Главная Обратная связь

Дисциплины:






Севернорусское диалектное Санскрит 4 страница



«На море, на Окияне,

На острове Буяне

Сидит птица Юстрица;

Она хвалится, выхваляется,

Что все видела, всего много едала.

Видала царя в Москве,

Короля в Литве,

Старца в келье, дитя в колыбели,

А того не едала, что чего в море не достала».

(Смерть)

 

«Сидит утка на плоту,

Хвалится казаку:

Никто меня не пройдет,

Ни царь, ни царица,

Ни красна девица».

(Смерть)

 

Стоит особо подчеркнуть, что даже фольклорно-этнографичские экспедиции 80-х – 90-х годов зафиксировали в Псковской области чет­кую память информаторов о том, что среди персонажей святочных ря­жений, связанных с обрядами культа предков, обязательно присутство­вали «гусь», «гусак», «утка». «Уточка полевая», «утка луговая» или «гуси-лебеди» – характерные персонажи песен Масленицы – празд­ника, также связанного с культом предков и заклинанием плодородия следующего земледельческого года. В песне, записанной П.В.Шеном в Псковской губернии, поется:

«Приходила Коляда наперёд Рождества

Виноградьё красно-зеленое моё!

Нападала пороша снегу беленького

Как по этой по пороше

Гуси-лебеди летели – колядовщики, недоросточки» [77].

 

Мы уже отмечали ранее то огромное значение, которое придава­лось образу гуся и лебедя в ведической традиции. Так, Е.Е. Кузьмина подчеркивает, что в индоиранской мифологии водоплавающая птица выступала олицетворением и спутницей богини-матери, связанной с водой, которая часто изображалась в виде «мирового дерева» с сидя­щими на нем птицами [78]. Но именно такая композиция – дерево с сидя­щими на нем птицами, утицами, лебедями или павами – является од­ной из самых распространенных в русской народной вышивке от Орла и до Архангельска [79]. В пушкинской «Сказке о Царе Салтане» весь комп­лекс связей, отмеченных для индоиранской традиции Е. Е. Кузьминой, выявлен исключительно рельефно. Здесь есть богиня-мать, связанная с водой (и ее сын – повелитель вод), водоплавающая птица (Царевна-Лебедь) и мировое дерево (дуб).

Отметим также, что в описании Царевны-Лебеди А. С. Пушкин подчеркивет, что она:

«Днем свет божий затмевает,

Ночью землю освещает...

А сама-то величава,

Выплывает, будто пава;

А как речь-то говорит,

Словно реченька журчит».

 

Известно, что ведическая традиция связывает гуся-лебедя с му­зыкальным ладом, с сакральными музыкальными ритмами, с особым строем напева священных текстов, со стихотворным размером, с опре­деленным положением руки в танце. Но и в восточнославянской, и осо­бенно севернорусской, традиции гуси-лебеди тесно связаны с музыкаль­ным ладом, с гуслями (часто крыловидными, в связи с чем заметим, что в санскрите «hansapaksa» – крыло лебедя – название определенной позиции руки в танце), с обрядовыми плясками. Так, в одной из пред­свадебных песен, записанной в Архангельской губернии, есть следую­щие строки:



«Вы где, гуси, были?

Вы где побывали?

Где спали, ночевали?

Мы спали у княгини,

Побывали к первобрачной,

Еще что княгиня делает?

Во гусли играет,

Дары снаряжает...» [80].

 

То есть, такой важный обряд, как подготовка свдебных даров, обя­зательно сопровождался ритуальной гусельной игрой.

Мы должны отметить также, что в языке древнеиндийской куль­туры санскрите слово hansa-pada обозначает киноварь, то есть крас­ный цвет. Интересно, что рабочая часть ткацкого стана, создающая узо­ры нитью красного цвета по белой основе, носит в русской традиции название «уток». Но в ведических текстах понятие «уток ткацкого стана» связывается с представлением о мироздании, где нить утка, не пре­рываясь, переплетается с основой и образует узор ткани. В ней основа – субстанционально-качественная (энергетическая) нить, а уток рас­цвечивает основу природы, осуществляет разнообразие ее необъятной, но единой ткани.

Зная о том, что в древнейшей традиции музыкальный лад, связан­ный с гусями-лебедями, творит музыку Космоса, что игра на гуслях со­измерима в этом мифо-поэтическом ряду с тканьем «мировой гармо­нии», со структурированием Вселенной, можно понять, почему проповедник XII века Кирилл Туровский грозил посмертными муками тем, кто ворожит, гудит в гусли и сказывает сказки, почему в требнике XVI века среди вопросов на исповеди были такие, как: «Не пел ли еси песней бесовских. Не играл ли еси в гусли...», а игумен Памфил ругал псковичей за то, что во время Купальской ночи они играли «в бубны и сопели и гудением струнным» [81].

В свете этих исторических данных удивительно то, что А.М. Мехнецову удалось обнаружить архаические формы в живой гусельной тра­диции Псковской области в 80-х годах XX века! Это свидетельствует о том, что не смотря на все гонения, традиция (а значит в какой-то мере и древняя вера) осталась жива на Псковской земле – земле потомков легендарных кривичей, народа, известного еще гимнам Ригведы и пре­даньям Махабхараты, вплоть до наших дней. Нам сложно представить себе насколько сохраненной и развитой она была во времена А.С. Пуш­кина. Мы можем только предполагать, что эта традиция была представ­лена значительно богаче и разнообразнее, чем в наши дни. Утицы, гуси и лебеди русской народной вышивки, уткообразные притужальники ткацких станов, солоницы, скобкари и братины в форме утки или лебе­дя, утицы, венчающие, наряду с коньками, крыши крестьянских домов, крыловидные гусли и гуси-лебеди народных песен, сказок, заговоров – весь этот архаический пласт народной культуры был еще живым и пол­нокровным даже в середине XIX века, тем более в его первой четверти. И такой чуткий художник, как А.С. Пушкин, конечно, не мог пройти мимо загадочного и прекрасного образа Царевны Лебеди (или Белой Лебеди), сохраненного одним из вариантов сказки «О Царе Салтане».

Надо заметить, что в первоисточнике, взятом поэтом за основу «Сказки о Царе Салтане», даже, казалось бы, второстепенные детали повествования при ближайшем рассмотрении оказываются весьма се­рьезными и значимыми элементами древнего мифа. Так, первым, что сделал князь Гвидон, ступив на берег острова Буяна, было изготовле­ние из дубовой ветки лука, тетивой которого становится «снурок шел­ковый» от нательного креста. Именно благодаря этому луку князь Гви­дон спасает Царевну-Лебедь и, в конце концов, получает ее в жены. Здесь невольно напрашиваются аналогии с ситуацией «Одиссеи», где не узнанный муж получает вновь супружеские права, натянув свой лук. Это представляется особенно интересным в связи с тем, что лук и стре­лы – оружие типично скифское, и изображения греков-лучников от­сутствуют [82]. Возможно, объяснением такого особого отношения к луку вообще и его натягиванию в частности, и в древнегреческой мифопоэтической традиции, и в русской народной сказке служит то, что понятие «лук» кроме оружия включало в себя в глубокой древности также и представление о мужской сексуальной силе, что зафиксировано, например, в пракритской поэзии, в охотничьих песнях [83].

Такой персонаж сказки «О Царе Салтане» как белка, которая «песенки поет, да орешки все грызет», имеет себе аналог в германо-скандинавской мифологии, где сохранился образ белки, связанной с мировым деревом Игграсилем, которая снует по этому дереву, являясь посредником между «верхом» и «низом». Есть также предположение о том, что в «Слове о полку Игореве», где, кстати, струны гусель сравниваются со «стадом лебедей», Боян передвигался не «мыслью по дре­ву», а «мысью», то есть белкой.

Возвращаясь вновь к «острову Буяну», отметим, что в некоторых заговорах XIX века «остров Буян» прямо называется погостом или клад­бищем: «Стану я, раб Божий, благословясь, пойду, перекрестясь, пой­ду я на погос, на Буево... поворочу я на святую могилу, спрошу я у мерт­вого мертвица...» и соотносится с местом, где покоятся умершие: «На мори на Кияни, на острови на Буяни, на камне на высоком стоит гробни­ца, в гробе лежит красная девица...» [84]. Интересно, что и 33 морских ви­тязя – братья Царевны-Лебеди, связанные с морем-океаном и остро­вом Буяном, известны русским заговорам: «На море Океане, на острове Буяне лежат тридцать три мертвеца...» [85]. Отметим, что ведет богаты­рей их «дядька Черномор»; здесь, в пределах своего локуса – мира мертвых, небесного космического океана, он, безусловно, положительное начало.

В связи с образом 33 богатырей из сказки «О Царе Салтане», которые:

«Все красавцы удалые,

Великаны молодые,

Все равны, как на подбор»,

 

имеет смысл вспомнить, что в ведийской мифологии, как и в древнеиранской (Видевдат), общее число древнейших богов составило 33: «Богов на небе – 11, на земле – 11, в водах – 11». В гимне Ригведы, обращенном к божествам утренней и вечерней зари, всадникам Ашвинам, певец зовет: «Сюда, о Насатьи, с трижды одиннадцатью», то есть со всеми богами, живущими в глубинах неба – космического океана Вечности [86].

О том, что в «Сказке о Царе Салтане» остров Буян действитель­но является «тем светом», местом, где обитают умершие, свидетель­ствует также постоянное оборотничество князя Гвидона, который для всех своих возвращений в мир живых (царство Салтана) использует чужое обличье. Общеизвестно, что в народных представлениях у мерт­вых нет обычного земного тела («у навей нет облика»), поэтому они могут прийти в этот мир, только позаимствовав у кого-то его плоть. С этими представлениями связана традиция ряжения в Святки и на Мас­леницу – дни, посвященные предкам, возвращающимся в мир живых. Такое восприятие ряженых дошло практически до наших дней. Соглас­но данным, полученным фольклорно-этнографическими экспедициями под руководством А.М. Мехнецова, в 80-е – 90-е годы XX века во всех районах Псковской области информаторы помнят о таких обязатель­ных персонажах ряжения, как «предки» (старцы, покойник), «нелюди», «чужаки» (нищие, побирушки), «высокие старухи». Л.Н. Виноградова подчеркивает, что ряженые (окрутники, кудесники, шуликоны, колядники, полазники и т.д.) и нищие являются теми ритуально значимыми лицами, при посредничестве которых можно связаться с миром умер­ших [87]. Здесь стоит отметить, что русское слово нищий соотносится с древнеиндийским nistyas, что значит «чужой», «нездешний» и в целом аналогично понятию «ряженый». Л.Н. Виноградова считает, что «по-видимому, можно разделить мнение ряда специалистов о том, что есть основания (в том числе и языковые свидетельства) предполагать, что нищие (и ряженые – С.Ж.) воспринимались как заместители умерших, а щедрое их одаривание – как отголосок поминальных жертвоприношений» [88]. Для того, чтобы душа живого человека не оставалась навсегда на «том свете», ряженые категорически запрещали называть себя по имени, узнавать себя. За нарушение этого запрета провинив­шегося «били смертным боем», так как считалось, что душа поимено­ванного может не вернуться в его тело, занятое на время Святок или Масленицы кем-то из его предков. Такое положение могло принести общине неисчислимые бедствия, т.к. в дни Святок и Масленицы все жили по законам «перевернутого мира» – мира предков. Именно об этом свидетельствуют воспоминания стариков и старух из разных райо­нов Псковской области (80-е – 90-е годы XX века), отмечавших, что ряженых называли «дедами», что они ходили молча или «выли по-собачьи», кланялись до земли, что их лица были вымазаны сажей, что они были не смешны, а вызывали уважение и страх, что их ждали в каждом доме и готовились к этой встрече. Но по окончании этих обрядовых цик­лов все возвращалось на свои места, и живые начинали жить по зако­нам мира живых людей. Оставшаяся же в теле человека душа умершего продолжала бы жить по законам «того света», принося живым вред. Остается только удивляться, насколько тонко чувствовал эти оттенки обряда великий русский поэт, коль даже такие, казалось бы, мелкие детали отмечены им в «Сказке о Царе Салтане»: ни царь Салтан, ни ткачиха, ни повариха, ни сватья Баба Бабариха никогда не называют комара – комаром, муху – мухой, а шмеля – шмелем. Когда «с криком ловят комара», то это «распроклятая ты мошка!», когда пытаются пой­мать муху, то «лови, лови, да дави ее, дави...», когда шмель кусает нос «старой бабушки своей», то мы снова слышим: «лови, да дави его, дави...». Ничто из живого, что может перенести хотя бы кусочек «того света» в наш мир, не может быть названо по имени.

После своих подвигов в мире живых князь Гвидон возвращается на остров Буян, преодолевая морские просторы. Ряженые в русской народной традиции обязательно в Крещение (когда, как правило, тре­щали самые лютые морозы) после освящения воды купались в прору­би, возвращая «тому свету» душу предка, которому «одалживали» на время Святок свое тело [89]. Сделать это было необходимо, так как с древ­нейших ведических времен считалось, что кратчайший путь души на небо, в обитель богов и предков, – это погружение в речные или морские воды. Такие представления были еще живы в российской глубинке в начале XX века. Но остается только удивляться тому, что даже в 1996 году в деревне Журавлев Конец Гдовского района Псковской области фольклористам сообщили, что те, кто рядились на Святки, в Рождество обя­зательно должны были обливаться тремя ведрами колодезной воды [90]. Конечно, русским крестьянам – современникам А.С. Пушкина, не нуж­но было объяснять, что «остров Буян» – мир умерших, тот свет. Об этом говорило не только название чудесного острова, но и то, что «все в том острове богаты, изоб нет, везде палаты». Но в устах дворянина, барина – А.С.Пушкина – все это свидетельствовало о том, что он уди­вительно хорошо ориентировался в народных обрядовых текстах и умел находить среди них те, которые наиболее точно выражали мысль поэта. В 1997 году, через 160 лет после смерти А.С.Пушкина, фольклористами Санкт-Петербургского Фольклорно-Этнографического Цент­ра в Духовщинском районе Смоленской области был записан следую­щий текст подблюдной песни:

«За рекой мужики все богатые,

Они гребут деньги все лопатами»,

 

которую исполнители называли «дрянной песней», «плохой, к смерти, к покойнику». По существу, это то же самое, что и «все в том острове богаты, изоб нет, везде палаты».

Из этого же ряда и образы корабельщиков-гостей, которые пла­вают из царства Салтана к острову Буяну и обратно. В принципе, меж­ду ними и «нищими», «странниками», «чужаками» святочного ряже­нья можно поставить знак равенства, они также соединяют мир живых (царство Салтана) и мир мертвых (остров Буян). Об этом свидетель­ствуют сохранившиеся до нашего времени поминальные стихи:

«На синем мори,

На синем мори

Карабели плывут,

Карабели плывут,

Как во том карабле,

Как во том карабле

Да три ангела,

Да три ангела.

Как по морюшку, морю синему,

Рай душе, рай светлый» [91].

 

Как они созвучны пушкинским строкам:

 

«Ветер на море гуляет

И кораблик подгоняет;

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах».

 

Поэтому нет ничего удивительного в том, что весь сюжет пуш­кинской сказки построен на основе архаических мифологем и, по сути, является логичным мифопоэтическим текстом с минимумом инноваций. У поэта был прекрасный сказочный первоисточник. Удивительно дру­гое – насколько бережно А.С.Пушкин обошелся с этим первоисточ­ником, сохраняя все его детали даже в мелочах. Надо подчеркнуть, что и другие сказки А.С.Пушкина, написанные на основе русских народ­ных волшебных сказок, также наполнены богатейшим и архаичнейшим фольклорным материалом, причем, использованным именно в том кон­тексте, который и предполагали древние мифологические тексты. По­скольку прототипы сказок «О золотом петушке» и «О рыбаке и рыбке» спорны: В.Я.Пропп полагал, что «Сказка о рыбаке и рыбке» восходит к сказке братьев Гримм, а «Сказка о золотом петушке» – к В.Ирвин­гу [92], то мы обратимся к «Сказке о мертвой Царевне и семи богатырях», о которой В.Я.Пропп писал: «Имеется фрагментарная запись сказки о мертвой царевне. Принадлежность ее Арине Родионовне сомнительна, хотя и возможна. Пушкин воспользовался ею, но пушкинская сказка богаче и стройнее данного текста» [93].

Поскольку анализ «Сказки о мертвой Царевне и семи богатырях» был в свое время блестяще проведен В.Я.Проппом, мы позволим себе остановиться только на некоторых деталях пушкинского текста, подтвер­ждающих наличие в нем фольклорно-мифологических мотивов, исклю­чительно близких к зафиксированным в ведической литературе – Ригведе, Махабхарате, Брахманах – с одной стороны, и в русских обрядовых песнях, заговорах, сказках – с другой. Начнем с того, что уже неоднок­ратно отмечалось исследователями: та часть сюжета пушкинской сказ­ки, которая относится к жизни Царевны в лесу у семи богатырей, уди­вительно похожа на ситуацию, описанную в древнеиндийском эпосе Махабхарата, где пять братьев Пандавов живут в лесу со своей общей женой Драупади. Но на этом сходство заканчивается, из чего можно сделать вывод о том, что и в основе одного из сюжетов древнеиндийского эпоса, и русской сказки лежал какой-то общий протосюжет или, как полагал В.Я.Пропп, некий древний обряд, связанный с так называе­мыми «мужскими домами». Но в сюжетной канве сказки А.С.Пушки­на есть одна удивительная деталь – путешествие королевича Елисея. Разыскивая свою невесту повсюду, он объезжает стороны света, а затем обращается за ответом к солнцу, месяцу и ветру. Ответ он по­лучает только от Ветра, который «всюду веет на просторе». Но вот перед нами древнее сказание – «шрути» (букв, «услышанное») из тек­стов брахман под названием «Поучение Дхиры», где говорится следую­щее: Огонь – все, что ни есть на свете. «Поистине, Агни (т.е. Огонь – С.Ж.) – это дыхание. Ибо когда человек спит, речь его умирает вдыха­нии, и зрение умирает в дыхании, и разум, и слух. А когда человек про­буждается, все они возникают вновь издыхания. Это о нашей сути». Но «Будучи зрением, он (Огонь) – Солнце; будучи разумом – Луна; будучи слухом – Страны света; а будучи дыханием, он – Ветер, который всюду веет» [94].

Королевич Елисей в сказке А.С.Пушкина обращается именно к этим стихиям. Объезжая все стороны света, он обращается к слуху:

«За невестою своей

Королевич Елисей

Между тем по свету скачет.

Нет как нет! Он горько плачет.

Всем вопрос его мудрен;

Кто в глаза ему смеется,

Кто скорее отвернется...»

 

Вопрошая Солнце, он обращается к зрению:

 

«Свет наш солнышко! Ты ходишь

Круглый год по небу, сводишь

Зиму с теплою весной,

Всех нас видишь под собой».

 

Затем обращение к Месяцу-разуму:

 

«Ты встаешь во тьме глубокой,

Круглолицый, светлоокий,

И обычай твой любя,

Звезды смотрят на тебя».

 

И, наконец, последнее обращение к Ветру-дыханию:

 

«Ветер, ветер! Ты могуч,

Ты гоняешь стаи туч,

Ты волнуешь сине море,

Всюду веешь на просторе,

Не боишься никого,

Кроме бога одного».

 

И здесь имеет смысл вновь процитировать древний текст «По­учения Дхиры», где говорится, что: «Когда огонь уходит ввысь, тогда он, поистине, исчезает в ветре, и оттого, что он исчезает в ветре, о нем говорят: «развеялся». Когда же заходит солнце, оно тоже погружается в ветер, и луна погружается в ветер, и страны света зиждутся на ветре и из ветра появляются вновь. И когда тот, кто знает это, уходит из на­шего мира, своей речью он сливается с Огнем, зрением – с Солнцем, разумом – с Луной, слухом – со странами света, дыханием – с Ветром. А растворившись в них, он становится тем из этих божеств, каким по­желает, и обретает покой» [95].

В «Сказке о мертвой Царевне и семи богатырях» Царевна спит: ее речь, слух, зрение, разум – «умерли в дыхании», то есть в ветре, поэтому ни стороны света, ни солнце, ни месяц не могут ничего отве­тить королевичу Елисею. Это дано только Ветру-дыханию, в кото­ром растворилось все остальное.

Возможно, в «Сказке о мертвой Царевне и семи богатырях» мы имеем дело с очень архаическим мифом, сохраненным народной памя­тью еще с той далекой поры общеиндоевропейского единства, когда предки многих современных народов, говорящих на индоевропейских языках, жили на своей прародине – в Приполярье. Слишком многое в этой сказке не укладывается в схему традиции «мужских домов» и «об­ряда инициации». Ее сходство с одним из сюжетов Махабхараты, как было отмечено ранее, ограничивается жизнью в лесу царевны и семи богатырей в нашем случае, и пяти богатырей-братьев Пандавов и ца­ревны Драупади – в индийском варианте. Однако, повторяем, на этом сходство заканчивается, так как Драупади – общая жена пяти братьев Пандавов, а царевна только названная сестра семи богатырей, что весьма существенно. Но если мы обратимся к мифологии, к гимнам Ригведы, то выявится очень интересная картина. В гимнах самой древней части «книг знаний» Вед – Ригведы постоянно воспеваются зори: ут­ренняя, предваряющая приход солнца и незакатный 86-дневный день, и вечерняя, предстоящая 64-дневной зимней ночи [96]. Действительно, сле­дом за вечерней зарей и многодневными сумерками на широтах 70 – 68° с. ш. наступает двухмесячная полярная ночь, озаряемая только спо­лохами северного сияния. Заговоры Атхарваведы называют эту ночь «супругой года» [97]. Но весной заря снова оживает и предваряет длин­ный летний день. В гимнах зори, разделенные ночью, воспеваются как мать и дочь:

«Ушли те смертные, что видели,

Как зажигается более древняя Заря.

Это нам теперь она явилась воочию.

…………………………………………….

Бесконечно зажигалась раньше божественная Заря.

И сейчас здесь зажглась щедрая.

И будет зажигаться она (все) последующие дни.

Она засверкала украшениями на пороге неба.

Богиня сняла черный наряд» [98].

 

Утреннюю зарю в гимнах называют «ярко пылающей юной жен­щиной в светлых одеждах» и «дочерью неба», но подчеркивают, что она «сестра ночи», а солнце «ее возлюбленный» [99].0 них говорят, что «ночь и заря одного духа, (но) разного вида», что когда «светящаяся, сияю­щая, она пришла (т.е. заря – С.Ж.), уступила черная ей (свои) наси­женные места» [100]. Заря «пробудилась», раскрывая края неба. Далеко прочь она прогоняет (свою) сестру» (т.е. ночь. – С.Ж.), и «юная жен­щина сверкает глазом (своего) возлюбленного» [101]. Здесь хотелось бы привести еще один фрагмент гимна Ригведы, посвященного Заре:

«Снова показалось ее сверкающее пламя.

Она распространяется (и) гонит черное чудовище.

…………………………………………………………….

Дочь неба направила яркий свет.

Мы перебрались на ту сторону этого мрака,

Зажигающаяся Заря создает (свои) знаки.

Как соблазнитель, она улыбается, ярко сияя.

Прекрасноликая пробудила (людей) для хорошего настроения» [102].

 

Отметим, что, будучи дочерью неба, заря всю долгую зимнюю ночь отсутствует, спит в небе, где находятся и особо чтимые в ведическое время семь звезд Большой Медведицы (семь риши Ригведы, т.е. «семь мудрецов»). Они считались прапредками арьев, в то время как заря – праматерь, так как именно она «отмеряет награды, состоящие из по­томства», «озирает все существа», «уменьшает срок жизни смертно­го», «повелевает надо всем земным добром», «пробуждаетлюдей, под­нимает все живое». Зарю называют «матерью богов, высокой богиней», которая «укрепляет людей в роде людском». Будучи богиней, она сест­ра семи звезд-предков и, естественно, у них отдыхает всю долгую зимнюю ночь, до той поры, пока ее не разбудят первые лучи приходящего на север солнца – «ее возлюбленного». И тогда она начинает сиять солнечным светом – «глазом своего возлюбленного», постепенно за­полняя все пространство неба и прогоняя царившую до нее ночь. Вся описанная выше мифологическая ситуация достаточно легко укладыва­ется в сюжет «Сказки о мертвой Царевне и семи богатырях» А.С.Пуш­кина. Отметим, что богиня утренней зари Ригведы Ушас – это весенняя заря и зиму она проводит «в твердыне на горе» [103]. В.Н.Топоров отме­чает, что образ Ушас восходит к индоевропейскому представлению о заре и ее имя тождественно древнегреческому Эос, латинскому Аврора, ла­тышскому Усиньш, русскому Усень, Авсень. Интересно также то, что «вне Ригведы она появляется очень редко и вскоре в послеведийскую эпоху полностью исчезает», хотя «архаичность образа Ушас несомнен­на; ее сравнивали с ипостасями женских божеств типа Великой мате­ри» [104]. Такое странное исчезновение образа божества можно объяснить только одним – на полуострове Индостан, куда арьи принесли и где со­хранили до наших дней гимны Ригведы, сложившиеся в высоких север­ных широтах их прародины, не было многодневной утренней зари, предвещавшей приход солнца и незакатный 86-ти дневный летний день, и не было 64-х дневной зимней ночи, когда заря и солнце отсутствуют. Что касается русской народной традиции, то можно только удив­ляться, сколько сказок, песен, заговоров связано в ней с «Зарей-Заряницей, Красной девицей». Вот примеры зачинов некоторых заговоров, записанных исследователями в различных губерниях России в середине XIX – начале XX веков:

«Заря-заряница, красная девица, утренняя Ирина, Дарья полуденная, придите, возьмите денный крик и полуденный полукрик, отнесите его в темные леса, в далекие края, за синие моря...»

(Балашовский уезд, Саратовская губ.)

 

«Заря-заряница, Красная девица, возьми ты криксу рабе (имя) и ден­ную, и ночную, и полуночную, и полуденную... Спокой и смиренство дай...»

(Орловский уезд, Орловская губ.)

 

«Зоря-зоряница! Возьми бессонницу, безугомонницу, а дай нам сон-уго­мон»

(с. Холмогоры, Архангльская губ.) [105]

 

Но вот перед нами заговор, записанный И. Б. Тепловой в 1996 году в деревне Полна Псковской области у Надежды Ильиничны Кара­севой:

«Заря-заряница, красная девица,

Возьми свои ночницы

От раба, младенца (имя рек)

Отдай сон, дрему, доброе здоровье» [106].

 

Все эти заговоры произносятся на вечерней заре, перед наступ­лением ночи, в полной уверенности в том, что именно заря может спра­виться с ночными страхами, с бессонницей, с «криками и полукрика­ми». Интересно еще и то, что заря в заговорах часто выполняет функцию пояса:

«...с восточной стороны текут ключи огненные; возсияли ключи золотом... в тех ключах я умываюсь и Господнею пеленою утираюсь... подпояшусь я белою зарею, покрываюсь медным небом; потыкаюсь частыми звезда­ми; ограждаюсь железным тыном, покрываюсь нетленною ризою от земли до неба...».

 

Этот заговор, как сообщает Л.Н.Майков, был записан «от ста­рухи-раскольницы» в 60-х годах XIX века в Саратовской губ. А.Леопольдовым [107]. То же самое мы видим в заговоре из деревни Сура, Пинежскогоуезда, Архангельской губ., записанном писарем Г.Хромцовым в 70-х годах XIX века:

«Стану я, раб Божий, и благословесь и пойду перекрестесь, пойду по матери по сырой земли, небом покроюсь, зарею подпояшусь, звезда­ми обтыцусь...» [108].

 

И, наконец, заговор, извлеченный из судного дела 1666 года П. Савваитовым:

«... умоюсь утреннею росою и зорею светлою, утруся красным солнцем, подпояшуся светлым месяцем, отычуся мелкими частыми звездами, покроюся меденным небом...» [109].

 

И хотя в последнем из приведенных заговоров зарею не подпоя­сываются, а умываются, но она все равно присутствует в этом действе, наравне со звездами, месяцем, солнцем и небом. Возвращаясь же к сим­волике пояса, заметим, что в ведической традиции пояс – это «боги­ня-сестра, священная повязка», которая «оставив дурные слова, очищая человека как очиститель, одевается силой вдоха и выдоха, мощью». Индийский исследователь Р.Б.Пандей пишет: «Пояс считается доче­рью веры (шраддхи) и сестрой мудрецов» (курсив мой. – С.Ж.) [110]. Кроме того, он отождествляется с пуповиной, которая соединяет че­ловека с его прапредками – небесными мудрецами [111]. Об этом свиде­тельствует один из гимнов Ригведы, в котором брахман Трита (что зна­чит – Третий) говорит: «От земли до семи лучистых пуповина моя восходит», – имея в виду свое родство с семью звездами Большой Медведицы – прапредками арьев [112]. Таким образом то, что заря в рус­ских народных заговорах выполняет функции пояса и очищает челове­ка, находит полные аналогии в древних ведических текстах. Причем, она всегда «красная девица» и, судя по гимнам Ригведы, сестра семи звезд Большой Медведицы, самого почитаемого созвездия индоевропейской древности. Поэтому в сказке А.С.Пушкина Царевна не может быть женой ни одному из семи богатырей – они ее братья. И спит она сном, похожим на смерть, не где-нибудь, а в хрустальном гробе, находя­щемся в пещере в горе. Вспомним, что ведическая богиня зари Ушас тоже проводит зиму в «твердыне на горе». Судя по всему, в сказке А.С. Пушкина хрустальный гроб – символ холода и льда, ведь общеиз­вестно, что в древности и средневековье хрусталь действительно счита­ли окаменевшим льдом. Кроме того, в одном из заговоров, записанных в середине XIX века в Тобольской губ., говорится, что за морем, за го­рами, «из ледяной лужи течет ледян змей и пожирает он чистое серебро и красное золото» [113]. Здесь, наверное, стоит вспомнить, что заря и у индоиранцев, и у славян всегда ассоциируется с золотом. Таким обра­зом, мы можем сделать вывод, что и для «сказки о мертвой Царевне и семи богатырях» А.С.Пушкин имел прекрасный прототип, сохранив­ший архаический мифологический сюжет, с которым поэт обошелся также чутко и бережно, как и с предыдущим сказочным первоисточни­ком. Надо отметить, что и в сказке «О мертвой Царевне» А.С.Пуш­кин, судя по всему, также пользовался бытовавшими в его время заго­ворами. Например: царица в сказке обращается к зеркальцу и говорит:





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...