом думал, да? Но это невозможно. Невозможно!

Луна за её спиной не давала разглядеть лицо, поэтому я не мог сказать, какое выражение у неё было. Хоть это походило на фарс, на самом деле, это было не так. Никакого фарса. Я серьёзно спросил её:

— Если я скажу, что безумно люблю тебя, что ты будешь делать?

— Ничего. Я всё решила. Я имею в виду, ты же просто хикикомори, Сато. И ты похож на того, кто может быстро поменять своё мнение. И вообще, на самом деле я тебе и не нравлюсь вовсе, верно? Если кто-то не будет моим с головы до пят, для меня будет лучше умереть. Не каждый сможет исполнить мои желания. Я всегда это знала. Именно поэтому, так или иначе, мне нужно просто умереть.

— Ты мне нравишься! Я люблю тебя! Прошу, не умирай!

— Ха, ха, ха. Ты такой забавный, Сато. Но это бесполезно. Я собираюсь умереть!

Наш разговор был словно взят из сёдзё-манги.

Однако, я знал, что слова вроде «любовь» и «ненависть» не так уж и важны. Похоже, что проблема лежит гораздо глубже. Я подумал, что должен постараться объяснить это ей. Я как-то должен выразить это словами. Но слово не воробей. В тот момент, когда я их произнесу, они потеряют всякий смысл.

Я просто не понимаю. Что мне делать? Чего я хочу?

О чём я думал тогда…? Мне всё равно, умрёт ли она. Вот о чём.

В конце концов, это ничего не меняет. Разница только в том, придёт смерть раньше или позже. Даже если я буду жить дальше, то получу только ещё больше страданий и невзгод. В этом нет смысла. В жизни нет смысла. Будет лучше умереть. Это логическое заключение, которое никто не смог бы опровергнуть.

По крайней мере, его не мог опровергнуть я. К тому же, я подходил на роль спасителя самоубийц менее кого-либо.(меньше всех на свете)

— Это неправильно, — я продолжал молоть этот вздор. — Не говори, что ты собираешься умереть.

Слова звучали фальшиво.

Решив положиться на силу, я сделал шаг в сторону всё ещё размахивающей ножом Мисаки. Она отступила. Не обращая внимания на её дикие движения, я сделал выпад вперёд с вытянутой рукой. За момент до того, как я коснулся Мисаки, лезвие впилось мне в ладонь. Секундой позже потекла кровь. Снег впитал её.

Было больно, но боль была чудесна.

Мисаки заворожено смотрела на окровавленный нож. Я улыбнулся ей.

Похоже, что она тоже была готова улыбнуться.

Дул ветер, снежинки кружили вокруг нас.

***

Наконец, я понял. Я знал, что мне нужно делать: я не должен дать этой девушке умереть. Я спасу её.

Как? Найдутся ли силы у такого хикикомори, как я, на помощь другим людям? Разве такое возможно? Разве не должен я знать своё место? Ну?

Всё же, где-то должно было быть чудесное решение. Я верил в это. Должен быть способ всё наладить. Должен быть способ исполнить желания Мисаки и мои собственные мечты. Конечно, я уже знал ответ.

Я уничтожил бы её боль и сделал бы реальной для неё жизнь, где она счастлива и смеётся. Я дал бы ей энергии дожить до завтра и сил жить дальше. Способ — каким-то образом, я уже знал его.

Однажды она сказала мне:

«Если бы существовал такой ужасный Бог, мы могли бы жить без всяких забот. Если бы можно было всю ответственность за наши страдания свалить на Бога, у нас прибавилось бы спокойствия духа, не так ли?

Если бы я могла поверить в Бога, я бы могла стать счастливой. Ну и что, что он плохой, я всё равно могла бы стать счастливой. Беда в том, что… у меня плохое воображение, так что мне не так-то просто поверить в Бога. Неужели он не может сотворить для меня какое-нибудь зрелищное чудо, вроде тех, что происходят в Библии?»

Ей хотелось верить в Бога, но её Бог был негодяем. Он был главным зачинщиком всего зла. Она говорила, что если поверит в существование кого-то настолько злого, тогда она будет жить дальше. Если прямо перед ней произойдёт чудо, это докажет существование злодея. Она утверждала, что в таком случае сможет жить дальше. Я исполню твоё желание!

Способ был невероятно сложен, ужасен, и, скорее всего, потребует огромных жертв. Это, собственно, было то, чего я так желал. Пожертвовать собой ради спасения героини – это самый благородный поступок, который я могу совершить.

Ах, как я хотел похвастаться перед Ямазаки:

— Я живу, прямо сейчас, в эту секунду, сжигая свою жизнь самым поразительным образом. Я воистину чувствую себя живым, — хотелось с гордостью поднять голову и хвастаться перед ним.

Если смотреть со стороны, это была весьма драматичная ночь. Девушка, размахивающая ножом и я, пытающийся уберечь эту девушку от самоубийства. Это было трогательно. Учитывая это, слова должны так и струиться. В такой ситуации я мог бы сказать нечто яркое, выразительное.

Мисаки трясло. Меня, кажется, тоже. Напуганный, я попытался набраться смелости.

В моей голове промелькнули все двадцать два года моей жизни. Я осознал, что существовал только ради этой минуты, когда мне нужно сделать хоть что ни будь, нет — всё возможное, ради спасения этой девушки. Возможно, это цель всей моей жизни. Если нет, тогда в ней и не было смысла… Не было смысла жить до сих пор, и нет смысла жить дальше. В этот миг я понял всё. Я всё знал, всё было связано.

Я помогу Мисаки, которую сейчас трясёт от ужаса. Отдам свою жизнь, чтобы спасти её. Должно быть, именно этого я желал всё это время. Развилки привели именно к этой концовке52. Всё что осталось, это мой диалог, и сцена придёт в движение. Поэтому я выдержу и дойду до конца. У Мисаки появится причина жить. Это будет хорошая концовка.

Было страшно. Пожалуйста, помогите мне…

И всё-таки, набравшись смелости, я обнял дрожащую девушку:

— Ты не виновата, Мисаки.

Я изо всех сил прижал её к себе и прошептал на ухо:

— Совсем не виновата, Мисаки. Ни капельки.

Худая и хрупкая, она прильнула ко мне, дрожа. Тьма окружала нас двоих.

Этой ночью дул сильный ветер. Медленно падал снег. Атмосфера неподвижности всё усиливалась. Почему мы такие печальные? Почему такие одинокие? Ты знаешь причину? Ох, я понял. Это потому, что мы готовы расстаться, сказать друг другу прощай. Поэтому мы дрожим. Мы всегда одни, всегда одиноки. Так было во все времена, это естественно. У всех так, поэтому, хватит ненавидеть себя. Не презирай себя. Есть другие вещи, которые заслуживают твоей ненависти. Тебе нужно знать об этом.

— Верно, существуют плохие люди. Именно эти люди ранят тебя, Мисаки.

Не нужно печалиться. Совсем не нужно. Зачем огорчаться? Если тебе всё время приходится мириться с болью, одиночеством и страданиями, то это не логично. Даже странно, не так ли? Абсурд. Вот почему за всем этим должен кто-то стоять. Злодей, вынуждающий тебя страдать.

Поэтому…

Поэтому, в этом мире существуют заговоры.

Однако, с девяносто девяти процентной вероятностью, правдоподобные истории о заговорах, которые вы слышите от других людей, являются обычными заблуждениями или даже намеренной ложью. Если вы зайдёте в книжный магазин, вы увидите книги с названиями вроде «Великий еврейский заговор разрушает японскую экономику!» или «Суперзаговор: ЦРУ скрывает секретный договор с инопланетянами!», являющиеся обыкновенными выдумками.

Но всё же…

Всё же…

Крохотный процент людей становятся жертвами настоящего заговора. Существует человек, который стал свидетелем заговора, который действует и сейчас в строжайшей тайне.

Кто же этот человек?

Это я.

Как звать этого врага? Я знал имя. Я знал его долгое время, название злой организации, мучившей нас, ужасного Бога, так искренне желаемого Мисаки. Его имя…

N.H.K.

Верно! Теперь я вспомнил всё: имя моего врага, свою миссию, причину своего существования, причину, по которой я жил до сих пор, и причину, по которой я каждый свой день проводил пресно и пусто. Да, вся моя жизнь была только ради твоего спасения. Должно быть, это так. Это всё правда, так что слушай меня!

Всё ещё обнимая Мисаки, чтобы она не смогла вырваться, я объяснил вкратце:

— Слушай, Мисаки. В нашем мире существует злая организация. Она называется N.H.K. N.H.K — гигантская структура, охватывающая весь мир. Это злое секретное общество, причинившее нам столько боли. Это всё из-за N.H.K. Поэтому, если рядом с тобой случается нечто плохое, это происки N.H.K. Всё по вине N.H.K.!

— Вообще, само название N.H.K. — условность. Настоящее имя ничего не значит. Если тебе не нравится «N.H.K.», можешь назвать по-своему. Хочешь, назови хоть сатаной. Или злым Богом. Всё это одно и то же.

— Правда. Имена совсем ничего не значат. Это просто набор звуков. Условный враг, мучающий тебя: вот настоящая суть N.H.K. Например, возьмём эту старшеклассницу из литературного клуба. Для неё это может расшифровываться, как «Nihon Hiyowa Kyokai»53 , потому как её собственная слабость постоянно одолевала её. Она слаба как духом, так и рассудком.

Прошу, хватит пытаться резать себе вены. Прошу, будь счастлива.

Я продолжал:

— В твоём случае, Мисаки, N.H.K. означает «Nihon Hikan Kyokai»54. Потому что из-за неудач, преследовавших тебя с рождения, ты всё видишь в чёрном цвете. Прошу, простите меня за то, что живу. Не презирайте меня. Тебя всегда одолевали такие пораженческие мысли.

Так, теперь моя N.H.K. …

— На самом деле, именно N.H.K. сделала из меня хикикомори, так же, как заставила тебя страдать, Мисаки. Вот истина. Я познал её путём специальных техник. Я боролся с ними. Боролся долгое время, но теперь это бесполезно. Они наконец настигли свою жертву, меня, и скоро убьют. Но ты, Мисаки, будешь в порядке. Ты должна продолжать жить полной жизнью.

Выслушивая этот бред, Мисаки выглядела всё более напуганной.

Я отпустил её и сделал шаг назад. Сейчас я покажу ей чудо, великое чудо, в доказательство существования N.H.K. Явлю свою истинную сущность — сущность борца, воюющего с N.H.K. Я одержу победу ради неё.

Если это сделать, Мисаки, возможно, поверит во всё это. Она продолжит жить и улыбаться. И, возможно, даже прекратит ненавидеть себя и излечится от пессимизма.

Вот ответ. Я дам ей вечную любовь. Ты боялась. Боялась, что тебя станут ненавидеть. Боялась, что чувства других могут перемениться по отношению к тебе. Но с тобой всё будет отлично. Мои чувства не изменятся. Я люблю тебя, и это чувство не изменится никогда.

И причина этому…?

— Ох! Я не могу больше! Это психическая атака N.H.K.! — кричал я, катаясь по снегу.

— Я похож на сумасшедшего? Если да, это тоже из-за N.H.K. Меня скоро убьют! Убьёт N.H.K.! Но я успею нанести им ответный удар! Просто смотри! — я поднялся и побежал к обрыву.

Поначалу, медленно.

— Прощай, Мисаки! Я не управляю своими ногами. N.H.K. сейчас расправится со мной. Но в момент свой смерти я хочу нанести свой удар. Я уничтожу их!

Я разгонялся всё быстрее.

— Правильно! Для победы над N.H.K. я должен пожертвовать своей собственной жизнью, использовав свою спец-атаку. Поэтому я должен уйти, но я защищу тебя!

Теперь я бежал со всех ног.

Я должен со всех сил вбежать в ночное небо. Обрыв был уже близок. Ах, я прыгну. Я нырну. Использую спец-атаку.

Из-за моей невероятно идиотской кончины Мисаки будет вынуждена поверить в существование злой организации. Но в моей спец-атаке она может увидеть её конец. Возможно, это и принесёт ей счастье.

И, несмотря ни на что, Мисаки не нужно будет чувствовать себя виноватой.

Это всё, чего я хотел. Я всё равно собирался умереть.

***

Я исполню цель своей жизни и спасу Мисаки. Идеальный способ разом убить двух зайцев. Именно я был тем, кто планировал умереть. Я всегда, всегда планировал умереть.

Ведь я даже пытался насмерть заморить себя голодом. Как оказалось, это невозможно. Такие слабовольные люди, как я, не могут вынести голодовки: моим пределом были четыре дня. После этого я вынужден был зарабатывать на жизнь. Это был первый и последний раз, когда мне пришлось трудиться. Я всегда искал способ умереть.

Ведь я гораздо безумнее тебя. Всё указывает на то, что эмоционально я ненормален. Если бы был нормален, то не смог бы сделать что-то вроде этого, так? Мисаки, даже если ты смотришь на меня свысока, прими мою любовь, или что бы это ни было. Скоро я умру, но ты, Мисаки, должна жить дальше. Я одержу победу над N.H.K. и разделаюсь со злобной организацией. Прошу, поверь в это. Если поверишь, сможешь остаться в живых. Мисаки, ты можешь продолжить жить.

Посмотри на мою спец-атаку и запомни её навеки. Взгляни, ты видишь это? Видишь Бомбу Революцинера, ярко сияющую в моей правой руке? Это та самая бомба, которой Ямазаки так и не решился воспользоваться, легендарная бомба, истребляющая злодеев. Её мощности мало, слишком мало, чтобы подорвать N.H.K. Но этого более чем достаточно, чтобы разорвать такое крошечное, жалкое и бесполезное существо как я. Ведь если я умру, моя N.H.K. умрёт вместе со мной. Потому, что N.H.K. это Бог, а Бог во всём. С моей смертью мой мир исчезнет, а с ним и N.H.K. Вот поэтому я должен сейчас же использовать мою спец атаку знаменитой Бомбой Революционера.

Я собирался умереть. Я собирался нырнуть со скалы вниз. Позади меня Мисаки кричала что-то, но звук её голоса уже не мог достичь меня. Никто теперь меня не остановит.

Восхитительно! Я летел как ветер. Ах, как мне хорошо. Изо всех сил бежав по скале, во тьме, я чувствовал воодушевление.

Ещё я был напуган. Я не хотел умирать.

Для меня нет причин жить. Я не хотел жить.

Вскоре я умру. Всего несколько метров отделяют меня от обрыва. Пара мгновений, ещё один удар сердца, и я влечу в распахнутое настежь небо.

Ещё несколько секунд, и я, со всех сил махнув руками и насколько можно вытянув ноги, нырну. Впервые я смогу на самом деле вырваться, оставить свою однокомнатную квартирку на шесть татами и лететь всё выше и выше в раскрытое небо. Я прыгну и взлечу.

Ах, ещё немного. Скоро я полечу.

Я прыгну в Японское море, как если бы прыгал в длину. Я прыгну…

Я прыгаю…

Я прыгнул.

Я прыгнул!

Мои ноги оторвались от земли. Я парил в воздухе, но через секунду моё тело начнёт своё падение.

Я упаду и разобьюсь о Японское море.

Близится концовка — в точности, как в эротической игре Ямазаки, я использую свою спец-атаку против N.H.K. Защищая героиню, прорываясь вперёд, к финальной битве. Я желал именно этого игрового сюжета, и сейчас умру именно так, как хотел. Это идеальный хеппи-энд.

Скоро я буду спасён…

***

Потом случилось это. Неожиданно мне в голову пришла беспокойная мысль. Концовка этой игры — как ни пытался, я не мог вспомнить её. Главный герой победил злую организацию? И была ли там концовка вообще?

— Здесь невозможно победить, — заметил кто-то.

Это может быть сон. Может, я уже потерял сознание какое-то время назад. Но пока что я погружался в небытие, и чернильно-чёрное Японское море с ярким, усыпанным звёздами небом, распахнулись перед моим взором.

И тогда я увидел их. Они насмехались надо мной.

Я скоро начну падать. Я умру. Вот что будет.

— Вспомни, — сказали они.

На этом утёсе было совершено слишком много самоубийств, и строительство защитной ограды уже завершено. Бомба Революционера исчезла без следа.

— Так вот вы как!? Трусы! — вскричал я.

Никто не ответил мне.

 





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...