Главная Обратная связь

Дисциплины:






Люди золотых приисков и трудных путей разогнули спины, и надстолом закружились шутки, песни и воспоминания о былых при­ключениях



Впрочем, Граф не только разорился. Его не ждали в Номе, все считали, что он давно погиб. Некролог о его смерти был напечатан в местной газете после того, как капитан китобойного судна, которое пыталось спасти экипаж баржи, сообщил о кораблекрушении. О том, что на барже находился именно Георг, капитан узнал на мысе Барроу, где ему сказали, что одним из двух несчастных был шведский

граф.

Граф ничуть не удивился, что в такой ситуации его компаньоны по «Монте-Кар­ло» поделили все оставшееся после закрытия салуна между собой, а о нем самом забыли навсегда. Тем более, что и родственников у него в Соединенных Штатах не было. Правда, он получил пару тысяч долларов от Джона Мэрфи, из которых теперь осталась только одна. Георг жил некоторое время на деньги, которые ему возвращали его должники. Их было немало. Но те, кто задолжал ему крупные суммы, старались избегать его. Иные исчезали бесследно. Так было с Малышом Тэксом, который остался должен ему 7 тысяч долларов за съестные припасы, виски и постройки, ведь они были совладельцами нескольких салунов. А вот мелкие должники, напротив, проявляли сочувствие к Графу и старались вернуть все, что могли.

Хижину, где жили братья Купер, смыло штормом, а ту, что строил Граф, Фрэнк Мак-Уэллен продал И все же Георг нашел пристанище. Он закупил продовольствия и устроился на зиму в хижине Джо Кеннеди. В окрестностях Нома, за исключе­нием горных районов, золотодобыча была не слишком интенсивной. Старый уча­сток Графа — «Энзил-Крик-2», расположенный на отмели, превратился в гигант­ский туннель после того, как там была обнаружена богатая золотоносная жила и было извлечено золота почти на 2 миллиона долларов. На Севере, впрочем, встре­чались и другие золотые жилы, подобные этой; они разрабатывались в Серкле в 1893 году и в Доусоне и Рампарте в 1 896-м.

В новом году с Юкона дошли слухи о том, что в Фэрбенксе найдены новые месторождения золота. Некоторые жители Нома так воодушевились этим извести­ем, что стали собираться в путь и готовить собачьи упряжки, однако многие были настроены скептически. Уж слишком часто за последние несколько лет толпы людей устремлялись туда, где, по слухам, была куча золота, и не находили там ни пылинки. На этот раз могла произойти та же самая история.

Однако на самом деле главное открытие было сделано 22 июля 1902 года итальянцем Феликсом Педро, который провел четыре года в лихорадочных поисках Лост-Ривер (Потерянной речки). То была золотоносная речка, которую Феликс с товарищем впервые обнаружили в 1898 году. В качестве ориентира они оставили на этом месте перевернутую лодку... но затем безнадежно потеряли ее. Мысль об утраченных сокровищах не давала ему покоя. Он копал и мыл каждый день что было сил, покуда севернее Чена-Ривер не напал на жилу, которую назвал Педро-Крик.



Между тем Граф устал от бездействия, он купил нарты и упряжку эскимосских лаек. Старый друг Графа, Билли Тейлор, попросил взять его с собой, и в начале марта 1903 года, запасшись провизией, спальными мешками и палаткой, они выехали из Нома.

До поры до времени все шло гладко. Дорога была хорошая, так как регулярно использовалась почтовой службой. Друзья планировали перебраться через залив Нортон в Уналаклит и затем, свернув с почтового пути, держать на Калтаг.

Но вскоре Билли заболел. Граф понимал, что нельзя было ни оставить его, ни везти с собой вверх по Юкону. Он доставил Билли в военный госпиталь Сент-Майкла и, снабдив деньгами, чтоб тот мог отплыть с первым же судном, вернулся к месту, где был прерван маршрут, чтобы следовать дальше.

Добравшись до зимней индейской стоянки в Нулато, он дал день отдыха соба­кам и докупил продовольствия. Несмотря на то что уже наступил март, стояли морозы, и собакам приходилось тяжело. Хотя еды для них было достаточно — рис и вяленая лососина с медвежьим и лосиным жиром, — одна собака погибла, и Граф решил остаться еще на два дня, чтобы дать утомившимся собакам как следует отдохнуть, а уже потом подниматься до Форт-Гиббона и далее — на восток, вдоль Танана-Ривер. Другие старатели успели накатать снежный путь, и благодаря этому уже в конце апреля он был в Фэрбенксе.

«Палаточный город вырос, как на дрожжах, — писал Граф. — Я разбил палатку, посадил на цепь собак и начал осматриваться. Было много людей из глубинки: из Серкла, с Сороковой мили, из Доусона».

В городе действовало множество салунов, но еще больше строилось. В Номе азартные игры были запрещены, а здесь играли повсюду.

Однажды, прогуливаясь, Граф вновь встретился с Томми Форрестом. Он открыл салун и, как это обычно бывало на новых золотоносных приисках, сразу же взвинтил цены. Стаканчик виски стоил доллар, а бутылка пива — пять.

Граф встретил и Дейва Петре из Луммелунды, большого, толстого дружелюб­ного шведа, который был женат на пухлой индианке себе под стать. Он тоже открыл палаточный салун и выдумал хитроумный способ заманивать посетителей. На прилавке у него стояла единственная бутылка виски, и посетители, считая ее последней, спешили опорожнить. Сразу после этого он выставлял следующую. Опу­стошать его запасы стало настоящим спортом, и частенько можно было услышать:

— Не сходить ли нам к Дейву и не прикончить ли его последнюю бутылку виски?

Однажды вечером Граф встретил старателя по имени Форд, который мало смыслил в участках, но, имея 25 тысяч долларов, выразил желание заключить с Графом пари на предмет, удастся ли Графу найти участок. Они ударили по рукам и в начале мая отправились к золотым приискам, находившимся в 40 километрах от города. Снег в то время уже таял, собаки были ни к чему, и Граф оставил их у Дейва.

Вскоре после того, как они добрались до Фэрбенкс-Крик, десятник Седьмого прииска предложил им работу, но они намеревались застолбить собственный участок и отказались. Графу подвернулся неплохой вариант, но Форду он показал­ся несерьезным, а кроме того, он усомнился в законности договора, написанного карандашом. Он отправился обратно в Фэрбенкс, чтобы проконсультироваться с юристом, а Граф тем временем завязал дружбу с пьянчужкой по имени Джек Уэлш, тут же отправившим его за двумя бутылками виски.

Золота в кошеле, который он дал Георгу, оказалось не меньше чем на 3 тысячи долларов. Здесь обращались с золотом так же, как когда-то в Номе, — доверяли полный мешочек первому встречному, объявляя, что он может брать, сколько хочет.

Когда Граф вернулся и начал пить со своим новым другом, появился десятник и сказал, что законом запрещено покупать виски для сиуошей, так презрительно называли индейцев. Джек обиделся, и вскоре между ним и десятником вспыхнула драка.

Как выяснилось, Джек Уэлш имел права на аренду участка. Он уволил десятника и взял на его место Графа на 100 долларов в день, включая кормежку. Граф был большим специалистом по промывке золота, и работа пошла гладко. Проблему составляли его личные отношения с ирландцами, которые не хотели подчиняться шведу; не сложились отношения и с поварихой.

Граф знал о неприязни ирландцев к шведам. Еще Джек Лондон, когда они жили в Кандле, пытался дать этому объяснение. Он говорил, что их учат ненавидеть шведов по религиозным причинам еще в школе. Детям твердят, что это шведы подложили первую мину под католическую церковь еще во времена Тридцатилет­ней войны.

Уэлш уволил ирландцев и нанял других рабочих, но тут взбунтовалась повари­ха — миссис Гилрой. Она считала, что была допущена несправедливость, но, имея на руках маленького сына, не могла отказаться от своего места. Жительница Лондона, она приехала на Аляску в отчаянной попытке заработать денег, чтобы поддержать больного мужа. Она откладывала каждый цент, чтобы поскорее вер­нуться к нему. Графу удалось уладить конфликт, и в этом ему помог ее мальчик.

«Он смотрел на меня так, словно перед ним был сам дьявол, но его страшно заинтересовало золото. Однажды я застал его на берегу, где он пытался промы­вать золото. Ему удалось найти крохотный самородок, который пропустили ста­ратели, потому что пользовались слишком короткими желобами, — писал Граф. — Я дал ему настоящий лоток и отвел к корзинам из-под картофеля, наполненным магнетитовым песком и магнитным железняком из отработанных желобов. Преж­ний десятник не утруждал себя заботой о золоте, остававшемся в нижнем слое. Глаза мальчугана засияли, когда он увидел, как много золота осталось в первом же промытом им лотке. Я сказал, что он может оставлять себе все, что намоет, и с того дня еда стала значительно лучше».

Лето заканчивалось, пришел приказ погасить костры под котлами. Люди вер­нулись в Фэрбенкс, где с ними сполна расплатились в салуне у Дейва. К тому времени его салун уже переехал из палатки.

 

Дейв из Луммелунды превратился в респектабельного господина. Он выстроил новый двухэтажный салун, где были и танцевальный зал с девицами, и комната для игры в карты — о рулетке он и слышать не хотел, — и бар высшего класса, и банк для хранения золота. Разговоры о последней бутылке виски у Дейва остались в прошлом.

Графу нужно было найти себе в Фэрбенксе пристанище на зиму. На горизонте опять появился его друг Билли Тейлор, и они втроем с Лэдди Голдспрингом построили на опушке леса хижину с погребом. Поскольку те двое не накопили ни гроша, Граф сам купил необходимую кухонную утварь и продуктов на всю зиму. После этого он приколотил к стене домашний устав.

Устав определял правила поведения гостей, для которых всегда была распахнута дверь. В первом параграфе Граф уведомлял, что зимой он будет выезжать на разведку новых месторождений и поэтому освобождается от какой-либо домашней работы. Он считал это справедливым, поскольку он кормил всю компанию.

Никто не должен был находиться в постели после 8 часов утра. Домашняя работа распределялась между обитателями. Один готовил и таскал воду, другой колол дрова, третий охотился на мелкую дичь и так далее в течение недели. Потом все менялись. Система оказалась очень эффективной, и они недолго оставались втроем. Вскоре их стало семеро, а к весне — уже одиннадцать.

Мужчины вели беседы о старательском деле и рассказывали разные истории, ходили в салун поиграть в карты. Нередко возникали разногласия из-за домашней работы, но никто никогда не критиковал качество приготовленной пищи. Закон гласил, что всякий, кто выразит неудовольствие, тут же принимает дежурство по кухне. Поэтому всем все всегда очень нравилось. Даже подгоревшая каша была слаще меда. Но бывала и вкусная еда, особенно тушеный кролик или куропатка.


 

 

Глава восемнадцатая

 

ЗИМНИЙ ПОХОД

 

А потом раздался протяжный волчий вой, разбухший до неимоверного, душераздираю­щего надрыва и стихший в скорбной каден­ции.

 

Пока Граф работал на Седьмом прииске, все участки вокруг Фэрбенкса были разобраны. Всю долгую зиму они обсуждали с приятелями свои дальнейшие планы* Некоторые собирались податься на Клондайк, или к Сороковой миле, или еще дальше на восток. Но Граф считал, что золото следует искать вниз по Танана-Ривер или Вверх по Ненане.

Он рассчитывал податься туда в одиночку, но однажды на пороге замка, отря­хивая снег с одежды, появился его старый товарищ по Кандлу Джек Лондон. Он только что поднялся по Юкону, им было о чем поговорить, ибо много чего случилось за тот год, что они не видели друг друга. Джек никогда не работал на прииске и не владел участком. Он кочевал от лагеря к лагерю и везде пользовался гостеприимством, ибо по закону Севера каждый, кому нечего есть, будет принят как гость повсюду, где есть хоть какая-то пища. Он слушал, о чем говорят между собою лесорубы, и вертелся в салунах, внимая рассказам старателей. Теперь идей у него было хоть отбавляй, однако он держал их при себе. Джек был полон рвения присоединиться к Графу, как и еще один человек по имени Фалькенберг, — и они стали собираться в путь.

Граф забрал своих собак у Дейва Петре, но те оказались в неважной форме. Они провели зиму, валяясь возле печки и питаясь чем попало. Животные исхудали, шерсть на них местами повылезла. Петре считал, что они уже ни на что не годны и что их надо пристрелить. Но Граф сказал, что он их вылечит, и взял с собой в замок вместе с собаками Дейва, которых тот отдал ему бесплатно. Он построил для них конуры с подстилками из мха и кормил их укрепляющей пищей. Поначалу они постоянно выли, но скоро вновь привыкли к жизни на открытом воздухе. Через неделю он счел их достаточно сильными для того, чтобы тянуть его трех­метровые нарты, и они отправились в путь.

По дороге Граф продолжал заботиться о собаках, скармливая им целиком кроликов, на которых охотился. Он был убежден, что у собак завелись глисты и что кроличье мясо способно помочь от этой напасти. Вскоре собаки поправились, и их залысины начали зарастать.

 

Путешественники отправились вниз по Танана-Ривер до Юкона, остановившись на день в хижине лесорубов. Далее они поднялись вверх по течению Ненаны, с ее волшебным видом на юг, на величественную гору Мак-Кинли. Примерно в 50 километрах вверх по реке они встретили индейца, чье ружье привлекло внимание Графа. У Георга было с собой два ружья — тридцати- и сороказарядное, но оба короткоствольные и потому мало подходящие для охоты на пугливых горных коз с большого расстояния. В конце концов он выменял приглянувшееся ему ружье у индейца. Вскоре ему представился случай опробовать его на лосе, бежавшем по гребню горы в полукилометре от него. Они пока еще не нуждались в мясе, да и не могли бы унести всю тушу с собой, однако решили не пренебрегать такой возможностью. Разбив лагерь, они пировали три дня. У собак тоже был отличный аппетит. Они уже окончательно оправились, и шерсть на них лоснилась.

Покуда они стояли лагерем, Граф разведал местность и. обнаружил немного золота в долине, названной ими Ферст-Чанс («Первый шанс»). Но больше по эту сторону гор они не нашли ничего, а потому совершили тридцатикилометровый переход через хребет, где набрели на скалистые образования, сулившие успех. Они прошли несколько долин и вышли к небольшой речке — притоку Тананы. На ее песчаных берегах имелся аллювиальный гравий, и, по подсчетам Графа, здесь можно было бы намывать золота как минимум на десять долларов в день.

Они пробыли в этой местности десять дней, столбя участки и давая названия притокам: Элзи-Крик, Калифорния-Крик, Рекс-Крик (в честь Рекс-Бич), Грейс-Крик. Но для самой речки они не смогли подобрать имени. Познакомившись с местными индейцами, они поинтересовались, как те ее называют.

— Тотатланика, — сказали те. — А выше по течению она зовется Татланика.

Толком не разобрав ответа, Граф тем не менее попытался записать это название на бумаге. Когда он пришел регистрировать участки, для регистратора оно явилось такой же новостью.

— Лучше покажи мне это место на карте, — сказал тот.

Граф залез на лесенку и прочертил линию реки на большой карте, висевшей на стене. До того вся эта область была белым пятном. Река впоследствии получила название Вуд-Ривер.

В этих местах водилось немало всякой дичи: горные козы, кролики, куропатки. И все же за шесть недель припасы, привезенные с собой (мука, соль, сахар, бобы), стали таять, и было решено двинуться к устью реки, где можно было выменять необходимые продукты.

Погода по-прежнему стояла прекрасная — морозная, с короткими днями и длинными ночами. Дров для костра было предостаточно, и они устраивались на ночевку довольно рано. Однажды вечером, когда они сидели в палатке и беседовали, у Графа вдруг появилось ощущение, будто вся природа вокруг зашевелилась. «Не иначе как у меня воображение разыгралось, — подумалось ему. — Ведь животного не слышно, когда оно крадется по мягкому снегу». Но затем он услышал, как кто-то царапает холстину. Собаки просились внутрь. Северные собаки не спят в палатках: они роют себе на ночь норы в снегу. Так что этот знак не предвещал ничего хорошего.

Он поднялся и вышел Ночь стояла ледяная, звезды сияли, как алмазы. Ветви елей опустились под тяжестью снега. Ни дуновения вокруг — полная тишина. Но собаки, выгнув спины, принюхивались. Они почуяли опасность и были настороже. Казалось, все вокруг затаило дыхание.

— Эхууу! — донесся издалека вой.

— Эхууу! — прокатилось по долине.

— Эхууу! — ответило эхо.

Граф поспешил в палатку, где Джек и Фалькенберг потребовали от него отчета.

— Волки, — сказал Граф. — Они уже недалеко. Надо свернуть палатку и разложить костер.

Палатка была в одно мгновение сложена и привязана поверх саней с мясом, после чего на ней разложили оружие: три винчестера, одно ружье и два кольта. В обращенной к реке части лагеря они привязали собак друг к другу так тесно, что те едва могли пошевельнуться. В той части, что была обращена к долине, они нарубили побольше еловых веток и развели огромный костер.

В лесу царило оживление. Совы предупреждали друг друга: «Ууух! Ууух! Ууух!»
Ближе подходили лоси, пронзительно тявкали лисы. Фалькенберг следил за огнем,
Джек и Георг держали ружья наготове. Они ждали. Вокруг не было слышно ни
звука; в лесу все замерло опять.

Внезапно собаки издали глухое рычание, и ответное рычание донеслось из леса. Они подбросили в огонь веток, чтобы видеть, откуда грозит опасность.

И вот они увидели их. Волки безмолвно окружили лагерь. Их глаза блестели и искрились, отражая свет костра.

— Смотри в оба, — сказал Граф Джеку. — Их нельзя подпускать слишком близко.

Оба выстрелили. Эхо разнеслось по долинам, и прямо перед ними послышался дикий вой. Они выстрелили еще раз, и вой слился в адский хор. Слышно было, как щелкали челюсти и трещали кости: голодные волки набрасывались на своих павших собратьев.

Костер догорал слишком быстро; нужно было набрать еще дров. Фалькенберг приволок еще веток, а Джек с Графом возобновили стрельбу. Один, другой, третий: Георг подстрелил девятерых, одного за другим... Этот предсмертный вой, чавканье и хруст костей будут еще долго отзываться у них в ушах.

Вот один из волков пошатнулся, и тут же другой, бывший поблизости, впился в него зубами — прежде, чем тот успел достичь земли, и вырвал у него из бока клок шерсти. Давясь, он пытался проглотить ее, но шерсть застряла у него в глотке, и теперь уже он сам был беззащитен. Заметив это, остальные бросились на него и разорвали на части. То была ужасная, незабываемая сцена расправы смертель­ных врагов человека друг с другом.

Наконец при свете пламени люди определили по поведению волков, что их вожаки убиты. Оставшиеся в живых не решались на атаку и жались в темноте. Наутро волки исчезли. В начале битвы старатели насчитали их примерно с сотню. Трудно было сказать, сколько осталось в живых. Волки очистили поле битвы, оставив лишь замерзшие сгустки крови и клочья шерсти.

С налитыми кровью глазами, в обгоревшей одежде, трое мужчин присели отдохнуть. Однако следовало спешить: им хотелось избежать новой встречи с волками и достичь Тананы как можно быстрее. Сидя на санях, они жарили оленину на тлеющих углях. Джек заговорил.

— Знаете, что я сделаю, — сказал он, уплетая жаркое за обе щеки, — я напишу рассказ о волках и назову его «Волчий зов».

Граф был удивлен — рехнулся тот, что ли? Во всяком случае, раньше Джек никогда не упоминал о своем умении обращаться с пером и бумагой. Заметив удивление Графа, Джек рассмеялся и, чтобы переменить тему, спросил, что тот собирается делать дальше. Георг ответил, что будет мыть золото, пока опять не станет на ноги.

Так оно и было: еще пару лет Георг провел в погоне за золотом, постоянно попадая в различные переделки, — но так и не сумел разбогатеть.

 

Глава девятнадцатая ПУТЕШЕСТВИЕ С НИКОМ

У природы немало уловок, при помощи которых она убеждает человека в том, что он смертен… но самая ошеломительная — это Белая Тишина.

 

Георг аф Форселлес провел еще два года на открытых просторах, и всегда эта пустыня вселяла в него благоговейный ужас. Однажды по пути к Танане он вместе с приятелем, новичком по имени Ник Андерсон, обследовал большой ледник в горах Врангеля.

Пересечь ледник оказалось предприятием куда более трудным, чем они пред­полагали. Его поверхность растрескивалась; иногда края трещин внезапно смыка­лись. В конце концов путешественникам пришлось смириться с мыслью о ночевке на леднике: продолжать путь по обманчивому льду после заката солнца было слишком опасно.

Палатки с собой у них не было, но не укладываться же прямо на лед! Не видя другого выхода, они разложили свинину и сушеный картофель и улеглись на них.

«Я никогда не чувствовал себя столь ничтожным и беспомощным перед величием природы, как в ту ночь на леднике, — писал Граф впоследствии. — Над нами раскинулся бездонный небесный свод; именно оттуда приходят холода Севера. Вокруг нас был лед и ничего, кроме льда. А под нами жил своей жизнью гигантский ледник Когда лед трескался, раздавался звук, похожий на звук органа. Иногда звуки делались громче и мощнее, подобно воплю трубы. То был голос природы, гремящий СКВОЗЬ ночь».

Едва рассвело, замерзшие до полусмерти старатели приступили к спуску с ледника. Когда они добрались до места, где были спрятаны их продовольственные запасы, они были настолько измождены, что тут же стали на ночлег. Неопытного Ника ожидал еще один шок.

«У нас не было с собой спальных мешков, и, чтобы устроиться поудобнее, мы использовали свиные туши в качестве подушек Нику снился сон про золото, когда внезапно посреди ночи он был разбужен большим мохнатым зверем, стоявшим прямо перед ним и издававшим ужасные звуки.

— В чем дело, Ник? — прошептал я в полусне.

— Медведь, медведь! — прохрипел Ник.

В его голосе слышался ужас. Я вскочил и закричал так громко, как только мог: „Пшел! Пшел!' Этою оказалось достаточно, чтобы большая темная фигура исчезла.

— Я думал, мне конец, — сказал Ник. — Он дышал мне прямо в лицо.

Я сказал ему, что медведь пришел за свининой. Это был обычный черный медведь, который не так опасен, как гризли.

Зубы Ника стучали, как в лихорадке, ему не терпелось развести огонь. В конце концов мне удалось его успокоить, но больше в эту ночь мы не спали».

На следующий день они продолжили путешествие, следуя по течению Низина-Ривер, но погода ухудшилась, и было решено остановиться на пару дней в индей­ской деревне. Для Ника это явилось новым испытанием.

Как мы помним, палатки у них не было, и они приняли приглашение остано­виться в одной из индейских палаток, состоящей из трех отсеков. Мужчины спали на лавке у стены в первом отсеке, подложив под себя (для сохранности) продукты. Ник спал с внешней стороны, а Георг — с внутренней, у стены. Внезапно Ник разбудил мирно спящего Графа щипком и прошептал:

— Глянь на этого ненормального индейца: по-моему, он хочет нас убить! Граф протер глаза и глянул сквозь дверь, ведущую в их отсек. В темноте он

различил в другой комнате индейца, в каждой руке тот держал по ножу, рассекая ими воздух. Лицо у индейца было разрисовано красными полосами, в волосах торчали перья. Было ясно, что он находится в экстазе. Его глаза сияли, он рычал и издавал другие странные звуки.

Граф объяснил Нику, что этот индеец — шаман и что он изгоняет злых духов из больного человека. Знахарь продолжал свои прыжки, рассекая воздух и бормо­ча заклинания, а затем, издав звук, похожий на свист, вышел из палатки.

Георг понимал, что Ник все еще напуган: уж слишком много ему довелось пережить за последнее время. Утром Граф обнаружил, что в соседней комнате действительно был больной ребенок, но все равно, чтобы успокоить Ника, уговорил туземцев предоставить им место в другой хижине.

К этому времени Граф знал уже немало о местных обычаях, но никогда не упускал случая пополнить свои знания. Он свел знакомство с семнадцатилетним юношей по имени Джим, который часто появлялся в их хижине.

Джим носил сухожилия лося на руках и на ногах, и Георг поинтересовался, что бы это значило. Джим ответил, что шаман велел всем ребятам носить их до тех пор, пока они не убьют шесть коз, трех сохатых и одного медведя. Тогда они станут мужчинами. У Джима была сестра. Он рассказал Георгу, что ей четырнадцать лет, и у нее появились первые месячные. Теперь она должна провести три недели в лесу, в одиночестве, у костра, чтобы стать женщиной. Ей приносят еду, а когда она вернется, ее можно будет выдавать замуж. Он также сообщил Георгу, что подле деревни есть озеро, где водится странная рыба, которую шаман запретил ловить и употреблять в пищу.

Граф, естественно, проявил любопытство и отправился к озеру. Всматриваясь в его чистые воды, он вскоре приметил запретную рыбу — то был угорь. Граф всегда имел при себе, среди прочего снаряжения, несколько плиток динамита. Он достал одну, поджег взрыватель и закинул на середину озера. Бум! После взрыва сотни угрей всплыли на поверхность. Граф с Ником устроили пир из вареных и жареных угрей. Но индейцы к ним даже не притронулись.

Старший брат Джима как-то обмолвился, что в горах живет несколько белых людей, и Граф с Ником решили к ним наведаться. Они тронулись в путь, изучая породу и беря пробы. Однако они обнаружили лишь немного металлических вкраплений, да и то в основном медь. Поскольку им не сопутствовала удача в разведке, добравшись до прииска Истерли, они охотно приняли предложение работать там все лето.

Ник никогда старательством не занимался, так что ему выпало быть помощни­ком повара, а Георгу поручили вести взрывные работы. Истерли в работе пользо­вался гидравликой: насосы под высоким давлением вели намыв берегов. Когда на пути вставали скалы, Георг должен был убирать их при помощи динамита. Работа была несложная и приятная. Вокруг были леса, сияло солнце, пели птицы. Что может быть лучше в этих диких местах?

Однако Нику его работа не нравилась: ему совсем не улыбалось мыть посуду и накрывать на стол Месяца ему хватило по горло. Как-то у него произошла ссора с главным поваром, и он пришел к Георгу сказать, что собирается уходить. Граф уговаривал своего приятеля остаться до осени, но, когда тот отказался, Георг рассудил, что ему надо двигаться вместе с ним.

— Я привел его сюда, я же должен и увести его отсюда, — сказал Георг.

Истерли не хотелось отпускать их. Он сказал Георгу, что назначит его управ­ляющим к следующему лету, если он останется и присмотрит за лагерем зимой. Кроме того, он предложил Нику дождаться прихода лошадей с востока, доставля­ющих ежемесячно почту, и уехать с ними.

Георга не прельщало оставаться здесь на всю зиму, да и Ник был полон решимости уходить немедленно. Граф принес с лесопилки досок и соорудил лодку с двумя мощными веслами, способными противостоять речному течению.

Когда кто-нибудь покидает лагерь, тяга к путешествиям становится заразной. Истерли удалось уговорить одного рабочего остаться с помощью бутылки виски, но англичанин по имени Джуитт решил уходить вместе с Графом и его приятелем. Четвертым пассажиром стал коричневый пес, брошенный кем-то в лагере.

Они отправились в путь прекрасным летним утром, и плавание вниз по Низине на первых порах проходило гладко. Впереди были горы, они приближались к ним с большой скоростью. Но внезапно они попали в беду.

«Мы оказались в бассейне, какого я никогда прежде не видал. Поток несся все быстрее и быстрее, скалы стеной нависали над нами. В горах открывалось отвер­стие, и река, пенясь, устремлялась в него».

Они угодили в крутое ущелье, и лодку стало разворачивать боком.

— Гребите, гребите! — кричал Георг Нику и Джуитту. — Не смотрите по сторонам, гребите, и все!

Собаку охватила паника, ее испуганные глаза светились в темноте поглотивше­го их ущелья. Они продолжали нестись вперед на страшной скорости, причем лодку крутило и вертело, как если бы они были на дрейфующей льдине.

«Пена забрызгала мне глаза, и, протерев их, я увидел торчащие из реки камни. Бешено выкрикивая слова команды, я пытался увернуться от столкновения с ними. Мне было известно, что каньон Низины имеет форму буквы „М", но это было все, что я знал о нем».

— Правее! Левее! — кричал Граф, и Ник с Джуиттом налегали на весла. Сам Граф вцепился в руль. Кто бы мог подумать, что есть такие бешеные реки!

Внезапно впереди посветлело, и Георг увидел стены обрывов. Сияло солнце; казалось, они попали в зеленый рай. Георг вырулил к берегу, и измученные люди, привязав лодку, бросились на траву.

Из соседней деревни прибежали индейцы. Они удивились, что команде удалось пробраться сквозь каньон длиной в шесть километров, и показали им могилы шестнадцати старателей, пытавшихся пройти тем же путем. Сколько же всего здесь людей погибло, не знал никто.

«Мы проплыли остаток пути вниз по Низине и далее по Коппер-Ривер к морю в подавленном состоянии. После встречи со смертью еще долго чувствуешь себя школьником, Бог преподал тебе нешуточный урок».

Когда Граф и его попутчики прибыли в Кордову, в воздухе носились слухи о будущем Сьюарда. Правительство США открыло и собиралось разрабатывать уголь­ные залежи у Кук Инлет, к югу от Алеутов.

Однако дело не ограничивалось углем. Ходили слухи, что в Сьюарде будет военно-морская база и что от нее до копей проведут железную дорогу. В таком случае там возникнет целый новый город.

— Как насчет того, чтобы приобрести немного собственности? — спросил Граф у Ника. — На этом можно неплохо заработать.

— Почему бы и нет? — ответил тот.

Однако, добравшись до угольных месторождений, они поняли, что слегка одоз­даляи Их опередили тысячи людей из Вальдеза и Кордовы. Многие уже застолбили себе землю, не сомневаясь, что выбранный ими участок окажется в самом центре событий.

Тем не менее Граф с Ником тоже застолбили себе участки, и после долгих собраний и прений был намечен план будущего города с Первой улицей, улицей Вашингтона, улицей Старателей и т. д. Они уже с удовлетворением потирали руки, прикидывая, за сколько можно будет продать их владения.

Но вскоре пузырь лопнул. В один прекрасный день в гавань зашел и бросил якорь большой корабль. На берег сошли рабочие, солдаты, инженеры. Процессию возглавлял здоровенный майор со здоровенными же усами.

Майор просматривал какие-то бумаги, когда перед ним появилась наша пред­приимчивая парочка в предвкушении удачной сделки.

— Что все это значит? — спросил он, глядя на предъявленные ими права на землю.

— Город уже застолблен, — отвечали ему. — Вот эти земли — наша собствен­ность. Но кое-что мы готовы продать.

— Вы с ума сошли? — закричал тот. — Вы что, не знаете, что план города подготовлен и одобрен в Вашингтоне?

Внезапно их затея показалась им не столь уж блестящей.

— Убирайтесь! — рявкнул майор.

Город был построен на плато и получил название Анкоридж. Американский флот заполучил новые корабли, работавшие на нефти, а не на угле, и планировав­шаяся военно-морская база так никогда и не была построена.

Делать друзьям здесь было больше нечего; торговли землей с них довольно, решили они.

Вернувшись в Кордову, они с головой окунулись в развлечения. Однако к концу ноября у Графа созрел новый план. Он никогда еще не добирался до самого Крайнего Севера, до бассейна Коюкука, где, по идее, должно было быть самое лучшее золото на Аляске.

Ник выказал желание составить ему компанию, и они распрощались с хозяе­вами, Гансом и Чарли. Загрузили новые трехметровые сани провизией и тронулись в путь. Собак решено было не брать, потому что им не нашлось бы в дороге корма.

Они направились в Вальдез и выбрали трудный путь через ледник. Однако в конечном счете они набрели на путь, проложенный вьючными лошадьми, ведущий в Фэрбенкс. По дороге стали встречаться трактиры, но они избегали их, ночуя в шелковой палатке и готовя пищу на юконской печке.

Они добрались до Фэрбенкса накануне Рождества, и тут Ника стали терзать сомнения.

— Как далеко до места? — спросил он. — И что, дорога все время будет такая же?

Граф засмеялся.

— До сих пор были одни цветочки. Сейчас начинается самое трудное. Мы спустимся до Юкона, а оттуда придется шагать через пустыню.

— Знаешь, я могу найти себе занятие поинтересней, — сказал Ник с таким видом, будто он прямо сейчас повернет назад.

— Брось, — сказал Граф. — Идя вдоль берега Тананы, мы доберемся до Форт-Гиббона. Какая-нибудь тропинка всегда найдется. Прогулка пойдет тебе на пользу.

— Граф, — серьезно сказал Ник, — я согласен на Южную Аляску. Там хотя бы не так дьявольски холодно. Может, повернем? Там тоже можно подзаработать.

— Мне плевать на деньги, — пророкотал Граф. — Я хочу увидеть Коюкук. Не хочешь идти со мной, не надо.

— Я разворачиваюсь, — кратко ответил тот. Так они и расстались. Них отпра­вился на медные рудники, а Граф остался на Рождество с друзьями в Фэрбенксе.

Он двинулся дальше сразу после Нового года. Как он и полагал, от Тананы к Форт-Гиббону вела проторенная тропа, и Граф легко добрался до Юкона. Оттуда он рассчитывал срезать путь до Беттлза по Коюкуку.

Передохнув денек, Граф надел снегоступы, вооружился компасом и, впрягшись в сани, отправился в путь, который, он знал, будет полон испытаний. Именно таким он и оказался, километр за километром, день за днем, через безмолвную мерзлую пустыню.

Иногда наст был таким крепким, что Графу достаточно было пройтись раз, чтобы проложить путь. Но в других местах снег был настолько глубок, что приходилось оставлять сани и протаптывать сперва дорожку.

Когда шел снег, Граф останавливался, а когда вновь двигался в путь, в голову ему приходили самые возвышенные мысли и он ощущал собственную ничтожность в этом огромном пустынном краю. Безмолвие было ужасающим, даже хруст сучка звучал, как пистолетный выстрел. Но Георг радовался любому звуку: казалось, дятел издали подбадривал его.

Меньшую радость доставил ему волк, как-то пополудни подвернувшийся ему на пути. В отдалении он заметил еще двух-трех и понял, что это вожаки стаи, обследующие местность.

В санях наготове лежал винчестер, и Граф знал, что стая не должна быть слишком велика, самое большее двадцать волков. Не дожидаясь наступления тем­ноты, он поставил палатку, нарубил дров и развел большой костер. Он пригото­вился бодрствовать всю ночь, но через пару часов заметил, что окружен кольцом мерцающих глаз.

Граф выстрелил в темноту. Выстрелы прозвучали в тишине, как гром. Вскоре он услышал, как волки дерутся над трупами своих собратьев. Ему видны были их глаза, но теперь, когда их вожаки были убиты, они уже не представляли большой опасности. На заре они ушли, и больше Граф их не видел.

Наконец он добрался до Беттлза, где набрел на проторенную тропу, тянущуюся вдоль Коюкука. Дорога теперь была гораздо легче, и в один из дней конца марта он достиг своей цели — Вайсмана. Как странно было оказаться в салуне Бродяги Смита, заказать виски и присесть в углу. Место было отнюдь не шикарное, с самодельными стульями и столами, но тут было тепло, и Графу казалось, что он вернулся в лоно цивилизации.

 

 

Глава двадцатая

ЛУЧШЕЕ В МИРЕ ЗОЛОТО

 

На север и на юг, сколько видно было глазу, простиралась девственная белизна.

 

Как мы помним, Граф легко смирился с неудачей, постигшей его при попытке спекулировать участками. Так же философски воспринимал он все, что случалось с ним на тропе, а также свои отношения со старожилами Севера.

«Глуха и бесприютна была местность по берегам Коюкук-Ривер, — писал он позднее в воспоминаниях, — и странны были нравы населявших ее людей, Они жили вдали от больших городов, по своим собственным законам».

Графу не потребовалось много времени, чтобы ознакомиться с порядками городка. В тот первый вечер, пока он сидел и читал газету двухмесячной давности, посетители подъезжали на своих упряжках, заходили внутрь, хриплыми голосами требовали виски и уезжали. Наконец один из них задержался пропустить рюмку с хозяином, и вскоре Граф был приглашен присоединиться к ним.

«Я понял, что таков обычай в стороне Коюкук. Никто не опустошит стакана в салуне, не угостив остальных. Я почувствовал, что настал мой черед, и спросил, почем у них выпивка. У меня было семь серебряных долларов, и я надеялся, что этого хватит, чтобы поставить им по стаканчику».

Граф швырнул монеты на стойку. Бродяга Смит и его приятель рассмеялись:

— Деньги новичка! Серебряные доллары дядюшки Сэма, родные звуки. Они принялись вспоминать юность и кто чем занимался в Штатах.

Когда приятель Бродяги Смита ушел, тот стал просвещать Графа. Вайсман не только самый северный в мире старательский лагерь: «в нем добывается больше золота из расчета на человека, чем в любом другом месте, и это самое дорогое в мире золото, по 19 долларов за унцию».

Граф рассказал Бродяге Смиту, что в Номе он добывал золото по 17 долларов за унцию. Тот осведомился, где он еще бывал. Георг рассказал ему об открытии Кандла, но прочел в глазах собеседника недоверие.

— Не может быть, — сказал тот. — Кандл был открыт шведским Графом.

— Я и есть тот шведский Граф! — ответил Георг.

 

Глаза у бедняги Смита округлились, и затем он сказал:

— Тогда ты должен знать того парня в углу, Джимми Хилла. Бродяга Смит подозвал парня и спросил:

— Знаешь этого?

Георг был весь заросший и замызганный после долгой дороги, однако, приглядевшись, Джимми сказал:

— Боже мой, это же Граф!

Они взяли еще выпивки и стали вспоминать старые забавные истории времен Кандла — к примеру, как они послали Бена в Ном, в аптеку за приворотным зельем, чтобы помочь ему соблазнить молоденькую эскимоску по имени Китти. Аптекарь был, естественно, в курсе дела, и Бен был очень удручен, когда выданный ему флакон с настойкой из домашних мух не помог.

Они выпили за здоровье Бена, после чего Джимми сказал, что тут есть еще один их старый товарищ, Лоуренс Цивили, который держал в Кандле салун. У него рудник в пятнадцати километрах от городка, жена индианка и трое детей.

На следующий день Джимми и Граф направились к Лоуренсу, и Граф понял, что добыча золота в этих местах — дело нелегкое и дорогое. Лоуренс нарыл за зиму огромное количество породы, и, по его оценкам, золота в ней было на пятьдесят тысяч долларов. Но ему приходилось промывать песок при помощи паровой машины, на что уходила уйма дров по пятьдесят долларов за вязанку. Ему крупно повезет, считал он, если после выплаты всех долгов у него останется десять тысяч.

Граф, как обычно, испытывал нехватку «рабочего капитала», и вскоре он связался с новичком еще похуже Ника.

На сей раз им оказался человек по имени Нюсбаум, которого доставил в Вайсман почтальон в один из своих ежемесячных визитов. Нюсбаум держал ресторан и парикмахерскую в Форт-Гиббоне, но теперь решил попробовать себя в золотоискательстве. Поскольку никакого представления о том, как это делается, у него не было, он преисполнился рвения стать партнером Графа.

Бродяга Смит предложил им подняться к Голд-Крику, примерно в двадцати километрах к северу, и они последовали его совету. Они познакомились с двумя братьями по фамилии Браун, и те готовы были одолжить им кое-что из необходимого оборудования. Когда они зашли в хижину и осмотрели его, Нюсбаум подергал свой длинный нос, как делал это всегда, когда бывал чем-то недоволен.

Брауны предложили им работать у них на промывке, оставляя себе 85 процентов всего того, что намоют. Граф сказал Нюсбауму, что это выгодное предложение, но тому хотелось сперва получше осмотреться.

Поднявшись вверх по долине реки, они добрались до участка Касьяра Джима. Поскольку лето в этих местах очень короткое, Джиму не хватило времени, чтобы промыть весь песок. Он был готов предоставить старателям часть своего участка при условии, что те вернут ему десять процентов от намытого, и добавил, что не возьмет ничего за те дни, когда они добудут меньше, чем на сто долларов.

Нюсбаум опять дернул себя за нос и спросил Графа, что им может для этого понадобиться. Тот ответил, что продовольствие, лошади и оборудование обойдутся примерно в две тысячи долларов.

— Ну, нет, — сказал Нюсбаум. — Я на это не пойду. Давай смотаемся обратно к Браунам и глянем еще раз на их участок.

Нюсбаум спросил Браунов, сколько они возьмут за то, чтобы позволить им промывать песок, и те сказали — десять процентов.

— Однако это на пять процентов лучше их предыдущего предложения, — сказал Нюсбаум, присовокупив свой привычный жест.

К этому моменту Граф уже начал терять терпение. Он разъяснил, что большая часть золота уже выбрана Браунами и что там осталась самая тонкая пыль, на которой много не заработаешь. Однако он уже истратил все деньги, живя на широкую ногу, и в наказание ему ничего не оставалось, как работать с новичками, которым хотелось попробовать себя, но не хотелось ничем рисковать.

Когда они вернулись в Вайсман, у Бродяги Смита созрела новая идея — Мас-кот-Крик. Там песок лежал прямо на гребне горы. Дожди смыли часть этого песка, и видно было золото, поблескивающее на солнце. Нюсбаум, естественно, оживился. «Das gegelt mir!» («Это мне нравится!») — воскликнул он. (Нюсбаум, волнуясь, нередко разговаривал сам с собой на своем родном идиш.) Странная это была фигура: жидкие длинные волосы и борода свисали клоками; шляпа с маленькими полями была грязной и засаленной.

Граф сказал, что много им не заработать, но пора наконец на чем-то остано­виться. Они выкопали небольшую траншею и, как только в нее натекло немного воды, принялись за промывку. Удача сопутствовала им около двух недель. За это время в горах стаял весь снег, поставлявший воду; они заработали примерно по 700 долларов каждый.

Когда они отправились в обратный путь, лето было в разгаре; Граф был сильно разочарован. К тому времени, как они прибыли в Вайсман, он был здорово сердит, но Нюсбаум, пропустив несколько стаканчиков, заметно повеселел и предложил выпить что-нибудь еще.

— У меня все еще есть мои десять тысяч.

— Ты можешь проваливать к чертям, — сказал ему Граф спокойно. — Почему бы тебе не вернуться в Форт-Гиббон? Тебе и твоим десяти тысячам место там, а

не здесь!

С этими словами Георг повернулся и ушел. В воинственном настроении напра­вился он к Бродяге Смиту, где подсел к своему приятелю Гарри Оуэну с парой кружек пива. Тот указал ему на высокого старателя, Джимми Скофилда, отреко­мендовав его как самого «крутого» в лагере. Джимми заметил, что двое парней разглядывают его, и подошел к их столику, порываясь в бой. Граф принял вызов. Все произошло настолько быстро, что никто не успел даже заключить пари.

Джимми бросился на Графа — тот отступил в сторону. Затем он наскочил снова, и Граф уклонился нырком. Потом Граф нанес сильный удар, и кровь потекла изо рта Джимми. Графу удалось избежать многих ударов, но один угодил ему в глаз и отбросил его назад.

Это уже окончательно вывело Графа из себя, и он бросился в атаку. Он чувствовал, что его глаз распухает, и ощущал вкус крови, сочащейся из разбитой губы. Однако он совершенно не чувствовал боли. Толпа постоянно подбадривала дерущихся, и все происходящее было похоже на балаганное представление.

Наконец Графу удалось заехать Джимми по подбородку, и тот с грохотом перевалился через стойку бара и затих.

«Благодарение Богу за Кидди Брэйна, — подумал Граф, — вот и пригодились его боксерские уроки».

Граф отер лицо и обмыл губы.

— Хорошая схватка, — сказал кто-то. — А теперь пропустим по стаканчику за дружбу.

Шведу это пришлось по душе. Он опять был в хорошем настроении, почти совсем позабыв о Нюсбауме с его носом.

 

* **

 

Единственным развлечением золотоискателей в зимние месяцы было пойти в салун, где рекой лилось виски, гремела музыка и имелись иные искушения для мужчин, давно не знавших любви. Они проводили в городках вроде Вайсмана неделю или месяц, пока не спускали все свое золото. После этого они возвраща­лись к работе, притихшие и погрустневшие. Такова была жизнь золотоискателя — работа, развлечения, переезды.

Все эти стороны жизни старателей слились для Графа воедино в приключениях Джека Майдера тем летом, что он провел в Вайсмане, меж женщин, виски и местных законов.

В Вайсмане было три белых женщины и Джек Майдер не раз представлял себе, как он обнимет и расцелует каждую из них. И как только он прибыл в город он кинулся осуществлять свою мечту.

Он направился в гостиницу «Голден Гейт» и опрокинул пару стаканчиков, чтобы не подкачать, когда хозяйка мисс Уайт войдет в прокуренную комнату. Он сгреб ее в объятия и жадно поцеловал в губы.

— Номер первый, — сказал он.

А был он, надо сказать, недурен собой, и возможно, что мисс Уайт не имела ничего против. Но в комнате находился шериф Мерфи, который решил прийти ей на помощь.

Граф не понимал, зачем правительство вообще прислало сюда шерифа, потому что ничего- особенно плохого здесь не случалось, все вели себя более или менее пристойно.

Разумеется, завязалась драка. Джек был не бог весть какой боец, и шериф его здорово отколошматил, прежде чем отволочь в кутузку. Шериф не знал, каким должно быть наказание. Проступок был недостаточно серьезен для того, чтобы выслать его в Форт-Гиббон, так что надо было что-то придумать.

Пока шериф над этим размышлял, новость, что Джек угодил в кутузку, разнеслась по всем уголкам Коюкука.

— Что это новая метла взяла себе в голову?

— Джек, он же из наших.

Был созван митинг старателей. Поначалу в нем приняла участие семерка старожилов, но затем к ним присоединились и другие, поскольку это дело представляло общий интерес.

Собрание вел Румяный Джим, и, когда галдеж поутих, он записал постановле­ние на туалетной бумаге, невесть откуда взявшейся. Чтобы ничего не пропустить, Граф одолжил старую полудохлую клячу и двинулся вместе с остальными.

Отряд вооруженных мужчин приблизился к кутузке шерифа Мерфи, стреляя в воздух и требуя, чтобы тот вышел на улицу. Они могли видеть Джека, машущего им из огорода шерифа, где он отбывал повинность, но проигнорировали его.

Когда Мерфи показался в дверях, толпа затихла.

— Руки вверх! — пробасил кто-то. — Ты, Джек, улепетывай отсюда, а ты, шериф, поедешь с нами.

Ему связали руки и ноги и бросили на спину лошади. Потом все направились в рощу, где выстроили виселицу с лесенкой, ведущей на помост.

Они взволокли сопротивлявшегося шерифа на помост и накинули ему на шею петлю. Большой Соломон ударил трижды в стиральный таз, как в барабан. Затем вперед вышел Румяный Джим и зачитал по туалетной своей бумажке:

— Пункт первый, — читал он громко и серьезно. — Да будет известно каждому, проживающему в Коюкук-стороне, а в особенности шерифу Мерфи, что мы сами пишем себе законы, каковые и стараемся соблюдать.

Большой Соломон снова ударил в таз.

— Пункт второй. Мы, собравшиеся здесь старатели, объявляем, что тот, кто нарушит наши законы, будет казнен через повешение.

Стояла мертвая тишина. Можно было слышать ветер в кронах деревьев. В третий раз раздался гром старательского литавра.

— Пункт третий. Мы, старатели, постановляем, что тот, кто самоуправствовал по отношению к Джеку Майдеру, будет вздернут на виселицу.

Он говорил настолько серьезно, что у Графа по спине поползли мурашки. Все опять стихло.

— Пли, — сказал Румяный Джим, и все револьверы и винчестеры разрядились. Выстрелы отозвались в лесу громовым эхом, и кавалькада тронулась в обратный путь.

Мужчины, посмеиваясь, направились выпить за умницу Румяного Джима, оставив шерифа на помосте. Он пытался выпутаться из веревок, но они были затянуты крепко, и комары на закате начали съедать его заживо. Бог весть как долго проторчал бы он там, если бы не случившийся рядом Бродяга Смит, который перерезал веревки и освободил его.

Больше об этом деле никто не поминал. Шериф решил, что эти места не для него, отказался от должности и направился на юг.

Джек Майдер, из-за чьих фантазий началась вся эта история, был прощен, и никто не заговаривал о том, чтобы судить его за представление с поцелуями. Но судьбе было угодно наказать его по-иному.

Чтобы добраться до золотоносного слоя, нужно было пробиться сквозь уйму песка, и старатели решили купить бур и землеройную машину. Они стоили около двадцати пяти тысяч, и нужен был человек, который поехал бы в Штаты и приобрел это оборудование. Памятуя о недавних происшествиях в Доусоне, все знали, что может случиться с тем, кто имеет при себе такие деньги.

Сначала думали снарядить двоих, но потом решили, что это будет неправильно, потому что двое — это уже компания, и кто их знает, что им может взбрести в голову. И так они судили и рядили, пока наконец не вспомнили о Джеке Майдере. Он пил меньше, чем остальные, в особенности виски, а то, что случилось до его отъезда из Висконсина, — так это мелочи, просто глупости из-за женщины.

Так что они обратились к Джеку, и тот согласился. Они советовали ему не ехать через Доусон, а вместо этого направиться к Юкону и по нему спуститься до Сент-Майкла, куда всегда заходили корабли, курсирующие между Номом и Сиэтлом.

До самого Сиэтла все шло хорошо, но у Джека было с собой, помимо старательских денег, еще своих пятнадцать тысяч. Он решил немного развлечься, тем более что познакомился с миленькой танцовщицей из кабаре Донована. В ней он нашел все, чего искал в женщине.

Подобно всем прочим женщинам в Номе, она нуждалась в кольцах, браслетах и платьях, а Джек не был скрягой. Даже само это слово на Аляске почти не употреблялось.

По весне в Вайсман пришло грустное письмо. Джек последовал всем советам и вел себя достойно, но... был ограблен! И теперь у него не было денег даже на то, чтоб добраться до дома.

Новость об ограблении обошла всех в округе. Ее почти не комментировали — старательское собрание решит, как быть. Оно постановило не оставлять Джека в беде. Каждый кивнул в знак согласия, и шляпа была пущена по кругу. Джеку были высланы деньги на проезд и он приплыл вверх по Юкону. Прослышав о возвращении Джека, в Вайсман явилось множество людей.

Казалось, все идет отлично. Однако не успел Джек высадиться на берег и поприветствовать своих друзей, как его попросили пройти в салун Бродяги Смита. Там его поджидали все, кто скинулся на покупку оборудования.

Очень скоро он понял, ради чего они собрались. Румяный Джим сказал свое слово, но на сей раз ему не понадобилась бумажка. Множество рук схватило Джека, и он был распростерт на столе. Потом каждый, кто внес свой вклад в его славное времяпрепровождение на юге, влепил ему пару горячих.

Странный это был люд. Во время экзекуции никто не проронил ни слова о растрате общественных денег. Но с того дня, говорят, Джек уже никогда больше не заглядывался на женщин.

К осени того же года Граф вернулся в Ном на зимовку. Он остановился в том же месте, где квартировался датский китобой Георг Мадсен со своей женой-эскимоской. Мадсен решил, что старательство не для него, и работал в Номе портовым грузчиком.

В Номе в это время было тихо. Лососевый промысел многим принес процветание, и палаточный городок да лачуги, разрушенные ураганом 1900 года, сменились деревянными домами. Город протянулся узкой полоской километра на три вдоль побережья. Но он по-прежнему был плохо защищен от непогоды.

Как-то поздно ночью Граф сидел со своим другом Куртом Эвансом в гостинице «Голден Гейт». За окном бушевала буря, и они решили не возвращаться по домам, а остаться здесь на ночь.

«Посреди ночи, — свидетельствует Граф, — я проснулся и почувствовал, что происходит нечто странное На дворе было необычайно светло. Моргнув пару раз, я вскочил с кровати. Я подбежал к окну и увидел полыхающее пламя. В тот же момент загорелся подоконник в моей комнате.

— Вставайте!! ПОЖАР! ПОЖАР! — заорал я, на ходу натягивая штаны». Было видно, что пожар охватил и противоположную сторону улицы. Оконное

стекло треснуло и разлетелось; языки пламени лизали оконную раму, и вот уже гостиница загорелась изнутри. Оконные стекла лопались, и люди бежали по кори­дорам с громкими воплями.

Выбежав из комнаты, Граф столкнулся с миссис Петерсон, хозяйкой гостиницы, чья комната находилась напротив. Она тащила тяжелую швейную машинку.

— Спасите мою машинку, — простонала она.

Казалось нелепым посреди этого бедлама заботиться о какой-то машинке, но в те дни она стоила на севере больших денег.

— К чертям! Где здесь выход? — рявкнул Граф.

— Машинку, — снова захныкала она.

Георг схватил машинку и выбросил ее в окно. Чудесным образом она призем­лилась на песок, цела и невредима.

Лишь выбравшись на улицу, можно было осознать весь масштаб пожара. На востоке это был сплошной пылающий ад. Буря шла с юго-востока и гнала пламя в западную часть города. Кругом носились люди с мебелью, домашней утварью, одеждой — всем, что они успели прихватить в панике.


 

Пожарная команда и войска работали с ожесточением; в попытке остановить огонь они сносили целые дома. Но все было напрасно. Искры взлетали в воздух и на мгновение затухали, однако налетавший ветер тут же раздувал их вновь. Со всех сторон доносились звуки рушащихся крыш и домов.

Прибыла пожарная команда с конными упряжками и повозками; водяные насосы протянулись во всех направлениях. Граф и его сосед бежали по улице, задыхаясь от дыма.

Вот Сэм Пеппер стоит в дверях своего бара. Бочки с виски, бренди и пивом выкатываются на улицу, и люди трудятся в поте лица, пытаясь спасти хоть немного спиртного.

— Налетай, ребята, — кричит Сэм Пеппер. — Последний стаканчик в баре Сэма Пеппера, прежде чем он отправится в ад. Сегодня пьем бесплатно!

Граф вбежал внутрь. Там находилось около двадцати человек, почерневших от дыма. Было жарко, и все, что находилось в баре, было сметено на пол. Под ногой у Графа хрустнуло стекло.

— Твое здоровье, Сэм Пеппер, и за все, что было хорошего!

Граф побежал дальше. Следующим заведением был старый салун Тэкса — живое воспоминание о временах первопроходцев. Через десять минут и до него доберется огонь и пожрет столы и рулетку, за которыми столько денежных состояний переменило хозяев.

Он пробежал мимо кабаре «Флоридора», где каждую ночь шампанское лилось рекой. Больше этим полам не видать канканов; не сидеть обветренным старателям на жестких скамьях, хлопая в мозолистые ладони в такт музыке.

Кончилось беспечное золотое время. «Флоридора», «Охотничье», «Аляскинский второго разряда», «Хаббс», «Монте-Карло» — все было в огне. Храм золотой лихорадки рушился на глазах.

Граф проследовал за людским потоком к берегу. Многое из того, что жители в спешке успели прихватить, исчезло в хаосе и толчее: под покровом темноты орудовали проворные ворюги.

Графу наконец рассказали, с чего начался этот катастрофический пожар. На втором этаже салуна «Аляска» сестры Дункан подрались из-за кошелей с золотым песком, принадлежащих старому пьяному старателю. В ходе потасовки они опро­кинули на пол керосиновую лампу, от которой загорелись занавески. Вскоре заполыхало все заведение, а штормовые ветры разнесли пламя и превратили город в груду тлеющих руин.

Ном был отстроен заново, однако время его расцвета было уже позади. К 1910 году лишь кучка самых неунывающих старателей продолжала попытки сколотить состояние в этих местах. Согласно переписи того года, в Номе проживало 2600 человек — против 12 488 в 1900 году.

Граф продолжил погоню за своими золотыми грезами, вернувшись на два года в Фэрбенкс. Но через несколько лет центр его операций переместился в Сан-Франциско. Он попробовал заняться добычей меди в Аризоне и чуть не обручился там в 1918 году.

В годы перед сухим законом он очутился в Барбари Кост в качестве совладельца салуна «Комсток». Тот, кто назвал эту улицу Пасифик (Тихая), не был обделен чувством юмора. Эта небезопасная часть города была достаточно спокойной в дневное время, но по ночам здесь разгуливали толпы буйных посетителей всех мастей.

«Полицейские всегда шли по двое, совершая свои обходы, — вспоминал Граф. — И правильно делали, из соображений их же безопасности. Музыка, пение, смех, крики, ругань носились в воздухе, а драки и грабеж были обычным делом».

Новое заведение Графа ничем особенно не выделялось; разве что заманчивыми картинками с обнаженными женщинами на стенах, согласно вкусу тех дней.

Поначалу бизнес шел кое-как, принося Графу меньше денег, чем он ожидал. Вскоре он понял, в чем тут дело. Его партнер Уолтер, прижимистый парень, отказывал посетителям, накануне пропившим все свои деньги, в стаканчике на опохмел, так что они снимались и шли в другие места.

Вскоре сама судьба помогла Графу решить проблему. Уолтера беспокоило, что их бухгалтерия не сходится, и он заподозрил пьяницу швейцара в том, что тот увеличивает сам себе жалованье за счет бесплатного виски. Швейцар вскорости был пойман за «употреблением» на рабочем месте, после чего бухгалтерия пришла в порядок. Однако Граф заметил, что преподанный урок недостаточно отрезвил швейцара. От него все время несло спиртным, хотя бутылки за прилавком и оставались нетронутыми. Однажды, дождавшись его ухода, Граф спустился осмотреть подвал. Он был завален мешками с одеждой, оставленной посетителями. Не здесь ли было припрятано спиртное? Он приступил к поискам и вскоре обнаружил нечто похожее на длинную змею. Это был красный резиновый шланг, приведший Графа к здоровенной бочке с ромом.

Граф знал, что его партнер приобрел салун у вдовы, и понял, что прежний владелец припрятал этот бочонок для личного пользования. Георг запер подвал, а партнеру рассказал о найденной там старой одежде, которую они отдали в благотворительную организацию — Армию Спасения.

Его расчет оправдался. Теперь в подвале ничего не оставалось, кроме бочки с ромом, о существовании которой Уолтер не подозревал Граф пустил ее в ход, давая опохмелиться хорошим клиентам, ставя по стаканчику-другому, а иной раз и по небольшой бутылке. Молва об этом распространилась, и вскоре отбою от посетителей не было. У Георга даже не оставалось времени на забавные проделки.

Славные дни закончились с наступлением сухого закона; бар закрылся.

Большая часть Аляски все еще оставалась для Георга не изведанной. Он затевал одну золотопромышленную экспедицию за другой. Иной раз он возвращался назад побледневшим, усталым, голодным и без гроша в кармане, но зачастую — с кошелями, набитыми золотом до краев! Такая жизнь была ему по душе. Ему никогда не удавалось удержать в руках хотя бы часть добытого золота: он быстро все растрачивал, финансируя других старателей или соря деньгами в кабаре.

 

 

ЭПИЛОГ

 

Георг аф Форселлес, известный под именем Графа Аляскинского, провел послед­ние несколько лет в Швеции, и многие интересуются, как он распорядился своей жизнью. Здесь, в Америке, о нем мало что известно, нам хотелось бы узнать о нем больше. За ним навсегда закрепился его гордый титул Графа, напоминающий нам, читателям, о его захватывающих приключениях на Аляске. Дома, в Швеции, ему сопутствовал успех Он открыл золотые залежи в Вестерботтене и основал крупную компанию по добыче золота. Несколько лет назад он обнаружил богатое месторождение неподалеку от города Крангфорс, где прошлым летом, тряхнув стариной, работал как простой старатель. Сегодня никто не может состязаться в размахе с могущественной добывающей корпорацией «Валиден Майнинг Компани», которая так знаменита в Швеции. Но кто знает? В один прекрасный день Граф Георг аф Форселлес может набрести на не виданные еще запасы золота, которые затмят Клондайк!»[3]

По возвращении в Швецию Георг женился на Сигне Адаме, владелице сети кинотеатров по всей Европе. Она была миллионершей и, вероятно, самой богатой женщиной Финляндии. Когда они поженились в 1945 году, Граф стал известен еще и как «король кино».



 


[1] 1 От английского глагола ‘to lamben’ - рубить лес. Ср. «Герцог Лесорублендский». (Примеч. переводчика.)

[2] Атрибут полицейского. [Примеч. переводчика.)

[3] Из газетной статьи 1943 г. — Прим. ред





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...