Главная Обратная связь

Дисциплины:






ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ЗНАКОМСТВА



 

IX

 

Следующие несколько дней мои размышления о том, что же понадобилось от меня ее мужу, ходили по кругу, неизменно возвращаясь к главному объекту – самой Рени.

«Ты должен научиться со мной разговаривать. Разговор – это доверие. Говори мне все. Но без взаимности. Начни с поцелуя. Губки вверх…»

Я не часто предаюсь фантазиям, по голос Рени стал часто и уверенно проникать в мои воспоминания. Я накручиваю гильзу и вдруг слышу ее голос, перекрывающий отдаленное рычание конических зубчатых резцов.

Как могла случайная встреча, даже весьма пылкая, нести в себе такой заряд?

Что ж, простейший ответ таков: резцы не так уж обаятельны. Они помогают делать работу, которую ты проделывал уже тысячу раз. Под черепом имеется встроенный модуль, который присматривает за твоими пальцами аналог того, который позволяет зебрам пастись рядом с гиенами. А в остальном простая сосредоточенность на работе.

Старые моряки – тип, который теперь все реже встречается в Сан-Франциско, – рассказывали, что самой опасной работой на довоенных буксирах считалась работа вытиральщика, который должен был протирать тряпкой толстые соединительные стержни, которые двигались вверх-вниз в такт двигателю в трюме корабля. Для этой работы старались найти самого тупого парня в порту, парня, который должен сосредоточиться каждым нервом, чтобы с ней справиться. Умные не справлялись. Работа была такой монотонной, такой тупой, что даже полоумный забывал, чем он занимается, и начинал задумываться о другом, уходил в фантазии – и оставался на всю жизнь калекой.

В этом рассказе что-то есть.

Мораль.

Подумаем: может, не стоит быть слишком умным?

Может, точнее будет сказать, что я в своих воспоминаниях обращался к Рени, а не наоборот. Она оставалась непроницаемой. Я помнил ее глаза, блеск пота между грудями, пушок на предплечьях. Но голоса я вспомнить не мог. Нет, это не точно. Хотя ее голос увеличивал близость, у нас было маловато времени для разговоров. Потому я и придумывал те разговоры, которые мы могли бы вести, или проигрывал заново те, что были, и можно только удивляться, как это я не остался без руки.

Как бы мрачна ни была картина, в выборе цвета и стиля рамы я консерватор. Дело в контрасте, понимаете ли. Тонкость в том, чтобы рама делала свое дело, не привлекая к себе внимания. Вот так же и рамка вокруг моих воображаемых или вспоминавшихся разговоров с Рени, с женщиной, которой я совсем не знал, которую я хотел узнать и никогда не узнаю, стала для меня привычной. Работа, еда, сон. Читай газеты, сдавай готовые заказы, гуляй по улицам и пляжам Сан-Франциско. И незаметно представляй себе Рени.



Сан-Франциско – неласковый хозяин. Легкий, весь светящийся, видный насквозь. Воздух чистый, сухой, капризный, а бывает и жестким: но грозы, молнии или снегопад, к примеру, чрезвычайно редки. Город прекрасно устроился на краю материка и становится красивее год от года. Правда, бывает, его обволакивает туман, по сырость делает его еще уютнее. А когда полуденное солнце выжигает туман, город смотрится еще лучше. Каждый оттенок, густота, тень и насыщенность цвета от голубого до фиолетового, от желтого до оранжевого – есть ведь, например, мандарины. Небесный цвет. Темно-синий… А потом наступает терремото.[4] Убивают обычного человека, возвращавшегося домой с работы. Стреляют в мэра. Или дожди затягиваются на сорок дней. Дорогостоящие дома обрушиваются в море.

В окружении его естественной красоты несчастье выглядит особенно ярко. Отчаяние можно попробовать на ощупь, так же как успехи и достижения. Его среда – та дихотомия крайностей, что свойственна американскому Западу. Рама красоты обеспечивает контраст каждому человеческому усилию. Каменистый ручеек может в мгновение ока преобразиться в живой ужас, подобный перевороту полюсов Земли. И пока ваша жизнь уносится по руслу, вы еще восхищаетесь божественным спокойствием озера, уничтожившего вас. Я хочу сказать, общественные условности, надо думать, задевают водителей старых пикапов и в других городах мира, но я не стану терять время, выискивая их. Один я уже нашел.

Общественные условности. Интересный термин. В Бостоне, если ваши предки прибыли не на «Мэйфлауэре», вы в глазах общества грязь под ногами. Я и вправду встречал там одну гранд-даму – обрамлял картины в ее доме, – которая отказывалась заговаривать со мной, поскольку а) мы не были должным образом представлены, б) я был наемным работником и в) я не был в родстве ни с кем из «порядочных» людей. Она жила под стеклянным колпаком условностей, не позволявших ей общаться со мной, и потому молча попивала шерри и разглядывала меня, как гравюру на серебре. Но Сан-Франциско – это Запад, а Запад – это другое дело. Сан-Франциско и Бостон разделяют по меньшей мере два легендарных хребта, да еще Индиана и Небраска – достаточное расстояние между старыми обычаями бледнолицых и странными нравами на краю Тихого океана. Правда, если вашего дедушку занесла сюда золотая лихорадка, и он нажил состояние, это кое-что значит. Но с тех пор, как-никак, прошло всего сто пятьдесят лет, а не четыреста, и этот ход мысли преобладает над голубизной крови.

Так что в Сан-Франциско человек располагает практически неограниченным числом способов прославиться. Вы можете финансировать рок-звезду. Вы можете быть отпрыском семьи, проложившей железную дорогу в Калифорнию, а если вы успели прикарманить на этом предприятии денежки – тем лучше для вас. Салли Стэндфорд, ко времени своей смерти достигшая большой известности, была, в обратном хронологическом порядке, мэром, владелицей ресторана, хозяйкой публичного дома и девкой.

Вы можете быть дочерью проповедника из Арканзаса и найти мужа повыше положением. Существует клуб, члены которого – исключительно геи-миллионеры; большая часть их денег вложена в недвижимость, и каждый из них – парвеню. В этом свете компьютерный бум и его сестричка – интернет-паника – на своем месте. В этом свете попадаются даже магнаты-багетчики, вроде меня.

Я делал рамы для музеев, а это в свою очередь принесло мне работу у множества социально продвинутых людей. Больших денег это не давало, но на жизнь хватало, и работа мне нравилась. Рамы музейного качества – увлекательное задание: они обрамляют подлинники, к тому же, развешивая полотна в своих рамах, ты дырявишь воистину драгоценные стены.

Возникшие связи однажды принесли мне пару билетов в оперу, переданных мне дамой преклонных лет, которая проводила сезон в Женеве, чтобы обзавестись новой почкой. У нее был – и есть – пожизненный абонемент в ложу. Вид оттуда был отличный.

Я подумал, понравилось бы там Рени?

«Превосходно! Крамер ненавидит оперу. Маки выставил на продажу отличное черное платьице, только у меня нет к нему туфелек. Не беспокойся, раздобуду. Что хорошо в мини – это что от них так легко избавиться, если вообще стоит труда их снимать. Между прочим, ты сказал, это в ложу? Ты ее видел? Если там будет достаточно темно, мы могли бы…»

Вот так я в своей мастерской на Фолсом-стрит разговаривал сам с собой. Это был длинный как пила день (в соседнем китайском кафе придумали эту присказку, чтобы мне польстить, – получите вместе с говядиной с бобами), когда я, обернувшись от верстака, увидел наблюдающую за мной Мариссу Джеймс.

– Только не это, – сказал я.

– Я слышала, – сказала она, – что ты тоже убийца.

– Я тоже? – я стянул закреп фрезы. – Ты кого убила?

– Супруга номер три – или это был четвертый?

Поцелуй ее был щедрым и влажным.

– В общем, я здесь, чтобы возобновить твой сертификат о невиновности.

Она уже успела глотнуть шардонне.

– И пора уже.

– Ты, когда выпьешь, вечно путаешь мужей, Мисси. В темноте может выйти неловкость.

– Я еще не нашла такого, который бы возражал.

– Я бы возражал.

Она загнала меня в угол у козел.

– Настолько, чтобы меня убить?

– Не смешно.

– Раскаиваюсь. За отпущение я угощу тебя ленчем.

Я повесил инструмент на рукоятку козел.

– Закрыто на обед.

Она улыбнулась.

– Деньги все меняют, верно, Дэнни? Выше нос, – добавила она, щекоча меня под подбородком. – Может, я еще и выйду за тебя.

– Ты опять свободна?

– Опять свободна.

– Ты меня не пугаешь ли?

Правда, Мисси красотка, и в юности она использовала свои данные для приобретения мужей, отказываясь иметь что-либо общее с мужчиной, у которого не нашлось бы кучи денег и которого не удалось бы привести в отчаяние, когда это оказывалось необходимо. У Мисси был девиз: выйти за богатого так же легко, как за бедного. На границе пятидесяти волосы Мисси были идеально подстрижены и выкрашены хной, и фигура у нее была в порядке, несмотря на выпивку, безделье и четверых или пятерых мужей. По крайней мере, двое последних принадлежали к худшей категории играющих в теннис, помыкающих секретарями, хлещущих водку несменяемых «жиголо» высшего класса. Она предпочла их потому, что, если направить их мысли в нужную сторону, они были хороши в постели и позволяли отдохнуть от прежнего типа мужей, настолько тупых, чтобы воображать, будто брак с богатым – не просто бизнес. С Мисси всем им приходилось регулярно направлять мысли в угодную ей сторону. Она рассматривала удовлетворение своих потребностей как ренту.

Я делал рамы к картинам для Мисси и ее сменяющихся мужей и разнообразных домов. Однажды она отправила меня самолетом на Гавайи только ради того, чтобы повесить картину. Это было в промежутке между мужьями номер два и три, лет двенадцать-пятнадцать назад, и мы воспользовались случаем. Покажите мне такого багетчика, который забыл бы, как вдыхал через соломинку кокаин с ладошки Мисси, сидя на балконе за столиком роскошного ресторана над залитым луной пляжем Вайкики. Вечер был прохладным не по сезону, на ней было норковое манто по щиколотку и почти ничего больше. Владелец ресторана явился с нахмуренными бровями. Но он не успел открыть рта, как Мисси заказала бутылку вина за двести пятьдесят долларов – слишком дорогого, как она заметила, – но сегодня ее день рождения, так что нельзя ли ее принести. Он принес – сплошная улыбка.

Теперь, все такая же стройная, все с теми же запомнившимися мне духами, она снова поцеловала меня.

Такая порывистая. Такая богатая. Такая беспокойная.

Она умела целоваться и на вкус была получше опилок, так что я стоял смирно, застыв, как работяга-кариатида с ярлычком «Промышленность», и позволял ей меня целовать. Я был слишком полон, что ни говори, поцелуями мертвой женщины, которую почти не знал, и чувствовал себя слишком странно, чтобы резко шевельнуться. Несколько опилок просыпались с моих бровей в глаза Мисси.

– Надо было жениться на мне, когда была возможность.

Она поморщилась, оттягивая себе веки, чтобы удалить деревянные крошки.

Я шагнул назад отряхнуть опилки с волос и бровей, и прищурился сквозь оседающую пыль.

– Жениться ради секса – это одно дело. Но не покажется ли неприличным выйти замуж за человека, который не ходит под парусом и не играет в теннис?

Она выпустила веки и осторожно моргнула.

– В моих клубах найдутся отличные инструктора по обоим занятиям.

– По всем трем.

Она оттопырила губки.

– Но ты хоть немножко жалеешь, что не женился на мне?

– Я готов к ленчу.

– Отлично. От разговоров о сексе у меня разыгрался аппетит, не говоря уж о жажде.

Я запер мастерскую и направил ее к соседней забегаловке. Но радар Мисси был включен.

– Каяться, так каяться!

И не успел я опомниться, как шофер вез нас в ее неподражаемом «ягуаре», направляясь к навесу уютного маленького бистро на самой Сакраменто-стрит, за полгорода от меня.

Как только она уселась, перед ней появился бокал с шардонне.

– За убийство!

Она коснулась губами запотевшей кромки бокала.

– И спасибо, что нашел время пообедать со мной, маленькой старушкой.

Я ответил на тост своим пятидолларовым стаканом минеральной воды.

– Это не смешно.

– Дэнни, пьющие люди всегда веселее непьющих. Не мог бы ты, бога ради, выпить к ленчу хоть один стаканчик вина?

– Выпивка и электроинструменты несовместимы. Это, кажется, единственная мораль, какую я когда-нибудь тебе читал. Она более или менее непреложна. Почему бы тебе ее не запомнить?

– Милый, – промурлыкала она, – мораль вкладывают в банки с овсянкой, и единственное, что в ней непреложного, – необходимость вытаскивать ее оттуда.

Оставалось или улыбнуться, или швырнуть эту язву на пол в пылу пикировки.

– Зачем ты это сделал?

– Что сделал?

– Убил Рени Ноулс.

Моя улыбка погасла.

– Копы, «Кроникл», телевиз-зор, – она так и произнесла, – все намекают, что твой арест неизбежен.

– Они просто выражают надежду.

– Нет-нет, – поспешно возразила она, – программам новостей не позволяют ничего выдумывать.

– Эй, – сказал я, повеселев, – ты опять валяешь дурака.

Материализовался официант, готовый принять наши заказы. Потом мы дожидались, пока он извилистой тропой преодолеет банкетный зал.

– Ладно, Мисси, изливай душу.

Услышав, как перевернулся стакан, я даже не потрудился взглянуть. Я просто подскочил.

– Мисси промазала, – сказала Мисси голоском маленькой девочки.

Струйка вина пролилась на сиденье моего стула, я не успел его отодвинуть.

– Не расстраивайся так.

– Ух, ты, – рассмеялась она, – мы сердимся.

– Просто немножко устал. Мне не дано понять, как взрослая женщина может вести себя подобным образом и ожидать, чтобы к ней относились серьезно.

– Дорогой, – утешила она, – я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь относился ко мне серьезно. Кроме того чудака у алтаря.

– К чему меняться в пятьдесят лет, – буркнул я.

– Ох, вскрикнула она. – Ниже пояса!

– Выше нос, – напомнил я ей.

Служащие вытерли лужу, заменили бокалы и принесли мне другой стул без единого слова укоризны.

Мисси разглядывала меня сквозь новый бокал вина с озорным блеском в глазах.

– Что дальше?

– Кое-кто из тех, с кем я чаще встречаюсь за ленчем, высказывали предположение, что, если окажется, что ты убил Рени Ноулс по тем же причинам, по каким ее могли бы убить некоторые из них, это будет ужасно забавно.

– Сама мысль, что я мог бы иметь что-то общее с людьми, с которыми ты чаще встречаешься за ленчем, приводит меня в большее уныние, чем если бы я оказался на необитаемом острове, получив для чтения одну только «Кроникл».

– Это еще не самая ужасная судьба, – заметила она. – Представь, что тебе оставили бы из нее только книжное обозрение.

Я содрогнулся.

– Твой взгляд всегда так оптимистичен, Мисси.

– Учитывая, сколько моих друзей среди твоих лучших клиентов, не говоря уж о том, что с тобой сталось бы без меня, тебе следовало бы впиваться зубами в ленч, а не в кормящую тебя руку. Я хочу сказать, в самом деле.

Я начал жалеть, что не заказал выпивку.

– Жизнь полна маленьких компромиссов.

Она широко усмехнулась:

– Где-то я это уже слышала.

Мне оставалось только горестно размышлять. Каков окажется компромисс с личностью вроде Мариссы Джеймс? Для меня это значило бы решать: тратить половину доходов на привилегию жить в маленькой комнатушке в красивом городе или отправляться в бесплатную лечебницу, когда я порежу палец, потому что лучший хирург в городе слишком дорого берет. А вот для моей Мисси компромисс означает жизнь без забот, пока она соблюдает определенные правила: постарайся не упиться до смерти, например, чтобы не портить хорошую жизнь. Не влюбляйся – еще один пример – потому что любовь часто ведет к браку, а брак, рано или поздно, так или иначе, будет стоить тебе большей части связей.

Кто из нас двоих должен идти на больший компромисс?

Я мог бы поставить этот беспардонный вопрос, да только мне уже случалось проезжать на велосипеде по этой разбитой колее, и по дороге меня обгоняло множество «ягуаров». Кроме того, с Мисси я открыл еще одно правило, о котором прежде не знал: не влюбляйся в женщину, у которой всегда будет миллион на каждую твою тысячу, если только главная цель такого союза для тебя – не помочь ей их потратить.

Господи, думал я, любуясь моей чудесной подружкой поверх множества пар рук, раскладывающих хлеб, оливки, масло, два салата «Цезарь», один бокал белого вина и перечницы, я мог бы весь день вскрывать банки с домашней овсянкой…

Вообще-то, еще один компромисс, который я научился принимать, имея дело с Мисси, – это придерживать язык в обществе ее друзей. Деньги – точнее следовало бы сказать: состояния – влекут за собой множество собственных правил, из которых, в зависимости от того, насколько мало мозгов и много жалости к себе к ним прилагается, вытекает распорядок, в котором очень мало места для компромисса.

Я отщипнул краешек от теплого ломтя хлеба.

– Что общего может у меня быть с другими твоими напарниками в ленче? Разумеется, помимо восхищения твоей особой. Ты нашла себе другого парня с циркулярной пилой?

– Напротив, за всю жизнь видела одного-единственного с этой мерзкой штуковиной. Нет, мои знакомые в шутку предполагали, что она могла вытянуть из тебя тридцать-сорок тысяч на один из своих кошмарных прожектов вложения капитала.

– Ох ты! Они, конечно, шутили?

– Не так весело, как будут шутить, узнав, что я сидела за ленчем с подозреваемым в ее убийстве.

– Мисси, – сказал я, доверительно склоняясь к ней. – Я еще могу поверить, что ты в жизни видела только одну пилу. Но чтобы ты сидела за столом только с одним подозреваемым в убийстве?..

Я помахал ладонью над столом.

– Мое легковерие отказывает.

– Ну, да, – признала она. – Человек отказывает себе очень в немногом.

– Так мой сертификат невиновности еще действует?

– Правда, Дэнни, – она вдруг стала серьезной. – Я верю тебе до конца.

– Спасибо.

– Я хочу сказать, нам всем известно, что деньги для тебя не проблема.

Она весело рассмеялась.

Понимаете, что я имел в виду? У меня нет денег, значит, деньги для меня не проблема. Для нее все наоборот – у нее есть деньги, так что деньги – ее проблема.

– Спасибо, – сказал я, – я думаю.

Она склонилась над столом, открыв белый треугольник кожи над грудью, заметно ниже линии веснушчатого загара, ограничивающей территорию молодости, одолженной ее лицу пластической хирургией.

– Тогда скажи мне, – прошептала она, – за что ты ее убил?

Меня не раздражает это детское легкомыслие, точнее, я к нему привык. И уж наверняка оно напомнило мне, почему, как бы мы ни веселились вдвоем, я никогда не мог подолгу сердиться на Мисси или оставаться в ее компании. Она принимала всерьез только совещания со своими брокерами и счетоводами. Тех и других у нее, между прочим, было по двое или по трое, потому что на самом деле в том, что касалось распоряжения деньгами, она была вовсе не дурой. Мисси намечала стратегию инвестиций с той же религиозной серьезностью, с какой другие относятся к налоговому управлению, сигмоидоскопии или педали газа атомной подводной лодки.

Но Мисси, как ей это часто удавалось, застала меня врасплох. Я мял в руках ломтик хлеба, и она накрыла мои беспокойные пальцы ладонями и извинилась.

У нее всегда были очень красивые руки, и форма их оставалась красивой, не тронутой возрастом и множеством обручальных колец.

– Что за прожекты? – спросил я.

Она отняла руки, расправила салфетку на коленях и принялась ковырять салат.

– Миссис Ноулс могла украсить чей-нибудь дом, обставить его, снабдить художественными изделиями. Это, конечно, подразумевало знакомство с людьми, для которых она работала, чтобы понимать их вкус… если у них был вкус – и развить его или скрыть его отсутствие.

– Ты хочешь сказать, она перепродавала им их собственные идеи?

– Именно так. Однако надо было, чтобы результат им нравился.

– Или чтобы они думали, что результат им нравится.

Она вздохнула:

– Да, да. Какой ты зануда. Мы, знаешь ли, не все идиоты.

Я промолчал.

– Как бы то ни было, если в тебе хоть что-то есть и ты общаешься с подходящими людьми и обеспечиваешь здоровую экономику, это отличный маленький бизнес.

– Здоровая экономика – это та, при которой богатые богатеют.

– Да, да! А бедные беднеют. Естественно.

– Я не предлагаю это как посылку к силлогизму. И не нужно выдавать фраз из тех, которые наклеивают на бамперы. Я просто подразумеваю, что если богатый человек хвалит экономику, это значит, что его деньги набирают вес как положено.

– Господи, – сказала она, – я чувствую приближение коктейля. Вино недостаточно крепко, чтобы отразить твои пролетарские сантименты.

– Пусть они пронзают подобно пулям. Как я понял, Рени пользовалась общепринятым методом? Иначе говоря, каким бы материалом она ни обеспечивала заказчика, от драпировок до антиквариата, от картин до обстановки ванной, она покупала за гроши, а продавала дорого?

Мисси махнула рукой.

– Удваивать или утраивать закупочную цену – обычное дело. Все знают, как это делается. Так принято. Она проводила много времени на распродажах имущества, на вечерниках, в антикварных лавках, побывала даже в Эквадоре, Провансе и Китае, выискивая товар на продажу.

– Клиенты иногда отправлялись с ней?

– Бывало, что клиент оплачивал всю поездку. Иногда между ними возникала крепкая дружба.

– Или любовь?

– Рени совершила по меньшей мере одну поездку с некой известной в обществе лесбиянкой. Но старалась иметь дело с обычными женщинами, как правило старше нее, и становилась их подружкой. Еще был один мужчина – гей.

– Какой мужчина-гей?

– Его зовут Томми Вонг.

Имя было мне знакомо.

– Архитектор?

Мисси кивнула. Съев немного салата, я продолжил:

– Как у него с финансами?

– То есть до и после Рени? В этом смысле?

Я нахмурился:

– Это сплетни или сведения?

– Ну… – Мисси склонилась ко мне доверительно и прошептала, – обсуждать подобные вещи считается неприличным, но кто-то подслушал, как он утверждал, что она обошлась ему примерно в десять тысяч.

Она снова села прямо.

– Долларов?

– Нет, бумажных квадратиков, осел.

– Большие деньги.

– Для некоторых, – согласилась она.

– И в чем ее фокус?

Мисси сладенько улыбнулась:

– Вот ты мне и скажи.

Я сумел пожать плечами.

– Мне она обошлась в две ночи без сна и одну беседу с отвратительным копом.

Но голос у меня перехватило.

Она отметила маленькую победу и двинулась дальше.

– Если верить Томми, ее «модус операнди» – так это называют? – был прост. Когда она знакомилась с кем-то подходящим, то начинала делать человеку небольшие предложения. Например, звонила из Нью-Йорка, очень взволнованная. Она только что с предварительного показа у Кристи и нашла там чудные эмалевые часы в стиле Людовика Пятнадцатого, или что-то в этом роде, и продают очень дешево, но все-таки не по ее бюджету. Но она уверена, что могла бы продать их на Западе, двум-трем людям в Санта-Барбаре, или Кармеле, или в Сан-Франциско, или в Напа, и так далее. Не войдет ли ее друг или подруга в долю? Такое вот предложение. Никакого нажима.

Ну вот, Рени проделывала все очень неглупо. Она была знакома с множеством людей, и когда намечала кого-то, то выбирала того, кого по-настоящему хорошо знала. У нее было чутье на таких, которые рвутся проявить себя, показать, что и сами способны делать деньги. Второй тип, который она выбирала, – это те, для кого несколько тысяч долларов не более как облачко пара: все дело могло представляться им шуткой. Легко досталось – легко терять, до какой-то черты. Но до последнего времени Рени таких не затрагивала. И не задевала тех, кто просто рвался помочь ей, так же как явных простаков, не говоря уж о тех, кто слишком умен или подозрителен в денежных вопросах.

Она пользовалась своим положением торговца-дизайнера, чтобы провести всю операцию, не вкладывая своих денег. Она брала деньги партнера, добавляла к ним свои или не добавляла, покупала намеченное: кресло, ковер, гардероб – и доставляла своему клиенту за двойную цену. Многие торговцы отпускают товар в кредит, если знают вас. Черт, да за половину им самим не приходится платить. Если не упустить свой шанс, можно и впрямь получить неплохую прибыль.

Итак, она доставляет товар по счет-фактуре. Ради такой скрупулезной девушки покупатель расплачивается на месте. После этого Рени изучает нижнюю строчку. Она вычитает доставку и погрузку, билет на самолет и гостиничный счет, добавляет немного за свое потраченное время, даже добрый старый налог на продажу, о которой должным образом заявляет, и, наконец, первоначальные вложения. Остаток она делит на два, добавляет обратно вложения партнера и подписывает ему чек. Инвестор к тому времени, бывает, забыл об этой мелочи, и чек оказывается для него приятным сюрпризом. Все выглядит строго законно. Да так и есть. И выгодно тоже. В сущности, для всех участников все очень мило.

– Немного погодя, – пробормотал я, – Рени объявляется с новым предложением.

– И просит немного больше денег.

– И риск становится больше?

– О чем, конечно, предупреждают. Единичная перепродажа удваивает ваши деньги, и вам даже не надо разбираться в интернете. И все звучит законно. И есть законно. В строгом соответствии с законом.

– Что же не прошло? Что случилось?

Мисси пожала плечами.

– Мудрец Вонг сказал бы, что твоя девочка пожадничала. Он цитирует французскую поговорку о человеке, поглощенном алчностью. Знаешь такую?

Мисси могла только пожалеть тех, кто в последнее время не бывал в Париже, но жалость не подразумевает милосердия.

– Нет, – сказал я, – такой не знаю.

– Конечно, ты не знаешь. Но я здесь, чтобы тебе помочь.

– Благодарю. Как же чертовы французы называют жадин?

– Ну, – педантично начала она, – эволюция сленга очень интересна. В прошлом они могли сказать: «Elle a les dents longues» – «У нее длинные зубы». Теперь они говорят «La salope ci les rayent le parquet» – «Зубы суки царапают паркет».

Она поболтала указательными пальцами под верхней губой.

– Как мило.

– Выразительно, не правда ли? Знаешь, у французов активный словарь приблизительно двести тысяч слов. Американский же английский составляет шестьсот тысяч. Зато французские идиомы восполняют…

– Ты слышала, чтобы кто-нибудь говорил так о Рени Ноулс?

– Что? – отвечала Мисси, словно бы искренне потрясенная. – Что в ее двуязычном словаре восемьсот тысяч слов?

Она прижала руку к груди.

– Как у меня?

– Нет, Мисси, – терпеливо проговорил я, – что ее зубы царапают паркет. Что она становится жадной. Или нечестной.

– Только от Томми. Больше никогда и ни от кого. Если словцо пущено в оборот, это конец. Но от всех остальных я слышала, что она честна, честолюбива, много работает и…

– И?..

– Ну…

Я кивнул на ее стакан.

– Развяжи себе язык. Если ему это требуется.

Мисси взяла бокал обеими руками и поднесла к губам, но не отпила.

– Я слышала, что ей нравятся крутые сделки, – сказала она над кромкой, хлопая ресницами. – Как ты это понимаешь?

 

X

 

Мисси, искусно направлявшая курс беседы от утомительно серьезного разговора к легкомысленной болтовне, вдруг резко прервала это занятие, извлекла сотовый телефон, назначила свидание и быстренько закончила ленч. Она пустила меня за руль «ягуара», попросив отвезти ее в центр, а сама болтала по телефону с одним из своих брокеров.

Этот «ягуар» с откидным верхом – настоящая машина, снабженная к тому же шестнадцатицилиндровым двигателем. Пешеходов так поражала красота автомобиля, что они забывали плюнуть на капот. Нет, не поймите меня неправильно: как раз накануне кто-то расписал граффити задний борт моего двенадцатилетнего пикапа. Мы живем в обществе равных возможностей.

Томми Вонг занимал своей конторой целый этаж десятиэтажки между северо-западным углом Миссии и Четвертой. Тонкий арочный орнамент вязаного жакета на светловолосом манекене, галстук, хаки и туфельки с кисточками на цветных носках провели нас сквозь море контор, занимающихся компьютерным дизайном, в его кабинет.

– Этот паренек использует «Шанель № 5», – наморщила нос Мисси, – и это так же верно, как то, что Господь создал маленьких рыбок для суши.

– Ты считаешь, это чтобы прикрыть его моральную развращенность или чтобы ее обнародовать?

– Я считаю, если б он хотел прикрыться, набросил бы на плечи плащ.

Это был угловой кабинет с окном на восток, из которого открывался вид на все сады Йерба Буэна – или на то, что от них осталось, потому что к тому времени «Сони Мутреон» отхватил от них северо-западный угол. Но водопады, кафе, длинные дорожки и газоны еще сохранились, привлекая конторских работников, которые теперь рассыпались по саду, курили, читали или сидели, обняв колени и жмурясь на солнце сорокапятиминутного обеденного перерыва. Здесь и там среди них пристроились по двое или по трое бездомные с собаками и магазинными тележками. Над Третьей улицей возвышался Музей современного искусства.

Томми Вонг с Мисси обменялись горячими приветствиями. Вонг выглядел лощеным типом. Лет шестидесяти или около того, безупречно причесанный и одетый, он воплощал успех и довольство и неуловимо морщился на всякое проявление не вполне безупречного вкуса.

Я знал, что он участвовал в конкурсе проектов здания МСИ и, наряду с дюжиной других кандидатов, проиграл его Марио Ботта. Когда Мисси нас представила, я слегка уколол его, упомянув вид на один из самых выразительных образцов городской архитектуры в Сан-Франциско.

– Чертов музей, – сказал Томми, мотнув головой в сторону МСИ.

Мисси поспешила вмешаться.

– Мне нравится это здание, Томми. Не ревнуй. Кто-нибудь может принять тебя за обиженного неудачника. Тебе это не к лицу. К тому же все это было и прошло десять лет назад. И можно ли забыть, мечтательно добавила она, – синьор Ботта произносит свою речь на церемонии основания – на чистейшем итальянском. Господи, как мне хотелось забрать его домой и съесть большой ложкой.

– Определенно, дорогая.

Томми Вонг также мечтательно улыбнулся: мужчина, позволяющий себе развлекаться гетеросексуальными отношениями, но лишь со стороны.

– Я уверен, он был бы в восторге.

– Беда с этим зданием, – продолжала Мисси, – в том, что оно совершенно подавляет так называемую постоянную экспозицию, для которой предназначено. Мы получили первоклассное здание, наполненное второсортным искусством.

Мисси была сопредседателем комитета, существовавшего ради сбора денег на решение именно этого затруднения, и ее плавное фуэте от архитектуры к осмеянию постоянной экспозиции показалось мне весьма ловким ходом, чтобы подцепить Вонга, выудив из него пожертвование.

Но Вонг и сам был на высоте.

– Наш высокочтимый и оплакиваемый покойный друг и коллега Ханфилд Брэддок III говаривал, что просто позор помещать второсортную коллекцию в третьесортное здание.

– Ты имеешь в виду контраст с бесплатным размещением, – откликнулась Мисси, – в его любимом здании Мемориала ветеранов войны.

Вонг не схватил наживку, поэтому Мисси довольно сентенциозно напомнила:

– Ничто стоящее не бывает бесплатным, Томми. Кому, как не тебе…

В этот самый момент блондинчик просунул голову в дверь и сказал:

– На проводе Лондон, сэр.

Вонг жалобно взглянул на телефон.

Мисси двинулась к двери.

– Время, как всегда, расписано до секунды. Нам лучше…

Вонг, взяв трубку, покачал головой. Послушав минуту, он вдумчиво заговорил по-китайски.

Я огляделся вокруг. Две стены полностью стеклянные, пересеченные косым крестом толстых стальных трубок, так часто применявшихся в прошлом как антисейсмическое устройство. Третья стена целиком занята книгами по искусству, в окружении аудио- и видеоаппаратуры, а дверь в четвертой стене окружали исключительно книги по архитектуре. Ни в одном собрании не было ничего по технике. Ни «Анатомии» или «Справочника художника» Грея, ни «Путеводителя по цветам», ни выпуска «Стандартов архитектурной графики» или «Справочника по деревянным строениям», ни одного из десятка томов справочников Свита, Поначалу я решил, что все наличные книги, а их было тысячи полторы – так называемые книги для кофейного столика, с картинками и несколькими строчками текста к особо выдающимся иллюстрациям, самым известным музейным коллекциям или знаменитым архитектурным шедеврам. В самом деле, целая полка уделялась книгам по строениям самого Томми Вонга.

Я вытащил одну из них и читал текст на клапане суперобложки, когда Мисси дернула меня за рукав, указав на том Джанбатиста Пиранези с рисунками Рима. Они, само собой, потрясали. Однако через минуту я сообразил, что книга старая. Еще минута понадобилась, чтобы заподозрить, что репродукции могут и не быть репродукциями.

– Это что?..

– Да, – шепнула Мисси. – Он коллекционер.

Изучив переплет огромного тома, я внимательнее присмотрелся к окружающим нас книгам. За бросающимся в глаза исключением, посвященным современной архитектуре Томми Волга, почти все книги в комнате по тем или иным причинам были раритетами.

Вонг повесил трубку.

Вернувшись к английскому, он извинился, затем сдвинул манжет, чтобы взглянуть на часы.

– Мне не хотелось бы торопить тебя, Мисси, но…

– Я понимаю, Томми. Я не успела даже представить тебе мистера Кестрела.

– Дэнни, – добавили.

Пожимая мне руку, Вонг нахмурился.

– Мы где-то?..

– Ты видел его имя в газетах несколько дней назад, – подсказала Мисси. – Он был первым подозреваемым, оказавшимся на сковородке по делу Рени Ноулс.

Вонг отнял руку.

– Бедняжка Рени, – сказал он ровным голосом.

– Да, – согласился я.

– Раз он со мной, – заметила Мисси, – полагаю, можно не упоминать, что Дэнни совершенно непричастен к смерти Рени.

Вонг оглядел меня.

– Я давно его знаю, – добавила она. – Он делает рамы для картин, и очень хорошие.

– Ну конечно, – так же ровно произнес Вонг, – ее могло убить множество людей. Хотя у большинства из них, – добавил он суховато и не без горечи, – есть более стоящие занятия.

– Верно, – согласилась Мисси, – но у того, кто зашел так далеко, чтобы ее убить, вероятно, имелся очень веский мотив.

– Ты так думаешь? – саркастически осведомился Вонг.

– А Дэнни почти не знал Рени. В сущности, Дэнни настолько мало знал Рени, что заявил, что она ему нравилась.

Вонг усмехнулся:

– Она производит – производила – великолепное первое впечатление.

– Не столько великолепное, – поправил я, – сколь интригующее.

Вонг прищелкнул языком.

– Ну, Томми, – резко вмешалась Мисси, – я знаю, что у тебя много дел и Рени в их число не входит, но я буду благодарна, если ты потрудишься описать свой опыт общения с ней в поучение Дэнни.

Вонг нахмурился.

– Пожалуйста, – добавила Мисси.

Вонг прошел к восточному окну, заложил руки в карманы брюк и оглядел Четвертую улицу.

– Это, разумеется, был не сексуальный опыт. Хотя Рени была очень привлекательна для мужчин. И, могу добавить, увлекалась ими.

Мисси поймала мой взгляд и подмигнула.

– Думаю, это одна из причин, почему она имела дело только с женщинами и мужчинами-геями. Обычный мужчина мог представлять угрозу, скажем так, угрозу для ее… давайте назовем это… сосредоточенности.

– Мужчины так ее беспокоили? – с большим удивлением спросил я.

– Нет, вовсе нет, – возразил Вонг. – Напротив, мужчины представляли для нее вызов. Она встречала интересного мужчину и просто не могла не соблазнить его или, по крайней мере, заставить признать, что она для него привлекательна.

– Включая и женатых?

– Ну да, конечно, за одним исключением – мужчин; женатых на женщинах, в которых Рени видела своих соперниц. В этом случае муж рассматривался как… трофей.

Мисси улыбалась.

«Для вынужденного ответа, – подумал я, – не так уж мало».

– Я ценю вашу деликатность, – сказал я самым нейтральным тоном, – но в вашем изложении она напоминает хищницу.

Вонг обернулся ко мне.

– Вы находили мисс Ноулс очень привлекательной, мистер Кестрел?

Может быть, я покраснел.

– Да.

Вонг снова отвернулся к окну.

– Многие мужчины находили ее привлекательной, мистер Кестрел. Она была милая женщина – на первый взгляд.

Мне неприятно было это слышать. Я чувствовал себя чуть ли не обязанным защитить Рени. Но почему? Я совсем ее не знал.

– Это… дело с трофеями, о котором вы упомянули, мистер Вонг. Вы имели в виду, что она могла соблазнить мужа соперницы, просто чтобы убедиться, что ей это по силам?

– Нет. Я имел в виду, что она соблазняла мужа соперницы, чтобы навредить, или отыграть очко, или хотя бы оскорбить соперницу.

– Не очень-то это приятно.

Вонг деликатно прочистил горло.

– Расскажи Дэнни, чем Рени зарабатывала на жизнь, Томми.

– Это интересный вопрос. Очевидный ответ – она была старьевщица, как называют это занятие антиквары.

– Старьевщица?

Мисси поспешила пояснить:

– Это покупатель, который обыскивает дешевые распродажи в гаражах, шарит среди подержанных вещей, обходит лавки мелочевки и антикварные лавочки, блошиные рынки и частные, не выставляющиеся на рынок коллекции в надежде обнаружить непризнанную и потому обычно недооцененную ценность.

– Ах вот как. – Я кивнул. – У меня был друг, который заходил ко мне в мастерскую, чтобы собирать старые обрезки экзотических видов древесины. Он играет на классической гитаре, разыскивает испанские и классические гитары по гаражам, отдает на реставрацию и перепродает с прибылью – или оставляет, чтобы играть самому, если инструмент ему нравится. В прошлом году он купил маленький корпус испанской гитары в безупречном состоянии, даже без царапин, за двадцать долларов. Владелец понятия не имел, чем владеет, а мой друг узнал в инструменте тончайшей выделки реквинто.[5] Он вырезал для нее гриф из…

– Реквинто? – резко прервала Мисси.

– Да, – раздраженно отозвался я.

– Ох, – мечтательно протянула она с подлинной ноткой ностальгии, – я просто обожаю людей, умеющих играть на реквинто.

– Угу. Оказалось, она стоила пару тысяч долларов.

– Ну, – сказала Мисси, – тогда он просто ас среди старьевщиков.

Она выжидательно переводила взгляд с одного из нас на другого.

Вонг снисходительно улыбнулся.

– Я смеюсь в душе, – обиженно сказал я.

Вонг обратился ко мне:

– Мистер Кестрел, могу я задать вам вопрос?

– Конечно.

– Насколько вам… э-э… понравилась миссис Ноулс?

Прошла минута. Я отозвался:

– Не знаю.

– Как вы заметили, она занималась «не очень-то приятными» делами.

– Ну, если… забыть о ее авантюрах, что в ее действиях было дурного или незаконного? Что, например, случилось с вами? С позволения обратить к вам ваш же вопрос, насколько вам нравилась Рени Ноулс?

Вонг поджал губы.

– Она мне очень даже нравилась, Дэнни, поначалу. С ней было очень забавно. Кроме того, она очень быстро начала разбираться в разных вопросах, которые меня интересовали.

Я обвел глазами полки:

– Например, в антикварных книгах?

– Да, в книгах. Я только гораздо позже понял, что, почуяв мой интерес, она развила свой собственный так, чтобы впоследствии влиять на меня. Она была не так глупа, чтобы притворяться знающей перед специалистом. И это, – он вздохнул, – тоже было лестно.

– И как она сумела извлечь из этого деньги?

– Очень просто. Она много расспрашивала о книгах – особенно о книгах по искусству и архитектуре. Интерес к книгам по искусству был мне, конечно, понятен, ведь она сама интересовалась искусством. Но потом она начала обращаться ко мне, найдя книги по архитектуре, просила подсмотреть, рассудить. Я купил две из них. Я был только рад, что она выгадала на этих сделках. Если я что-то покупал, то это, во-первых, ради интереса к предмету и, во-вторых, потому что он подходил к моей коллекции. Цена была на третьем месте. Однако вы понимаете, что только весьма экстравагантный коллекционер охотно признает, что цена для него не важна. А Рени быстро разобралась, что я страстный поклонник архитектуры и как много значит для меня коллекция книг, рисунков и рукописей по этому предмету.

Вонг отвернулся от окна и начал расхаживать по периметру кабинета.

– Она начала добывать до странности интересные предметы. Сначала это были материалы, которые у меня уже имелись: она просто просила меня высказать мнение о ценности и важности их. Потом она стала показывать мне вещи, которых у меня не было, и некоторые из них мне хотелось бы иметь. Я стал покупать у нее.

Подойдя к книжной полке, он выдвинул книгу в картонной коробке.

– Вот эту монографию по Курту Швиттерсу, например.

Он повертел ее в руках, словно проверял, не обтрепались ли углы. С места, где я сидел, никаких дефектов видно не было, но Вонг не предложил книгу ни мне, ни Мисси. Он держал ее сам, видимо, поглощенный гордостью собственника, и почти забыл о предмете разговора.

Блондинчик просунул голову в дверь.

– Сэр…

– Минуту, – резко ответил Вонг и голова скрылась.

– Вы слышали о Мерцбау? – спросил Вонг.

Я слышал. Я взглянул на Мисси, которая тоже кивнула.

Вонг продолжал:

– Швиттерс выстроил его перед войной. И, поскольку он был еврей, «дегенерат» и тому подобное, нацисты уничтожили его строение. Остались фотографии и несколько рисунков Швиттерса.

Так и не вынув книгу из декоративной коробки, Вонг вернул ее на место.

– Это самая полная антология существующих материалов.

Он со вздохом сожаления повернулся к нам.

– Я не знаю, где ее достала Рени. И, если только книга не краденая, меня это не волнует.

– А ты не интересовался ее происхождением, Томми? – спросила Мисси.

Вонг вздохнул.

– Когда она попала ко мне, я спросил и получил закупочный чек. Теперь, когда мы знаем то, что знаем о Рени, – он неопределенно помахал рукой, – я полагаю, мне следовало бы поискать другие доказательства.

Вонг почти напрямую назвал Рени воровкой или, самое малое, скупщицей краденного. Но я пока оставил его слова без комментариев и спросил:

– Вы когда-нибудь путешествовали вместе с Рени, мистер Вонг?

– О, конечно. Мы пару раз вместе бывали в Европе, общались с торговцами книжным антиквариатом, осматривали мелочные лавки и так далее. В последнюю поездку она обнаружила китайский сундук – величиной чуть ли не с пароходный кофр, но из резной кожи и лакированного дерева, с маркетри и с петлями и запорами ручной работы. Несомненно, очень старый. Меня он совершенно не интересовал, но Рени просто влюбилась. Она сказала, что один ее клиент в Тибуроне купит его мгновенно, и за хорошие деньги.

Вонг снова прошагал мимо стола и осторожно провел рукой по прилизанной прическе.

– Этот сундук стоил чрезвычайно дорого, и у Рени не хватало средств на покупку. Так она сказала. Я немедленно предложил ей одолжить у меня. Заметьте, она не просила меня об этой услуге. Я предложил сам, и знаете что?

Он повернулся не ко мне, а к Мисси.

– Что? – подбодрила его Мисси.

– Она наотрез отказалась. «О нет, Томми, – сказала она. – Мы друзья. Дурная привычка – одалживать и одалживаться у друзей. Верно?» – «А как же твой друг в Тибуроне?» – напомнил я ей. «Это верно, – согласилась она. Миссис такая-то была бы в восторге от этого сундучка». И она прикусила губу. Она очаровательно выглядела с закушенной губкой.

Я помнил эту гримаску.

– Ну, меня не волновала та женщина из Тибурона. К тому же Рени отказывалась назвать ее имя. Что показалось мне странным. Но когда я уже готов был оставить эту тему, она предложила мне небольшую сделку. Я сказал, что готов выслушать. «Давай заплатим пополам, – сказала она. – На половину цены у меня хватит. За твое участие я беру на себя все хлопоты, торговые переговоры, доставку, таможню, окончательные расчеты – все. Когда все будет сделано, я разделю с тобой прибыль. Так мы можем остаться друзьями и в то же время вместе участвовать в торговой операции. Может, мы заработаем немножко денег, чтобы пригласить друг друга на ленч».

Теперь Вонг вынул руки из карманов и расхаживал вокруг стола кругами.

– Я с готовностью согласился. Мы были тогда в Руане.

– Руан… – повторил я.

– Это во Франции, – сказала Мисси.

– Знаю, – огрызнулся я.

– Тс-с, – шикнула она.

– Рени совершила покупку на месте. Пятьдесят тысяч франков, что в то время значило около десяти тысяч долларов. Она дала ему пять тысяч франков наличными как аванс и получила расписку. Но на ее кредитной карте было слишком мало, чтобы покрыть половину покупки и позволить ей с комфортом разъезжать по Европе, – так она сказала, поэтому я предложил снять всю стоимость с моей кредитной карты. Она согласилась, но заметила, что расплатиться наличными было бы выгоднее. Я не возражал, и она совершила сделку. На следующий день мы пошли в банк, и я снял со своей карты наличные. Теперь моя доля составляла пятьдесят тысяч франков, полную стоимость сундука. Рени предлагала гарантировать свою долю дорожными чеками, но я не стал возиться. Она просто затащила меня в бар, заказала пастис, достала два или три блока дорожных чеков и готова была сделать передаточную надпись. Смешно. Я ее укоротил. Выхватил перо у нее из рук. Что я буду делать со всеми этими чеками? Я посмеялся и предложил ей расплатиться, когда она будет при деньгах. Но это оказалось не так просто. Рени завелась, мы стали спорить, заказали еще две порции, и я начал понимать, что она серьезно намерена отдать мне мою долю прямо на месте. Тогда я нашел блестящий компромисс. Я предложил ей выписать мне чек на пять тысяч долларов, и она так и сделала. Хозяин кафе дал нам конверт. Я написал на нем свой адрес в Сан-Франциско, а она подписала на клапане свой обратный адрес, зачеркнув название кафе. Я вложил чек в конверт, заклеил и вернул ей, предложив в шутку отправить со своими открытками. А еще лучше, пусть сохранит его, пока не придет время выписывать мне второй чек, на мою долю прибыли. Тогда я видел этот чек в предпоследний раз. На следующий день Рени встала спозаранку, чтобы присмотреть за упаковкой китайского сундучка. Она наняла компанию перевозчиков для доставки его в Марсель, где, как она мне позже объяснила, он должен был храниться на складе, пока не найдется для него места в контейнере, отправлявшемся в Окленд, что могло случиться через несколько недель или месяцев. Но это был самый экономный способ доставки. Я, почти не слушая, отвечал: отлично, отлично. Вы знаете, в Руане есть собор, весьма величественный, даже если не вспоминать, что там сожгли на костре Жанну д’Арк, а отправка сундука в Калифорнию, или еще куда, не требовала усилий двух человек. Гораздо интереснее, что Руан – это порт, он расположен в шестидесяти-семидесяти километрах вверх по Сене от Гавра, между прочим. Зачем надо было через всю страну отсылать груз в Марсель? Но я и об этом не подумал. Два-три дня мы расходились каждый своей дорогой по утрам и встречались в баре гостиницы поздно вечером. Понемногу стали собираться домой. Прошел уже не один месяц. Я получил крупный заказ в Токио. Игровой комплекс пачинко. Возможно, вы об этом слышали.

У Мисси хватило сообразительности откашляться и сказать: да, конечно она слышала, и, судя по фотографиям, все получилось классно.

– Проект на сто миллионов долларов. Мы как раз его заканчивали. Я больше года не виделся с Рени. Только один раз, в коротком телефонном разговоре, вспомнил и спросил ее про китайский сундучок. Она ответила что-то вроде: «Ах да! Я как раз хотела… ой, еще один звонок. Я наверняка знаю, кто меня вызывает, разреши, я тебе перезвоню», – и повесила трубку, вот и все. Она не перезвонила, и я об этом забыл. Наконец, через четырнадцать месяцев, я дозвонился до нее и напрямик спросил, что за чертовщина происходит с ее сундуком. Я все еще – поймите – не думал ничего дурного. Я ее поддразнивал. Рени была очаровательна. Она серьезно попросила назначить ей встречу, чтобы мы могли спокойно поговорить. Я предлагал разные места, но ей все не подходило. В конце концов, я спросил: ладно, где же? Почему-то она назвала бар в «Палас-отеле».

Вонг кивнул в восточное окно.

– Это здание Ботта. Следующее за ним – Флегера. Через квартал к северу, на Монтгомери, расположен «Палас-отель».

– Я там пятнадцать лет не бывала, – заметила Мисси. – С тех самых нор, как они закончили реставрацию фрески Перриша за баром.

– «Дудочник в пестрой одежде из Гаммельна», – сказал я.

– Точно, – подтвердил Вонг, оборачиваясь ко мне. – И я там был тогда последний раз: взглянуть, как они справились с реставрацией Перриша.

– На него стоило посмотреть, – сказала Мисси.

– Я думаю, Рени прежде всего заботилась об анонимности, – продолжал Вонг. – Это гостиничный бар, и фреска Перриша очень популярна у туристов.

– Очевидно, – вставила Мисси.

– Очевидно, – повторил Вонг как будто про себя, покачивая головой. – Так или иначе, я попался.

– В чем попался?

– Рени уже ждала меня. Она знала, что я люблю виски «Манхэттен» с «Олд Оверхолт» и горькой настойкой «Пейчод», охлажденный до ледяного. Едва я сел за стол, перед нами появилось два стакана, и между ними лежал конверт. На нем по-прежнему был адрес дома, который я уже продал и выехал из него восемь месяцев назад. В конверте был чек на пять тысяч долларов.

– Прибыли не оказалось? – догадался я.

Вонг устало согласился.

– Я тоже так решил. Но дело оказалось сложнее. Или, можно сказать, проще. Рени поблагодарила меня, довольно неуверенно, затем вдруг подняла тост за следующую, более удачную сделку. Я промолчал. Мы немножко поболтали о Перрише. Затем я прямо спросил, что произошло. Она не хотела об этом говорить. Я настаивал. Она отмалчивалась. Наконец я просто потребовал рассказать, что случилось. Сделка сорвалась? Или женщина из Тибурона не дала настоящей цены? Хуже – и тут я подумал, что догадался об истинном положении дел – женщина из Тибурона вообще отказалась покупать, оставив Рени с товаром на руках? И Рени пыталась оправдать свою долю, снижая продажную цену этого проклятого сундука? Она молча выслушивала мои догадки. Потом, когда первый коктейль подошел к концу, она выдала мне так называемую правдивую историю – а именно, что сундук так и не прибыл в Соединенные Штаты! Такая новость потребовала второй порции чего-нибудь покрепче. И у Рени на все был готов ответ. Сундук исчез при погрузке. Украден, конечно. У нее была расписка от торговца в Руане, от компании, которая доставила его в Марсель, и от склада, куда его поместили в ожидании отгрузки. Ей известно было название судна, причала, у которого оно стояло. Она знала дату и время, у нее была копия квитанции о погрузке в контейнер, занятый в основном имуществом военного ведомства, в нем даже «фольксваген» везли. Контейнер доставили в Лонг-Бич – по ошибке – и разгрузили там же. Это обнаружилось с запозданием – первоначально портом прибытия числился Окленд. Она наняла грузовик и сама отправилась в Лонг-Бич. Девятьсот миль в объезд. Какого черта? У нее же были все эти бумаги. Но когда она добралась туда – китайского сундучка не было. Постепенно обнаружилось, что его вообще не загружали в контейнер. Что вполне объясняло факт, почему его не сгрузили с контейнера по прибытии в Лонг-Бич.

Вонг сел за свой стол и тяжело вздохнул. В последовавшем молчании блондин снова сунул голову в дверь.

– Сэр?

– Минуту! – рыкнул на него Вонг, бросив на парня злой взгляд.

Блондинчик испарился.

– Так вот, мне совершенно не нужен был этот сундук. Ну, исчез и исчез. А пять тысяч… еще не конец света.

Он философски пожал плечами.

– Я как-то выразил сочувствие и все такое. Я заказал еще два коктейля. Рени была явно расстроена всем этим делом. Сказала, что потратила две тысячи долларов на телефонные переговоры с Европой, аренду грузовика, неделю в отеле в Лонг-Бич. Только через три месяца всей этой суеты она поняла, что должно было случиться.

– Что вы хотите сказать? – спросил я, поначалу не поняв. – Что должно было случиться?

Вонг сидел, уставясь в пол. Потом, подняв взгляд, он воспроизвел разговор с Рени так четко, словно это было вчера.

– «Не было страховки, – сказала Рени. – Такой ошибки они и дожидались». «Ошибки? – переспросил я. – Они?» Она говорила очень тихо, по все равно, как мне показалось, голос был сдавленным от злости. «Я должна была застраховать сундук на случай хищения или утери, но я забыла». Я сразу понял, что это значит. Нет страховки, и если сундук в самом деле пропал – украден или потерян, все равно – его стоимость уже не вернешь. Просто. Открыть и закрыть. Однако меня это удивило, потому что я знал Рени как очень надежную, благоразумную деловую женщину. Она покупала и продавала и доставляла и обставляла и импортировала самые разнообразные товары для весьма значительных людей. «Ты забыла? – повторил я. Забыла застраховать сундук?» – «Да, – сказала она, глядя мне прямо в глаза. – Я забыла купить вшивый двухсотфранковый страховой полис». – «И погрузчик об этом знал?» – «Уверена, – сказала она. – Я не могу доказать, но не сомневаюсь, что они знали и действовали, исходя из этого. Не думаю, что торговец замешан. Я попросила переговорить с ним Мисси Джеймс, которая отлично владеет французским».

Здесь и Вонг и я взглянули на Мисси.

– О да, – горестно кивнула Мисси, – я тоже участвую.

– Хотя торговец очень убедительно переживал за нас, – продолжал рассказ Вонг, – он в то же время очень ясно дал понять, чья здесь вина. Без страхового полиса, представляющего потенциальные фискальные убытки страховщика, никто не станет всерьез заниматься поисками. Кому это нужно? У кого, кроме страховой компании, найдутся средства на расследование? А без полиса с какой стати им беспокоиться? Дело закрыто. Черт побери, дело никогда и не открывалось. Пуфф! Раз свистнуть. «Поверь мне, – сказала она, – я перепробовала все». Бедняжка Рени была в отчаянии. Я спросил, давно ли она знает. Ответ был: пять месяцев. Придя к заключению, что похитивший ее китайский сундучок смылся с концами, она занялась восстановлением моей доли закупочной цены, пять тысяч долларов. И вот они лежали на столе между нами. Ее первый чек на пять тысяч. Теперь у нее на банковском счете было достаточно, чтобы его оплатить.

Вонг развернул стул, протянул ноги к окну и, сидя спиной к нам, сложил руки на затылке.

– Рени была мне другом, – сказал он. – У меня в банке было полно денег. Я заказал четвертую выпивку.

– О боже, – тихо сказала Мисси.

Вонг согласно вздохнул и медленно развернулся на стуле лицом к нам.

– Я с огромным удовольствием разорвал чек Рени на крошечные клочки. – Он показал рукой, на миллиметр разведя большой и указательный пальцы. – А потом… – Вонг уронил руку, – я сжег клочки в пепельнице, как деньги на счастье под Новый год.

Помолчав, он добавил по-китайски:

– Ганг хай фат чей, – и умолк.

Прошла, должно быть, минута, пока Мисси подтолкнула его:

– Ну?

Вонг покачал головой.

– Я спросил ее, нельзя ли что-то сделать, что-то предпринять, чтобы: уменьшить наши потери. Обратите внимание на множественное число – «наши» потери.

Он оперся локтями на стол и спрятал голову в ладонях.

– Я, как идиот, поднял свой стакан. И, как идиот, сказал: «Пью за будущие успехи!»

 

 

БАГЕТЧИК

 

XI

 

Иной раз мне выпадает случай сделать резную раму. Эта сложная работа доставляет мне самое большое удовольствие и требует употребления множества освященных временем атавизмов. Выбор древесины, например, и шиповые соединения. На верстаке появляются странные инструменты, такие как резцы для гравировки, буровые ложки, щипцы дантиста и резцы для выемки желобков. Аромат экзотических твердых пород сменяет ядовитую вонь столярного клея. Телефонные звонки остаются без ответа. День проходит тихо, его ритм размечается звуками ручных инструментов, а не механизмов. Единственное исключение в звуковой гамме – разметка, да еще выемки, скосы и фальцовка углов. Постукивание киянки, шепот наждака – возвращение в прошлое от нашего мира-хронофага.

Я слышал когда-то о японском подмастерье столяра, достигшего вершины ученичества, когда он представил деревянную стружку такой длины и амплитуды, что мог заворачивать в нее свой сэндвич. Художник Джон Пленти, сам гроза закусок и при том филистимлянин, заявил ошеломленно: «Пора, чтоб его, садиться на диету».

Все-таки самое большое удовольствие я получаю, затачивая лезвие рубанка до такой остроты, что оно снимает с доски молекулярный слой, и движение его прерывается только тогда, когда инструмент поднимают вверх. Тут требуется искусство, и я рассматриваю как привилегию возможность получить плату за такое великолепное развлечение.

Полный анахронизм, разумеется. Говорят, шестьдесят процентов американской рабочей силы, зарабатывая на хлеб, имеет дело только с информацией. Все равно, даже среди оставшихся сорока процентов не многие живут резьбой по дереву.

Так вот, я подклеивал слой красновато-каштанового дерева, которое зовется «кровавым» – Brosimium paraense – между двумя светлыми слоями клена «птичий глаз», подгонял их по толщине, прокладывал желобки вдоль наружного края и подрезал заднюю сторону, чтобы закрепить холст, планки растяжек и край стекла.

Потом я скашивал, соединял на шипах, подклеивал и выравнивал все четыре угловых соединения. В конце я получал ровный прямоугольник, готовый принять резьбу. После резьбы наступало время шлифовки и полировки, и пары пропиток тунговым маслом, и после каждого раза – шлифовка мокрым наждаком. Потом день-другой на просушку. Потом пять-шесть раз опрыскать светлым лаком, с получасовой просушкой после каждого слоя. Потом можно крепить полотно.

Ничего сложного не было в этой резьбе: гроздья винограда, перевитые лозой, и несколько листьев. Но это была большая рама, четыре на пять футов, так что на резьбу ушло несколько дней.

Я как раз выравнивал края десятимиллиметровой ложкой, когда услышал имя.

 

«Мэнни», вспомнил я ее голос.

Помимо того факта, что Рени была из тех дамочек, которые преспокойно запрыгивают на пассажирское сиденье к тому, кто им пришелся по вкусу, у нее, очевидно, на уме было много чего еще. Как мне представлялось, она отчаянно пыталась на время забыть свои тревоги, хотя бы с помощью нескольких часов пьяного секса.

Какой-то глубинный сбой в программе довел ее до слез. Я обнимал ее. Она опомнилась достаточно быстро, чтобы начать задуманное сначала, и Бодич был уверен, что знает, что случилось после этого.

Но на самом деле, когда она тихо всхлипывала, я предложил выслушать, если ей хочется выговориться.

Она отстранилась так, чтобы видеть меня в тени кабины.

– Ты милый.

Она провела мне по губам кончиками пальцев.

– Но это такая путаница. Столько игроков, столько… всего. Мэнни говорил мне, что настанет время… – она замолчала.

– Игроки и все такое, – пробормотал я. – Ты что, развозишь по стране грузы наркотиков? Или это что-то из кино?

Ее смех поначалу звучал искусственно, по постепенно убедил меня, что ей действительно смешно.

– Наркотики и кино, – повторила она наконец. – Нет.

Она взъерошила мне волосы пальцем.

– Это не мои проблемы. Лучше бы это были кино и наркотики.

Она нежно поцеловала меня. Я ответил на поцелуй.

– А я не мог бы стать твоей проблемой? – должно быть, сказал я.

Этот фрагмент забылся. В контексте того вечера он был именно случайным фрагментом. Мелким и неважным.

Или нет?

 

Я положил ложку на верстак и позвонил Бодичу. Автомат женским голосом попросил меня подождать, включил связь с вертолетом дорожного наблюдения где-то над Треси. Большая фура не вписалась в поворот на развилке пятьсот восьмидесятой автострады и хайвея номер пять и, перелетев через ограждение, сползла на восемь нижних зигзагов, раздавив столько-то машин. Движение в начале часа пик было перекрыто на четырех направлениях на две с половиной мили…

Компьютерный голос вернулся, чтобы сказать: «офицер», после чего голос Бодича проворчал:

– Чарльз Бодич…

И женский голос весело продолжил:

–…недоступен. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала или нажмите кнопку ноль, чтобы связаться с оператором, или нажмите единицу для других вариантов.

Я оставил сообщение и повесил трубку.

Немного поразмыслив, я набрал другой номер.

– Мисси, это и в самом деле ты? Не автоответчик и не клон?

– А ты не можешь отличить?

– Нет. Я должен тебя испытать. Как дела у сорок девятого?

– Два и один.

– Две победы или два поражения?

– Не валяй дурака.

– Наверняка ты. Ни одна машина не выдала бы столь соответствующей эмоции после такой бессмыслицы.

– Да, – отозвалась она, – ты и в самом деле ужасно одинок со своими резцами.

Отец Мисси года с сорок девятого держал билеты на договорные матчи футбольных команд. Мисси унаследовала его дела и редко пропускала игры. Ради этих сезонных билетов не один ухажер пытался на ней жениться.

– Мэнни, – сказал я.

– Что?

– Парень по имени Мэнни. Он имел какое-то влияние на Рени.

– Хм.

– Да?

– Бодич спрашивал тебя о Мэнни?

– Нет. Мне только что вспомнилось имя.

– Может, я и знаю, кто это такой. Но не уверена. В мире не один Мэнни.

– В каком мире?

– В моем мире. Ты ведь не о своем мире говоришь? Не о том безрадостном месте, где люди работают?

– Это точно. У меня есть точильщик пил по имени Мэнни.

– Вряд ли это он.

– Так назови другого.

– Не стану, пока не разузнаю о нем побольше.

– Мисси, ты стала осторожной?

– Н-ну… Скажем, мне бы не хотелось, чтобы Бодич совал нос в некоторые адвокатские конторы – это просто к примеру…

– Адвокат по имени Мэнни.

– Он обитает в очень высоком доме в центре города. Если пойдут слухи, что известная в обществе пожилая девица нескромно ткнула своим измазанным в паштете пальчиком в его сторону, это может оказать долговременный нежелательный эффект на выплаты ее пособия.

– С каких пор ты беспокоишься об алиментах?

– Денежки стекаются из разных источников, нужно только поискать. Кроме того, я много о чем беспокоюсь, спасибо тебе. Некий невнимательный мужчина утверждал, что мне иной раз просто нечем больше заняться.

– О, Мисси! Мы чувствуем себя заброшенными?

– Чувствовали, – сладенько отозвалась она, – пока ты не позвонил.

– Я так рад, что развеселил тебя.

– Хорошо еще, ты не расспрашиваешь меня о женщине.

– Что ты можешь знать о женщинах!

– Покажи мне мужчину, и я расскажу тебе все о его женщине.

– Давай попробуем зайти с другого конца. Что могло понадобиться Рени от Мэнни? Ей нужен был адвокат по делу о разводе?

Мисси вздохнула:

– Рени не знала радостей развода.

– Этот Мэнни стреляет в людей?

– Он очень хороший адвокат. Обходится без стрельбы.

– Начинает походить на то, что сложности у тебя, а не у Рени.

Мисси обдумывала ответ. За моей спиной ждала меня большая рама.

– Мэнни Джектор, – сказала она наконец, – крупный делец в вопросах искусства и антиквариата.

А вот это звучит более обнадеживающе.

– О нем чего только не рассказывают. С одной стороны, он продюсер телефильмов. Он владелец беговых лошадей. Он живет здесь и в Лос-Анджелесе, в Нью-Йорке, в Европе; он говорит на трех или четырех языках; он женился, по меньшей мере, не реже меня – принадлежит в этом отношении к старой школе.

– В каком?

– Если он с ней переспал, он предпочитает на ней жениться, что автоматически обеспечивает возможность измены.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...