Главная Обратная связь

Дисциплины:






ГЕНРИ ДОДД-ГАМПСОН БЕШЕНСТВО ДОМАШНЕЙ ТЕХНИКИ 3 страница



Дым, мусор и языки огня вихрем кружились внутри, и воздух с отчетливым свистом врывался в приоткрытые окна. Составная телефонная антенна на крыше покосилась набок, словно флагшток, воткнутый в обтаявший сугроб.

– Подонок! – взвизгнул креол. – Эта дрянь стоила сотню штук!

Экстази успел промчаться полпути до машины, прежде чем сложил два и два и развернулся на каблуках, одновременно пытаясь вытащить пистолет из кармана кожаной куртки. Один из его шлепанцев слетел с ноги и полетел к «хамви» без хозяина, а сам Экстази с приглушенным стуком растянулся на полу. Пистолет выпал из куртки.

Я выпрямился прямо под краем стола, перевернув его. Баллон висячей лампы взорвался, и упавшего креола накрыло столом. Надо сказать, это был добрый дубовый стол. Тяжелый, темный, возможно, фирмы «Стикли». Осознав слабый шанс на то, что Экстази уже не выпутаться, даже если он не ранен, я оттолкнулся ногой от края своего упавшего стула, подпрыгнул высоко и приземлился обеими ногами ровно на середину перевернутого стола. Послышался радующий душу хруст и короткий придушенный визг. Я опустился, спружинив коленями, и тут же прыгнул дальше.

Пробегая мимо плиты, я столкнул горшок с горелки и перевернул его, залив пол дымящимся супом. Из-под дубового стола вырвался прерывистый вопль. Я обогнул мясницкую колоду и направился к задней стене здания. Моя левая коленная чашечка в темноте наткнулась на ручку софы. Но я уже добрался до дровяной печи и, подстегиваемый приливом адреналина, перевернул и ее. Дымящиеся мескитовые головни и множество светящихся углей выкатились из кирпичного очага на восточный ковер. Рядом на корзине с растопкой громоздилась кипа газет и журналов, и я вывалил все это на тлеющие угли.

Первый выстрел пробил что-то слева от печной трубы, висевшей над местом, где недавно стояла печь. Я растянулся за печью, как раз когда вторая пуля срикошетила от нее. Третий выстрел попал в пластиковый пузырь над музыкальным автоматом. Я поднялся со стулом в руках и ударил им в окно. Стекло вывалилось из рамы, но оставалась еще проволочная сетка, привинченная к наружной стене. Двумя ударами о нее я превратил стул в обломки. Отбросив расщепившиеся ножки, я метнулся обратно к фронтону здания. Пуля скользнула по левой икре, но я едва заметил ее. Я подхватил табуретку от бара, и сетка уступила ей. Я метнул табуретку в сторону воплей и боком протиснулся в окно.

Снаружи было черно. Я падал гораздо дольше, чем ожидал, и уже решил, что серьезно ошибся в оценке высоты до причала, когда он ударил меня по левому плечу, немилосердно врезавшись как раз в то место, по которому уже прошлась дубинка. Потом с причалом столкнулась моя голова, и в ней звенело, пока я пытался заставить инерцию перекувырнуть меня, что она и сделала дважды.



«Шаг за шагом, – думал я, – с каждым оборотом я увеличиваю дистанцию между своей спиной и пистолетом. Вы когда-нибудь мешали адреналин с героином? Вам бы это понравилось, крошка». Все раны и удары воспринимались как шумная толпа сквозь двойное пуленепробиваемое стекло – они были очень далеко, от них страдал кто-то другой. Я перекатывался, пока внизу не оказались ноги, и тогда продолжил движение бегом.

Спринт на добрых шестьдесят или семьдесят ярдов в полной темноте. Я различал только огни Окленда перед собой, в восьми милях за заливом. Шума своих шагов я не слышал. Несмотря на борозду в икре, пробившую опиумный буфер, как стальное острие, я почти не спотыкался. Я мчался, как олимпиец, как удирающий вор, как будто я только что поджег короткий шнур у целого ящика динамита, и я начал помогать себе руками, когда причал кончился.

 

 

СМЕРТЬ ПРИНЦА

 

XVI

 

Я очнулся и обнаружил, что застрял в Х-образной опоре и промок, как ирландский торф. Было еще темно. Ноги мои ниже коленей плавали в воде по одну сторону опоры, руки бороздили пену на другой стороне. Поразмыслив, я сообразил, что нахожусь под восточным концом Семидесятого причала в паре футов над уровнем моря.

Кто знает, какие силы действуют в ночи.

Я обнаружил, что не могу двигаться, и в свою очередь припомнил, как сон, что, прежде чем вырубиться, сумел расстегнуть ремень в двух петлях джинсов и пристегнуться к болту на вертикальной оси опоры.

Одна из петель лопнула. Но если бы не другая, я бы сейчас был ниже уровня моря.

Мне было достаточно тепло, чтобы подтвердить, что я еще жив, но слишком холодно, чтобы в это поверить, поэтому я решил вздремнуть еще.

Что-то касалось моего плеча, звучал голос. Вторжение отозвалось раздражающим звоном, словно от камушка, брошенного в цистерну с пропаном. Я открыл один глаз. Багор на секунду завис перед моим лицом и отодвинулся. Второй глаз открываться отказывался.

Дневной свет. Густые клочья тумана проплывают в тени причала. Вода плещет в опору, и опора скрипит. Пахнет гниющими водорослями, сохнущими рачками, креозотом, мокрым пеплом и плесневелым бельем.

Голова старика показалась и тут же ушла вниз вместе с прокатившейся под причал волной.

– Сильная прибрежная гроза прошла ночью, – сказал старик. – Молнией сожгло все постройки на причале.

– Г-м, – поддержал я.

Голова показалась снова. Первой возникла заляпанная краской фуражка на копне седых волос. Затем появились седые усы, густые, нестриженые, с табачными желтыми пятнами, и последней – недельная щетина на лице, продубленном дочерна ветром, солнцем и алкоголем. Глаза с красными прожилками сияли ослепительной голубизной и гармонировали с лиловым носом.

– Ты в порядке, шкипер? Не холодновато? Кха-кха-кха!

– Ч-ч-ч…

– Ну, будь оптимистом. Если ты мерзнешь, значит жив, кха-кха-кха!

Он взмахнул багром.

– Я живу тут рядышком.

Голова снова скрылась из виду.

– Имею пропан, форель, яйца… – Голова появилась. – И горячий душ на палубе.

– С-мое время, – умудрился выговорить я.

– Что, торопишься на пикник и хочешь знать, сколько времени?

Он багром стряхнул рака-отшельника с моего плеча.

– Чертовски поздно, шкипер, кха…

Он причалил к опоре. Отчетливый запах, смесь солярки с ацетиленом, поднимался и опускался вместе с ним.

– Ты желаешь остаться здесь или как?

Я отрицательно помотал головой.

– Тогда давай спускайся.

Я заглянул через край балки три на двенадцать. Неструганая поверхность расцарапала мне щеку, отчего закрытый глаз открылся.

Соль обожгла царапину, свет бил в глаза, а гнулся я, как накрахмаленная простыня.

Старик стоял в алюминиевом ялике в нескольких футах подо мной. На дне было раскидано разнообразное снаряжение, и я принялся инвентаризировать его равнодушно, как страховой агент, сидящий на хлорпромазине. Высокие резиновые сапоги, красная пластиковая канистра, молочный бидон на один галлон, обрывки веревок, проволоки и прочего. Ржавый гаечный ключ, погнутый штопор, головка молотка. Армейский свитер с жирными пятнами, одно деревянное весло, кварта бензола. Две удочки, один маленький якорь, краболовка; моток желтой нейлоновой лески на блестящей катушке, дюйм забортной воды с радужной пленкой, в которой покачивались пенопластовые чашечки для наживки.

Коробка-холодильника без крышки, в которой плавали в мутной ледяной жиже краб, две рыбины и четыре бутылки «будвайзера» с длинными горлышками. Одно мое прикосновение, рассудил я, и эта жижа снова застынет льдом.

– Эй, шкипер? Спускаться собираешься?

Я попытался вылететь из гнездышка, но ремень позволил мне спуститься только на треть высоты, а потом я завис. Беспомощно извиваясь, я не мог дотянуться до пряжки, да и руки слишком онемели, а сил объяснить, в чем дело, у меня не хватало. Старик подтянулся на руках вместе со своей лодчонкой, перебирая руками балки, пока не сумел заглянуть между ними.

– Надо бы показать этот узелок морским скаутам!

Он извлек откуда-то нож в ножнах с пробковой рукоятью, тонкий и изогнутый от множества заточек, и просунул клинок между балками. Пояс подался, и я, пролетев три-четыре фута, свалился в челнок. Средняя часть меня пришлась точно в холодную ванну, нога треснула о планширь, зато голова мягко приземлилась на пластиковую канистру. Лодочка неуверенно закачалась, но старик легко с ней управился.

Боль была вне всяких пропорций к повреждениям, каковы бы они ни были – так, оказывается, дает себя знать переохлаждение. Проведите ночь под открытым небом, и вы отчасти поймете, как это бывает. Сердце билось бешено и неровно – еще один симптом переохлаждения. И дышал я слишком часто, так что пострадал бы еще и от гипервентиляции, если бы аритмия не прекратилась – вместе с биением сердца – и я больше не мог вздохнуть. В экзистенциальном смысле это было хуже всего, что случилось за ночь. Старик мог только наблюдать за моими конвульсиями. Я мог только переживать их. Мы не владели положением. Когда судорога миновала, сердце забилось снова, и я стал хватать ртом воздух.

– Может, ты в порядке, может, нет, – успокаивающе заметил старик. – Тебе решать.

Я хотел заговорить, но легкие свело, и звук, который вырвался из моих голосовых связок, напоминал скрип крышки мусорного бачка.

– Гипотермия – страшная вещь, – согласился старик. – Даже выпить нельзя.

Он вел лодку от опоры к опоре. У внешнего края причала сел и завел крошечный подвесной мотор.

– Выживешь?

Я сплюнул за борт сгусток желчи.

– Признак жизни, – сказал он.

Маленькое суденышко кружило по собственной воле, пока его капитан сворачивал колпачок с бутылки пива. Потом он выправил румпель, и мы пошли по дуге через залив. Поверх планширя я мог любоваться видом береговой линии с моря, проплывавшей мимо.

С двух сотен ярдов Семидесятый причал являл собой картину опустошения. Обугленные стропила, перекосившись, торчали над руинами, первоначальный вид которых уже нельзя было восстановить. Хотя пожарные, должно быть, затопили причал и пресной, и соленой водой, развалины все еще дымились. Временное цепное ограждение перегораживало проход с улицы. Длинная желтая лента трепетала над входом, отмечая место преступления, а перед воротами стояла полицейская машина. Вероятно, все это должно было немного остыть, прежде чем эксперты по поджогам смогут раскопать то, что осталось, например трупы громил и «хамви».

Солнце как раз вставало из-за Оклендских холмов за заливом, к востоку от нас. Значит, было не намного позднее семи утра. В шести футах под моим носом перекатывалась морская вода. Мозги у меня на минуту включились в работу: я ведь немало потрудился, чтобы найти этот склад.

– Телефон? – прошептал я.

– Это что, похоже на долбаный «лендровер»? Ты завис на краю прилива, шкипер. Кха-кха-кха.

И капитан глотнул пива.

Он спросил, как меня зовут. Я ответил и спросил его о том же.

– Дэйв – меня прозвали Две Лодки.

Он оторвал два пальца от бутылки.

– Потому что я владелец двух лодок.

– С-спасибо, Дэйв.

– Не за что. Меня и самого, бывало, вытаскивали.

– Со м-мной это п-первый раз.

Он хихикнул.

– Я тебя принял за морского льва. Они любят влезть на балку передохнуть. Вдали от своего гарема. Ты не этим занимался? – он прищурился на меня. – Не от гарема спасался?

Я попробовал улыбнуться, но только прикусил себе щеки изнутри.

Он кивнул на холодильник.

– Пива хочешь?

– Н-нет. Горячую в-ванну.

Он развеселился.

– Горячая ванна может тебя прикончить, Дэнни. Как и пиво, если на то пошло.

– Вы часто бываете у этого п-причала?

– Каждые два дня.

Он выхватил из холодильника краба.

– Здесь хорошо ловятся крабы.

Клешня чуть не цапнула его за палец, и он снова уронил краба в коробку.

– Вы ст-тавите под ним к-краболовку?

– Кое-кто говорит, мол, не дело есть из залива. Тяжелые металлы, знаешь ли, токсины, красный прилив, кишечные паразиты, промышленные отходы, селениум, бактерии, сток канализации…

– Г-господи.

– Конец света, нечего и говорить. Хотя я готов, приходи и бери меня, парень. Кха-кха-кха.

Он запрокинул бутылку и допил последний глоток.

– Что там горело ночью?

– Большой склад на причале. Ничего не осталось – он бросил пустую бутылку в холодильник. – Всего один сторож, понимаешь ли. Какое-то старье. Должно быть, мухлеж со страховкой. – Он выловил свежее пиво и вскрыл бутылку. – Старая мебель и прочее вправду хорошо горит, но лопнувшее дело горит еще лучше. – Он сделал глоток.

– Кха-кха-кха.

– Вы не помните названия компании?

– Да и не знал никогда.

– А откуда знаете, что там был антиквариат?

– Знаю парня, который доставлял сюда контейнер для компании по перевозке. Из Аламеды. Он не прочь провести часок в «Носовом люке» или на Третьей улице. Я тоже там выпиваю, когда в кармане звенит.

Я знал «Носовой люк». Атавизм. Спасательные круги с разобранных кораблей на стенах, потолок затянут сетью для крепления груза, бездонные миски с салатом за три девяносто пять, пиво с добавкой доброй текилы за доллар пятьдесят, шоу дамского белья перед закрытием каждую пятницу – бесплатно.

В дни Нила Кэссиди вокруг «Носового люка» сходились и перекрещивались рельсы, железнодорожные подъезды занимали большой участок, ограниченный с севера Таунсенд-стрит, с запада – Седьмой улицей, с юга – Марипоза-стрит и длинным рядом грузовых терминалов, тянувшихся по восточному берегу залива от Третьей улицы. Рельсы когда-то уходили далеко на север, в сердце Сан-Франциско, к Маркет-стрит, и землей под ними владела Тихоокеанская железная дорога. По выросшие в высоту здания и переменившиеся времена – короче, деньги, куда большие, чем можно получить за доставку скота и железной руды, – оттеснили рельсы вместе с докерами и железнодорожниками, которые в основном и платили по счетам в «Носовом люке». Теперь многие причалы превратились в ряды гниющих свай, неопрятно торчащих из залива и препятствующих навигации и развитию района. Рельсы сняли. Бывшие грузовые склады заросли сорняками и грудами шпал и пустовали, если только в них не разбивали лагеря бездомные. Предстоящее расширение города предвещало сооружение новых бейсбольных площадок от Третьей до Таунсенд так же верно, как цунами предвещает эпидемию тифа.

– Видели когда-нибудь людей на том причале?

– Еще бы. Они когда-то устроили настоящую гостиную в устье сорокафутового контейнера – лампы, кресла, ковры, даже решетка для барбекю. Вокруг сидели люди, пили коктейли. Кстати, о коктейлях…

Он извлек из кармана под фланелевой рубахой пииту темного рома.

– Курили, любовались закатом, ловили последний луч. Выглядело вполне культурно. Эрзац-гостиная. Хочешь немного?

– С-пасибо, н-нет.

– Все равно для тебя это смертельно, – кивнул Дэйв. – Кха-кха-кха. Тебе теперь только супу да в спальный мешок, Дэнни. В твоем бюджете на шлюху хватит?

Он отвинтил колпачок.

– Не рановато ли?

– Для алкоголика в самый раз, – ответил он, возвращая бутылку в карман.

– Этим д-делом н-не занимаюсь…

– Это не дело. Это развлечение, кха-кха-кха.

Я попробовал посмеяться, но смех звучал так, будто у меня в горле пересыпаются камушки.

– Вы живете на борту?

– Дом, милый дом на поплавке буйка, – он указал рукой, – на той стороне сухих доков.

– Знали кого-нибудь из этих антикварных деляг?

– Не моя компания.

– А ваша какова?

– Такие же алкоголики, – пожал плечами старик.

– Многие алкоголики имеют дело с антиквариатом.

Он упрямо помотал головой:

– Это на другом конце стола для канапе.

– На каком же это?

– На том, на котором меня нет. Мы с тобой вполне можем оказаться на блюде посреди стола со связанными ножками в белых носочках и с яблоком во рту. Этим все равно, что есть, лишь бы есть. Таков наш мир по Дэйву Две Лодки.

– Откуда вам столько известно об этих людях?

– Э, да я их за милю отличу, и запаха не надо. Понимаешь, есть такие, приспособленные, а есть мы, остальные. Там есть и хороший народ, не пойми меня ложно. Но тот народ на причале, вот, скажем так… – он склонился ко мне. – Они никогда и рукой не помашут. Слишком хороши для Двух Лодок. И хрен с ними.

– Вполне справедливо. А чего еще они не делают?

– Черт, да я не знаю. Они на меня и не глядят. Я проплывал прямо под ними, вытаскивал ловушки. Им наплевать. Пьют, курят, болтают. Мне все было слышно.

– Все?

– Еще бы. Я ж был прямо под ними.

– А они не слышали, как работает мотор?

– Я под причал прохожу на веслах. Там того гляди запутаешься в проволоке или в чем еще. Сплошной мусор. Они на старика Дэйва и внимания не обращают.

– О чем же они разговаривали?

Рука, держащая бутылку, дрогнула, и брызги пива улетели по ветру.

– Да ни о чем.

– Должны же они были о чем-то разговаривать.

– Да о том же, о чем все говорят. Эль Ниньо. Недостатки президента. Новые игровые площадки. Цены на недвижимость. Может, они и сожгли этот склад как недвижимость.

О причине пожара я знал лучше него, но спросил:

– Они сожгли собственное здание? Чего ради?

– Набережная. Здесь собираются строить новые игровые площадки, так что земля стоит целое состояние.

– Футбольные, да?

– Чего? Нет, это для гигантов.

– Баскетбольные?

– Нет, бейсбольные площадки.

Он нахмурился.

– Ты местный?

– Конечно.

– Местных это заботит, знаешь ли.

– Что? Бейсбол?

– Ну, понятно. Кто теряет интерес к бейсболу, теряет интерес к жизни.

– Говорите за себя.

– В общем, говоря за тех, других, портовая комиссия контролирует всю набережную и причалы. Новое строительство – это большие деньги. Так пока их не выставили, они жгут свое имущество. Чтобы получить страховку. Обычное дело.

Рыба выпрыгнула из холодильника и упала в двухдюймовый слой трюмной воды на дне лодки. Дэйв ловко подхватил ее пальцами за жабры и поднял в воздух.

– Не выйдет, дорогуша, ты теперь моя. Пора тебе исполнить свое жизненное предназначение. Ты любишь форель, Дэнни?

Он слегка подправил курс.

– А как насчет морского окуня? Ты вообще поесть по-настоящему сможешь? Две Лодки сам черт на камбузе!

– Н-нет.

Он бросил рыбу обратно в коробку.

– Ну а чего тебе хочется? Посмотреть телевизор?

Я скорчил гримасу. Оказалось больно.

– Капризный поганец. Ну, можешь посмотреть, как я ем. Жареный морской окунь, крабовый салат, горячий кофе с ромом, парень!

Он потер пузо бутылкой с пивом.

– Разве не жизнь?

– Кофе хорошо б-бы.

– И немного рома тебе тоже не повредит. Только смотри, осторожней.

– Я вообще осторожный.

– Да уж вижу. А что тебе по-настоящему нужно, так это шлюха в спальном мешке.

Военный госпитальный корабль, белый, как мел, с красными крестами на бортах, втаскивали в Бетлехемский сухой док. Грохот отбойных молотков, сварочных аппаратов и портальных кранов раздавался в облаке брызг вокруг него.

– К-какая у них была машина?

– Вроде железной коробки для завтраков, выкрашенной черной краской.

– А кто за рулем?

– Парни. Ты хоть раз видел, чтоб такую водила женщина?

– П-пожалуй, нет.

– Женщины для такого слишком умны. Зато была красотка на «бумере».

– Что за красотка?

– Маленькая брюнетка. Такая, знаешь… – он описал плавную линию своей бутылкой, – штучка. Всегда одета как надо, не то что те парни из «хамви».

– Те парни… Один повыше другого?

– Точно, да ведь это всегда так. То есть возьми любых двух…

– А женщину вы вблизи видели?

– Только в бинокль, кха-кха-кха.

– Какого цвета был «БМВ»?

– Черный и все стекла притемненные.

– Еще что-нибудь? Необычное?

– Ага. Один парень из «хамви» раз наставил на нее пушку.

– Пушку? Из-за чего это?

– Убей, не знаю. Я вытаскивал ловушки в полумиле от них, у меня своих забот хватало.

– На этой штуке?

– Не-а.

Мы уже обогнули сухой док, и он показал мне на деревянную лодку футов тридцати в длину.

– Я тогда плавал на «Рамми нэйшн». Если бы не посмотрел, и не увидел бы, что там девица.

– А брюнетка вас видела?

– Может, и нет. Я был в рубке. В общем, парень убрал свою зажигалку, и они дальше занимались своими делами. Хотя красотка выкинула забавную штуку.

– Мне п-полезно посмеяться.

– Рад служить. Когда она указала на мою лодку, парень с пушкой глянул в мою сторону, потом снова на нее, и пистолет вроде как опустил. И знаешь, что сделала эта крошка? Она рассмеялась ему в лицо.

– Правда? Она смеялась над человеком, направившим на нее пистолет?

– Преспокойнейшим образом. Я бы сказал, ей и вправду было смешно, и плевать, что на уме у того парня. Крепкая малышка.

– Вы ее никогда не встречали в «Носовом люке»?

– Нет. А вот двое парней из «хамви» пару раз заскакивали на глоток.

– В последнее время вы их видели?

– Вчера, – кивнул он. – Они проехали мимо бара, как раз когда я в него заходил.

Дэйв внимательно всматривался вперед.

– С ними был еще один.

– П-пож-жалуйста, расскажите.

Дэйв молчал.

– Сколько было времени, – спросил я наконец, – вы не помните?

– Как не помнить, – прищурился Дэйв. – Этак в половину водочного.

– Это когда же?

– Когда ром кончается, кха-кха-кха.

 

XVII

 

На борту «Рамми нэйшн» Дэйв размешал в чашке чая полную ложку меда. Он поил меня с ложечки и вспоминал рыбака, который провел ночь в воде, цепляясь за пенопластовый ящик холодильника.

– Когда его нашла береговая охрана, он был уже в пяти милях от Муир-бич. Пробыл в воде четырнадцать часов. Знаешь, что он надумал, чтобы согреться?

– Н-нет.

– Переехал жить в Коста-Рику, кха-кха-кха!

Сицилийские рыбаки занесли в Калифорнию средиземноморские фелуки, и «Рамми нэйшн», выстроенная по так называемому монгрейскому дизайну, сохранила большую часть старинных очертаний. Но ее латинский парус сменил одноцилиндровый дизельный двигатель, который только-только оставлял под собой место для провонявшего спального мешка и керосинки. Лодка снаружи выглядела как новенькая, а внутри была развалиной. Воздух под палубой пропитался запахом плесени. Здесь то и дело жужжала переносная донная помпа. На виду были разбросаны клеточки для Сверчков, ведра для наживки, пивные бутылки и всяческие рыбацкие принадлежности вместе с треснувшими бутылками из-под кетчупа и пустым ресторанным держателем для салфеток. Ржавая шлюп-балка для вытягивания ловушек на бушприте по правому борту выглядела так, будто прослужила все семьдесят пять лет. Единственными удобствами были: спальный мешок, судя с виду пострадавший от разрыва осколочной гранаты, стадионная подушечка, которую Дэйв подкладывал под голову, переносной телевизор и два ящика для льда. По полочкам и в ниши совершенно по-беличьи были распиханы консервные банки, лекарства, одежда и книги по морской тематике. Имелся здесь и приличный набор инструментов, потому что Дэйв работал на причалах механиком, специалистом по любым дизелям. На двери сходного трапа в дешевой рамке висело изображение злосчастного «Теймаунтского электрона» – исчезнувшего во время регаты тримарана Дональда Кроухерста. Яхта рассекала корявое море, с палубы свисали концы и тросы, на палубе ни души.

Просунув голову в сходной люк, я спокойно рассматривал эти покои, пока их владелец мазал йодом царапину у меня на бедре, что в свою очередь отчасти вернуло мне чувствительность. А когда Дэйв приступил к пулевой ране на икре с тампоном и горячим бритвенным лезвием, я обрел чувствительность сполна.

– Эти царапины, должно быть, от скоб на опоре, на которую ты вскарабкался, – сказал Дэйв. – И на руках то же самое. Конечно, я не слыхал, чтоб скобы стреляли пулями, но что можно услышать в полосе прилива.

Я переменил тему.

– Этот ялик и есть ваше второе судно?

– Не, – отозвался Дэйв, промокая йод пахнущей дизелем ветошью. – Заметил те буйки на входе?

Буйки я заметил. Но еще заметнее была десятифутовая верхушка мачты с такелажем, с антенной и радаром.

– Это мой «Полосатозадый окунь», – пояснил Дэйв, протирая рану свернутым в жгут кончиком ветоши. – Он отправился на подводные каникулы.

– Ваше второе судно на дне?

– Симпатичная, чистая дырочка, – сказал он, обозревая рану. – Должно быть, пуля в оболочке. Хоть кто-то еще соблюдает Женевские конвенции.

– Почему вы его не поднимете? – спросил я.

– А зачем? Все равно снова потонет.

Около половины десятого мы выгребли на берег, и я постоял под чуть теплыми струйками душа на причале, сколько мог вытерпеть. Потом я оделся, и Дэйв загрузил себя и меня в свой пикап – сухопутную версию всего его флота, – разъеденный коррозией полутонный «джи-эм-си», купленный на городском аукционе. Две тонны барахла – или три, если считать ржавчину, и одна – ценностей, кузов полон был ящичков для инструментов, аппаратов для дуговой сварки и двух футов мусора, включавшего вездесущие весла. Был еще стеллаж для материалов на железных уголках, заводная ручка для мотора, трубчатая струбцина на заднем бампере, грейдерный буксирный трос и вращающаяся оранжевая мигалка на крыше кабины.

Когда мы вышли на Фолсом-стрит, я от слабости и холода навалился на Дэйва, как пьяный, и стал ругаться. Дэйв, поддерживая большую часть моего веса, тоже ругался от всей души. Разодранные штанины моих джинсов, щедро измазанные кровью и йодом, клочьями болтались ниже колен. Волосы у меня свалялись и запеклись от соли. Прямой солнечный свет так больно бил в глаза, что Дэйв пристроил мне на нос очень темные солнцезащитные очки. Пешеходы обходили нас стороной.

Я все еще годился разве что на то, чтобы охлаждать дыни, поэтому Дэйв по моей просьбе достал ключи у меня из нагрудного кармана. Подходя к двери, он спросил:

– Зачем это коп припарковался там, напротив, не знаешь?

– Может, полиция нравов?

– Он куда-то звонит.

Дэйв только успел отпереть дверь, когда вторая неприметная машина зажала пикап в коробочку, и Бодич, кипя, вырвался из-за руля;

– Кестрел!

– О нет, – выговорил я, – только не «винегрет».

– Надеюсь, обойдется без стрельбы, – сказал Дэйв. – У меня йода не хватит.

Хотя на уме у него явно было другое, при виде нас Бодич резко затормозил.

– Господи боже, что за хрень с тобой случилась?

Я был тронут. Он провопил это так, словно заботился обо мне, и лицо у него побагровело, почти как прожилки в краснокочанной капусте.

– Всего лишь ласка одного из семи морей, – объяснил Дэйв, – не то бы он выглядел вроде меня, кха-кха-кха!

– Заходим, – сказал я, и Дэйв проволок меня в дверь.

– Хренов коп, – бормотал он, втаскивая меня вверх по лестнице.

– Дэйв… – сказал я поморщился, когда он уронил меня на кровать. – Что толку оскорблять полицию?

– Если ему не нравится, что его оскорбляют, зачем он стал копом? – стянув с меня ботинки, он добавил: – У тебя здесь где-нибудь есть суп?

– Нет.

– Наличные есть?

Я извлек из кармана джинсов размокшую двадцатку. На площадке лестницы появился Бодич и прислонился к косяку, сжимая в руках чемоданчик и пыхтя, как атлет, на которого он вовсе не походил.

– Разве в полиции не предъявляют требований к физической форме сотрудников? – спросил Дэйв, выжимая воду из мокрой бумажки.

– Это инспектор Бодич, – представил я. – Лейтенант, это Дэйв.

Дэйв показал Бодичу двадцатку.

– Вам купить пончик или еще что, офицер?

Взгляд Бодича прояснился.

– Это твой пикап под окнами?

– Агх…

– Регистрация просрочена на два года.

– Сукин сын слишком дымит, – немедленно отозвался Дэйв. – Ему нужен новый карбюратор, а его уже не переделаешь, понимаете. Так с завода и вышел коптящим. Я стараюсь не нарушать, лейтенант, но заводские запчасти стоят вдвое больше восстановленных. Пять сотен да еще эта хренова установка.

Никто не возразил.

– Я мог бы установить и сам, без проблем, но вот что… – Дэйв развел руками, – моя социальная страховка дает всего шесть тридцать семь в месяц.

Мы ждали.

– Купи бублик, – сказал Бодич.

Дэйв улыбнулся щербатым ртом.

– Непременно, лейтенант. Хотите к нему сливочный сыр? Лососины? Взрывчатки?

– Обычный большой кофе, – проворчал Бодич.

Дэйв вышел. Бодич спросил:

– Это что еще за алкаш?

– Он меня сегодня выловил из залива. Я его обожаю.

– Он и пахнет, как спасательный пояс.

– Вот что я вам скажу, лейтенант. Дайте мне чуть отдышаться, и мы с этим стариком выложим вам месячный объем работы. А пока просто помолчите и не мешайте мне дрожать, договорились?

Бодич погладил свой чемоданчик.

– Сегодня мне нужна только информация.

Он присмотрелся к моей ноге.

– Это не пулевая рана? Причиненная, возможно, выстрелом из огнестрельного оружия? Или это донные черви пробуравили?

– Глаза вас не обманывают.

Бодич хмыкнул, но все же заткнулся и воспользовался возможностью осмотреться в квартире – что не заняло много времени, потому что в ней было всего две комнаты, и он по обеим уже прошелся в ту ночь, когда забрал меня для допроса. Его любознательность возбудили книжные полки, протянувшиеся вдоль стен.

– Полно книг.

– Мне что, положено возражать?

Как раз в этот момент я ощутил, что терпение у меня на исходе. Усталость, какой я не испытывал с войны, расцветала пышным цветом, и перепалка с Бодичем отвлекала меня от этого ощущения.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...