Главная Обратная связь

Дисциплины:






КУРС ИСТОРИИ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ 16 страница



отводил на развитие этого процесса "l-ljj года... если не будет войн и катастроф". «Сказанное объясняет, - писал он, - почему я не хочу ни войн, ни голода. Губя страну, они поддерживают, а не ослабляют власть (большевиков. - А.З.). Чем прочнее мир, чем скорее будет расти "сытость" населения, тем быстрее будет "эволюция" и тем ско­рее будет конец "коммунизму" и данной власти...». Прогноз Сорокина мог и на самом деле обрести реальность, если бы в нашей жизни не возобладали (и во многом благодаря Западу!) те самые указанные им "катастрофы и войны", которые надолго задержали "перерождение" коммунистического режима.

в) В контексте политологического прогнозирования поучительный материал представляют труды Н.С. Тимашева, выдающегося юриста и социолога, автора многочисленных работ по советской политичес­кой системе. Еще в 1914 г. Тимашев был удостоен Санкт-Петербургским университетом степени магистра права. Его научная и преподавательская деятельность в России продолжалась до 1920 г., когда нависшая над ним угроза ареста, в связи с нашумевшим тогда делом о Таганцевском заговоре, заставила его бежать за границу. Поначалу он много лет провел в Париже, где одновременно с работой в качестве помощника редактора газеты "Возрождение" преподавал в Славянском институте Сорбонны и Франко-Русском институте. В 1936 г. ему удалось перебраться в Америку. Там он на первых порах сотрудничал с П.А. Сорокиным в Гарвардском университете, а с 1940 г. состоял профессором Фордэмского университета. На Западе считается общепризнанным, что Тимашев внес "огромный вклад в науку об обществе" [Дж. Шойер]. К сожалению, у нас он до сих пор остается почти неизвестным. Из работ Тимашева выделяются также его статьи, как "Центр и места в послереволюционной России" (1923), "Советская конституция и ее значение для послереволюционной ■•оссии" (1925), "Россия и Европа" (1948), "Пути послевоенной России" 1949), "Две идеологии (Мысли о современном положении России)" J958).

Тимашева главным образом привлекала проблема посткоммунис­тического развития России. Он не считал, что власть большевиков

будет долговечной. Падение коммунистической системы, на его взгляд, предопределялось общей монополизацией власти, осуществленной партийным аппаратом. Кажущаяся внешне огромной, ни с чем не сравнимой, эта власть в действительности внеобщественна и надсоци-альна: она держится только силой, страшась всякого сопротивления, всякой оппозиции. Тимашев полагал, что "советский коммунизм" может легко рухнуть на волне малейшей демократизации и перейти в разряд историко-политических преданий.



Однако возникал вопрос, способна ли Россия к посткомму­нистическому возрождению? Сохранила ли она что-либо из прежнего своего духовного достояния? Внимательный анализ "советского опыта" приводил Тимашева к выводу, что в СССР изначально существовали две идеологии. Одна - официальная, созданная Лениным на основе трудов Маркса. Национализация орудий производства и окончательная победа коммунизма во всем мире - таковы ее основные постулаты. Ну. и, разумеется, признание ведущей роли партии как наиболее "просве­щенного и сознательного" элемента населения. Официальная идеология не оставалась без изменения. В годы долгого сталинского правления "механический материализм" был заменен "диалектическим матери­ализмом", а безликий процесс эволюции - теорией громадного влияния великих людей. Сталин пользовался этой идеей, чтобы "перекроить интернациональный коммунизм в национальный". После смерти Сталина официальная идеология опять была "приспособлена" - на сей раз к новой концепции "коллективного" руководства.

Одновременно с ней, согласно Тимашеву, в советском обществе существовала еще одна идеология - демократическая, антитотали­тарная. Хотя она никогда не была формулирована, тем не менее ее можно вывести из косвенных сведений о главных проявлениях социального недовольства, равно как из "очернений" коммунистических лидеров. Первый пункт этой идеологии - неприятие коллективизации. Второй ее пункт - желание вернуться к системе частной инициативы и промышленности. Третий пункт - требование личной свободы для каждого человека. Последние два пункта особенно привлекательны для тех, кто имеет близкое отношение к искусству, науке и религии. Эта вторая идеология очень прочно и глубоко заложена в русском народе, и случись так, что коммунистическая партия вдруг неожиданно исчезнет, она быстро оформится и выступит на поверхность народного сознания. Сейчас нам нетрудно убедиться в прозорливости русского мыслителя; во всяком случае, современная Россия развивается в полном соответствии с политологическими прогнозами Тимашева.

2. Евразийство. В 20-е же годы русское зарубежье выдвинуло из своей среды еще одно идейное движение - евразийство. В его разра­ботке приняли участие многие видные ученые - философы, лингвисты этнографы, историки, богословы, правоведы. Всех их объединяла глу­бокая антипатия к Западу, к европеизму. В основе этого лежали много­образные мотивы: "Поражение белых армий, предательство Запада, их до конца не поддержавшего, роковая роль, которую сыграли в круше

нии России социалистические идеи, позаимствованные на Западе униженное эмигрантское положение, - все это толкало вправо, толкало к гордыне..." [Б.М. Носик]. Евразийцы сотворили новый идеоло­гический миф, по своей сущности близкий к славянофильскому мессианизму, но опертый на иной компонент русской истории - не сла­вянский, а азиатский. Они были в полном смысле слова государст­венниками, и это также отличало их от теоретиков славянофильства, отстаивавших общинно-земские начала. Словом, не Константин Аксаков, а Константин Леонтьев - путеводная звезда евразийства.

а) "Отцом евразийства" был еще совсем молодой, но уже прославив­шийся лингвист Н.С. Трубецкой (1890-1938), сын философа С.Н. Тру­бецкого, бывшего ректора Московского университета. В 1920 г. в Софии вышла его небольшая книга "Европа и человечество", сразу ставшая своего рода политологическим бестселлером. Автор со всей страстью выступил против европеизации России, считая это "не благом, а злом". Прежде всего, на его взгляд, никакой единой европейской культуры не существует; то же, что выдается за европейскую культуру, "на самом деле есть культура лишь определенной этнической группы романских и германских народов". Отождествление ее с европейской культурой имеет целью «оправдывать перед глазами романо-германцев и их приспешников империалистическую колониаль­ную политику и вандалистическое культуртрегерство "великих держав" Европы и Америки». Речь не шла о принижении романо-германской культуры; для Трубецкого было несомненным то, что нет культур высших и низших, есть только похожие и непохожие. Он исповедовал принцип равноценности и качественной соразмерности всех культур и народов, отвергая с этих позиций любое одностороннее насаждение чужой культуры.

Именно этим объяснялясь его неприязненное отношение к европеи­зации, т.е., собственно, романо-германизации России. Самую большую опасность ее он видел в расчленении "национального тела" государства, в разрыве его1?национального единства". Европеизированный народ, по мнению Трубецкого, отбрасывает свое прошлое, заклеймив его эпите­том "варварства". Все свое самобытное, национальное начинает ему казаться пустым и ничтожным. Он не испытывает больше психо­логического комфорта в собственной культуре. "Патриотизм и нацио­нальная гордость в таком народе - удел лишь отдельных единиц, и национальное самоутверждение большею частью сводится к амбициям правителей и руководящих политических кругов". Россия многократно юдтверждала это своим примером.

Сама европейская культура находится в состоянии "исторически юследовательных изменений"; а потому приобщение к ней разных юколений порождает конфликт "отцов и детей". То, что для западных народов составляет органический процесс культурного творчества, к неофитам романо-германства приходит в виде готовых результатов, не связанных между собой духовным преемством. Оттого в европеизи­рованном обществе всякое развитие принимает форму "скачущей

революции", т.е. резкого перехода от "застоя" к "взлету", и наоборот. Каждый "скачок" ознаменовывается новым заимствованием, а застой приходится на период согласования заимствованного с остальными эле­ментами национальной культуры. За время застоя, понятно, происходит очередное "отставание от Запада", на преодоление которого растрачи­ваются новые ъвежие силы. «История европеизированных народов, -писал Трубецкой, - и состоит из этой постоянной смены коротких периодов быстрого "прогресса" и более или менее длительных периодов "застоя"». Исторические прыжки, нарушая единство и непрерывную постепенность исторического развития, разрушают и традицию, и без того слабо развитую у европеизированного народа. Между тем, непрерывная традиция есть одно из непременных условий нормальной эволюции. Ясно, что прыжки и скачки, давая временную иллюзию достижения "общеевропейского уровня цивилизации", в силу всех ука­занных причин не могут вести народ вперед в истинном смысле этого слова. Тут не играет никакой роли характер социально-политического строя романо-германских государств: отрицательные последствия евро­пеизации сохраняются независимо от того, будет ли он капиталис­тическим или социалистическим.

Евразийство не замыкалось в пределах этого чистого антизападни­чества; его интересы касались в первую очередь проблем отечест­венной истории, прошлого и настоящего России. Если поворот России к Западу, процесс европеизации "способствовали помутнению националь­ного самосознания", то, напротив, обращение к Азии, взгляд на Россию с Востока открывали действительный путь к познанию русской исто­рии, русской государственности. Самым важным евразийцам представ­лялось ответить на вопрос: "Кто мы, как возникла Россия?". Одним из первых Трубецкой разобрал этот вопрос в работе "Наследие Чин­гисхана" (1925).

Автор не без шокирующего апломба объявлял "в корне неверным" то, что "позднейшее русское государство есть продолжение Киевской Руси". С его точки зрения, Киевская Русь, будучи отрезанной от бас­сейнов Черного и Каспийского морей широкими степными просторами, где полными хозяевами были кочевники, не могла ни расширять свою территорию, ни укреплять свою государственную мохць. Постоянно осаждаемой извне и раздираемой распрями изнутри; ей не оставалось ничего другого, как только разлагаться и дробиться на мелкие княжества, чтобы в конечном счете пасть под ударами Орды. Империя Чингисхана оказалась первым евразийским образованием, откуда выш­ло и русское государство. После распада монгольской державы Москва продолжила ее евразийскую политику. Правда, возникло противоречие: с одной стороны, величие монгольской государственной идеи, воприня-той московитами, а с другой - ощущение ее "чуждости и враждеб­ности". Как-никак, а Русь была под ордынским игом! Средством устра­нения этого противоречия явилось обращение "к византийским государ­ственным идеям и традициям", в которых русская мысль "нашла мате­риал для оправославления и обрусения государственности монгольской ".

"Так сотворилось чудо превращения монгольской государственной идеи в государственную идею православно-русскую". Москва переняла общеевразийскую государственность и стала "новой объеди-нительницей евразийского мира".

Трубецкому можно было бы возразить, что монгольский идеал госу­дарственности, как это убедительно доказал Тихомиров, отнюдь не выходил за рамки удельно-вечевой системы, поэтому никакое оплодо­творение его византизмом было просто невозможно. Византизм означал цезарепапизм, т.е. абсолютную концентрацию в руках светского правителя мирской и духовной власти. После христианизации Руси первыми подобной установки придерживались киевские князья. От них и вели свою родословную московские государи. В империи Чингисхана вообще не существовало государственной религии; там все веры были равны. Так что Москве от монголов перенимать было нечего: все необходимое она находила в своей "собственной античности" [Д.С. Лихачев] - древнекиевских временах, к которым и восходило ее поли­тическое бытие. Не понимать (а тем более не знать!) Трубецкой этого не мог, однако "евразийский соблазн" [Г.В. Флоровский] заставлял его упорно отказываться от бесспорных исторических фактов.

Неменьшую одиозность Трубецкой выказал и в отношении к деятельности Петра I. Подобно всем евразийцам, он считал, что с него начинается новый период русской истории - период "антинациональной монархии". В прорубленное им в Европу окно хлынула "новая идеоло­гия ... чистого империализма и правительственного культуртрегерства", насильственного насаждения иноземной цивилизации. Это придало ложное направление всей правительственной политике. Прежде всего осложнилось положение "инородцев". Европеизация породила нацио­нальный вопрос, вовсе до этого не существовавший в России-Евразии. «По примеру других европейских государств, стремящихся культурно обезличить покоренные ими народы, императорское русское правитель­ство проводило4 во всех областях с нерусским населением политику ["русификации".'Эта политика была полной изменой всем историческим [традициям России, ибо древняя Русь никогда не знала насильственной русификации ...Русское племя создавалось не путем насильственной русификации инородцев, а путем братания русских с инородцами». ■Такая антинациональная политика, проводившаяся при Петре I и его шреемниках, принесла громдный вред историческому делу России, делу [евразийской консолидации славянских и азиатских народов.

Еще более тяжелые последствия вызвала европеизация в области внешней политики. Россия, войдя в круг европейских государств, вынуждена была принимать участие в бесчисленных войнах, борясь, как правило, не за свои собственные национальные интересы, а за иноземные. «Воевала Россия при Александре I ц Николае I за укреп-вение в Европе нринципа легитимизма и феодальной монархии, потом -■а освобождение и самоопределение малых народов и за создание •маленьких, "самостоятельных" государств, а в последней войне - "за ■свержение милитаризма и империализма". Все эти идеи и лозунги, в

действительности придуманные только для того, чтобы прикрыть корыстные и хищнические замыслы той или иной европейской державы. Россия неизменно принимала за чистую монету и таким образом всегда оказывалась в глупом положении».

Расплатой за "двухвековой режим антинациональной монархии", восстановившей против себя все слои населения, все большие и малые народы, стала революция.

Трубецкому претило идущее от старых веховцев, вроде Бердяева и Франка, изображение "октябрьского переворота" как "прорыва природной стихийности" русского народа. У него вызывали самый решительный протест рассуждения о новой разинщине и пугачевщине. Он вообще не особенно тяготел к историческим аналогиям. Революция 1917 г. представлялась ему результатом "саморазложения император­ской России", падения всемирного европеизма. Она знаменовала собой начало евразийского возрождения России.

Евразийство Трубецкого сводило в единый узел все многосложные проблемы российской политической истории, давало им свое объяс­нение, свой расклад. Это была широкая историософская панорама, равная по своему значению классическому славянофильству.

б) В числе других деятелей евразийства, отличавшихся наибольшей творческой активностью, выделялись географ и экономист П.Н. Са­вицкий (1895-1968), искусствовед П.П. Сувчинский (1892-1985) и Л.П. Карсавин (1882-1952). Во многом благодаря их усилиям появились основные программные документы движения: "Евразийство: Опыт систематического изложения" (1926), "Евразийство: формулировка" (1927), "Евразийство: Декларация, формулировка, тезисы" (1932) и др. В них на первом плане стояли проблемы государства, будущего устройства России.

Победа большевиков не вызвала большого расстройства у евра­зийцев, поскольку они были убеждены, что коммунистическая идеоло­гия не привьется к России и встретит отпор со стороны самих масс. Порукой тому служили ее атеизм и классовая направленность*. Поэто­му необходимо было лишь переждать время. И тогда придет черед для создания "новых форм государственности и для нормального развития самой России-Евразии". "Надрывно обличать революцию бесполезно", -заявляли евразийцы. "Опыт зла", который выпал на долю России, не должен заслонять главное, а именно, что "революция, изолироваг. большевистский континент и выведя Россию из всех международных

"Из опыта коммунистической революции. - писал П.Н. Савицкий, - вытекает для сознания еорачийцев некоторая истина, одновременно старая и новая: здоровое социальное общежитие может быть основано только на неразрывной связи человека с Богом, религией; безрелигиозное общежитие, бечрелигиозная государственность должны быть отвергнуты...". По мнению автора, атеистическое правление - это "владычество звероподобных", и отнюдь неслучайно "основной определяющей силой социального бытия в условиях идейного господства материализма и атеизма оказывается ненависть, и приносит плоды, ее достойные: мучение всем; а рано или поздно не может не принести и последнего плода - мученья мучителям".

отношений, как-то приближает, помимо воли ее руководителей скую государственность (пока что скрытую под маской коммунисти­ческой власти), к отысканию своего самостоятельного историко-эмп рического задания и заставляет вдохновляться им" [П.П. Сувчинскии] Это "изолированное положение", по их мнению, позволит России рано или поздно вернуться в наследственное лоно евразийства.

Возрожденная Россия-Евразия представлялась им "надклассовым государством". Евразийцы отвергали "обвинения и самообвинения русских в негосударственности"; данная славянофильская формула, на их взгляд, противоречит фактам - всей прежней истории России и устойчивости ее государственного организма. Даже большевистская революция, вопреки своей идеологии разрушения государственности, привела к построению Советского государства. Однако тормозом на ее пути стало классовое начало, которое нашло свое выражение в дикта­туре пролетариата. Отсюда, конечно, не следует, что надо вообще отказаться от господства и подчинения. Без этого не может обходиться ни одно государство. В господстве и подчинении воплощается "порядок", а он должен быть "властным и принудительным". Но порядок устанавливается не в интересах отдельных классов или социальных групп. Он сам по себе должен обладать "самостоятельной ющью", т.е. быть "суверенным". "Такой властный порядок и есть госу-

CTBo, освобожденное от своей исторически-классовой и несовершен-юй природы и возведенное до своей истинной идеи".

Евразийцы категорически отмежевывались от отождествления государственной идеи с какой-либо государственной формой, будь то аристократия или демократия. Их надклассовое государство не зависело от поддержки того или иного общественного класса, а всецело (ержалось благодаря деятельности особой социальной группы -'правящего слоя", стоящего "вне классов". Принадлежность к этой "руппе определялась не какой-либо из отдельных частных функций, сарактеризующих деятельность других социальных групп евразийского государства, а исключительно "исповеданием евразийской идеи", под-шнением ей, "подданством". Отбор властной элиты в евразийском государстве производился по идеократическому принципу, и потому само государство называлось "идеократией".

Сущность евразийского государства обусловливалась осуществлени­ем "положительной миссии" - как в сфере экономических отношений, так и в сфере духовного творчества, культуры. "Проводя план положи­тельного строительства, - говорилось в "Формулировке", - евразийское государство накладывает на всех своих членов ряд необходимых обязанностей, несоблюдение которых предполагает принудительную санкцию. Евразийцы признают необходимость властного проведения в жизнь основных государственных целей и заданий и применения силы там, где исчерпаны все другие средства". Так ли это на самом деле, или нет, решало само государство, а не общество; гражданам дозволялось лишь "перевоспитываться" и по возможности принимать участие в политической жизни.

"Сознание долга" еще не сближало их с "ведущим отбором", но при определенных условиях делало материалом для "комплектации". Ни с чем не сравнимое положение "ведущего отбора" объяснялось тем, что он объявлялся "преимущественным выразителем и субъектом культу­ры", ибо в евразийской "иерархии сфер культуры" - государственной, духовной и материальной, первое место принадлежало государственной культуре. Государство выступало как "форма личного бытия и личное качествование культуры" [Л.П. Карсавин]. Бердяев не без основания называл это "утопическим этатизмом" евразийцев.

Евразийцы сближались с теориями большевиков - они так же, как большевики, верили в примат власти над правом, насилия над равенст­вом. Многие из них и не скрывали своих симпатий к большевистской партии, надеясь на ее евразийское перерождение.

в) Своих ярых адептов евразийство имело и в СССР. Самый круп­ный среди них -Л.Н. Гумилев (1908-1992), историк и географ, профес­сор Ленинградского университета. Многие годы он провел в сталинских лагерях, тем не менее до конца жизни оставался самобытным диссиден­тствующим мыслителем. Основной труд ученого - "Этногенез и биосфера Земли" (1989). К нему примыкает ряд других исследований, прежде всего: "Древняя Русь и Великая степь" (1989) и "География этноса в исторический период" (1990). Все они, по признанию самого автора, написаны под углом зрения евразийского принципа полицентри­зма, т.е. рассмотрения истории человечества не как единого целого "с единственным центром в Европе, а как многозначную целостность, вид, разбитый на разные ландшафты".

В концепции Гумилева ключевую роль играют два понятия: "этноса" и "пассионарности". Этнос - это вообще всякая совокупность людей, "коллектив": народ, народность, нация, племя, родовой союз и т.д. "Все такие коллективы более или менее разнятся между собой по языку, иногда по обычаю, иногда по происхождению, но всегда по историчес­кой судьбе". У всякого этноса есть начало и конец; он рождается, мужает, стареет и умирает. Вместе с тем ни один этнос, ни один народ "не живет одиноко". Между ними существуют многообразные этничес­кие контакты, которые обусловливаются наличием соответствующей "комплиментарное™". У русских такая комплиментарность легко уста­новилась с "монголоидами", но была страшно затруднена с европейца­ми, в особенности католиками. "Наши предки великорусы, - писал Гумилев, - в XV-XVI-XVII веках смешались легко и довольно быстро с татарами Волги, Дона, Оби и с бурятами, которые восприняли русскую культуру. Сами великорусы легко растворялись среди якутов, объяку-тивались и постоянно по-товарищески контактировали с казахами и калмыками. Женились, безболезненно уживались с монголами в Цент­ральной Азии, равно как и монголы и тюрки в XIV-XVI веках легко сливались с русскими в Центральной России". Поэтому историю Мос­ковской Руси нельзя рассматривать вне контекста русско-татарских этнических контактов, истории евразийского континента.

Гумилев принимал основные историко-методологические выводы

евразийцев. Однако у них он не находил ответа на главный для себя вопрос: что является причиной положительной или отрицательной комплиментарности между этносами? Дело, на его взгляд, заключалось в том, что этносы, как природные образования, подвержены воздейст­вию неких "энергетических импульсов", исходящих из космоса и вызы­вающих "эффект пассионарности", т.е. высшей активности, сверхна­пряженности. В таких случаях этносы претерпевают "генетические мутации", приводящие к зарождению "пассионариев" - людей особого темперамента и дарований. Они и становятся создателями новых супе­рэтносов, новых государств. Линия прохождения этого "пассионарного толчка" образует "зону этнических контактов", крайне благоприятную для "интенсивной метисации".

Что касается восточных славян, то они, согласно теории Гумилева, подвергались пассионарному толчку дважды: первый раз примерно в VIII—IX вв., второй - в XIII в. Вследствие этого "история Древней Руси и России - результат двух разных взрывов пассионарности, двух разных пассионарных толчков". Киев оставался Киевом, Москва - Москвой; между ними не было ни этнической общности, ни исторического насле­дования. Сын двух поэтов - Анны Ахматовой и Николая Гумилева, -он не мог обойтись без космо-поэтической фантазии, чтобы еще более расцветить, придать яркости и без того фантастической историософии евразийства.

ЛИТЕРАТУРА

а) Источники

Бердяев НА. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.

Бердяев Н.А. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии // Русское зарубежье. Власть и пр^во: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991.

Вехи. Интеллигенция в России: Сборники статей. 1909-1910. М., 1991.

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. 2-е изд. Л., 1989.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989.

Гумилев Л.Я. География этноса в исторический период. Л., 1990.

Евразийство: Опыт систематического изложения. Париж, 1926.

Евразийство: формулировка 1927 г. Париж, 1927.

Евразийство: Декларация, формулировка, тезисы. Прага, 1932.

Исход к Востоку: предчувствия и свершения. (Утверждение евразийцев). София, 1921.

Карсавин Л.П. Основы политики // Евразийский временник. Кн. 5. Париж, 1927.

Карсавин Л.П. Ицеократия как система универсализма// Евразия. 1929. № 12.

Карсавин Л.П. Идеализм в евразийстве // Евразия. 1929. № 16.

Савицкий П.Н. Евразийство // Евразийский временник. Кн. 4. Берлин, 1926.

Савицкий П.Н. Россия - особый географический мир. Прага, 1927.

Савицкий П.Н. В борьбе за евразийство: Полемика вокруг евразийства в 1920-х го­дах // Тридцатые годы. Кн. 7. Париж, 1931. f

Савицкий П.Н. Идет ли мир к идеократии и плановому хозяйству: Ответ на анкету // Ьвразийские тетради. Вып. 2-3. Париж, 1934.

Савицкий П.Н. "Подъем" и "депрессии" в древнерусской истории // Евразийская хроника. Вып. 11. Берлин, 1935.

Сорокин П.А. Современное состояние России // Новый мир. 1992. № 4-5.

Сорокин П.А. Система социологии. Т. 1-2. М., 1993.

I, Замалеев А.Ф. 161

Сувчинский П.П. К преодолению революции // Евразийский временник. Кн. 3. Бер­лин, 1923.

Сувчинский П.П. О современном евразийстве // Евразия. 1929. № 11.

Тимашев Н.С. Центр и места в послереволюционной России. (К проблеме феде­ративного устройства России) // Крестьянская Россия. Прага, 1923. № 5-6.

Тимашев Н.С. Советская конституция и ее значение для послереволюционной России // Своими путями. Прага, 1925. № 6-7.

Тимашев Н.С. Мысли о послевоенной России // Новый журнал. Нью-Йорк, 1945. № 10.

Тимашев Н.С. Пути послевоенной России // Новый журнал. Нью-Йорк, 1949. № 22.

Тимашев Н.С. Две идеологии. (Мысли о современном положении в России) // Новый журнал. Нью-Йорк, 1958. № 53.

Тимашев Н.С. Судьбы России// Новый журнал. Нью-Йорк, 1961. №65.

Тимашев Н.С. О сущности Советского государства // Новый журнал. Нью-Йорк, 1964. №76.

Трубецкой Н.С. Европа и человечество. София, 1920.

Трубецкой Н.С. Об истинном и ложном национализме; Верхи и низы русской культуры; О туранском элементе в русской культуре; Общеславянский элемент в русской культуре//Трубецкой Н.С. К проблеме русского самопознания. Париж, 1927.

Франк С Л. Основы марксизма. Берлин, 1926.

Франк СЛ. Духовные основы общества: Введение в социальную философию. Право и власть: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991.

б) Исследования, мемуары

Алексеев А.Д. Литература русского зарубежья. Книги 1917-1940. Материалы к библиографии. СПб., 1993.

Бердяев Н.А. Утопический этатизм евразийцев // Н.А. Бердяев о русской философии. В 2-х частях. Свердловск, 1991. Ч. 2.

Вишняк М.В. Годы эмиграции. 1919-1969. Париж-Нью-Йорк,1970.

Вишняк М.В. "Современные записки": Воспоминания редактора. СПб., 1993.

Гессен И. Годы изгнания. Париж, 1979.

Гуль Р. Я унес Россию. Нью-Йорк, 1981. Т. 1; Нью-Йорк, 1984. Т. 2.

Зерноа Н. За рубежом. Париж, 1973.

Зерно» Н. Русское религиозное возрождение XX века. Париж, 1974.

Ковалевский П. Зарубежная Россия. Париж, 1971.

Костиков В.В. Не будем проклинать изгнанье... (Пути и судьбы русской эмиграции). М., 1990.

Кривошеина Н. Четыре четверти нашей жизни. Париж, 1984.

Назаров М.В. Миссия русской эмиграции. Ставрополь, 1992.

Носик Б.М. Привет эмигранта, свободный Париж. М., 1992.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...