Главная Обратная связь

Дисциплины:






и что-то начинается 14 страница



Раздался дружный хохот. Некоторые собаки, чересчур уж обуянные смехом, завалились на спины, барахтая в воздухе лапами и заливисто хрипя.

Чёрный пёс удивлённо смотрел на стаю.

– Уф-ф… Ну ты даёшь! – вожак с трудом отфыркивался от смешинок. – Это уж, знаешь… – он укоризненно помотал головой, успокаиваясь и глубоко дыша. – Сумасшедший – и о смысле жизни!

Тут, не выдержав и снова захохотав, сам повалился на спину.

Чёрный пёс удивлённо смотрел на стаю.

…Смех стихал. Приятное, что ни говори, дело – всласть посмеяться, да поди не лето! – вдосталь не полакомишься. Смех стихал. Стих… Кое-где, правда, ещё пузырились всхохатывания да пробулькивались тоненькие всхлипы, но то – не в счёт.

Смех утих.

Вожак вплотную подошёл к чёрному псу.

– А ты не обидчивый. – Одобрительно махнул хвостом. – Правильно, чего обижаться. …Или… или ты на нас просто не обращал внимания? А? Был, как говорится, выше этого?

– Обращал, – тихо ответил чёрный пёс. И – ещё тише: – Иногда мне казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть – и я умру. – Голос его стал громче и твёрже: – Но я не умер, и по-прежнему хочу говорить с вами.

– Совсем дурак, – убеждённо сказал облезло-хулиганистый. – Даже обидно. Комар – и тот таких крякушек не наложит, хоть и пьяница.

– Комар не пьяница! – возмущённо заявила высокая мохнатая собака, в сумерках похожая на козу. – Ему надо!

– Ага, ты-то шерстистая… – буркнул облезлый.

– Ну, всё, хватит! – Вожак нахмурился и сузил глаза. – Нам ещё берлогу к ночи копать. Поесть сегодня – не поели… бывает… зато – посмеялись, тоже не каждый день удаётся…

Собаки стали подниматься со снега. Некоторые были очень слабы, и подняться им помогали соседи. Некоторые же – что казалось невзаправдашним – ещё сохраняли некоторый избыток сил, и, пока вся стая не оножилась к ходу, носились взад и вперёд, вздёргивая из наста плясные волны снежинок. Кто-то покашливал, отворачивая лицо от тугого долгого ветерка. Кто-то, должно быть, вспоминал – перебирая, шепча – давние рассказы бабушек и дедушек о собачьем рае…

– Прощай, – устало сказал вожак чёрному псу. – Не сердись. Мы смеялись, чтобы не плакать.

– До встречи, – в голосе чёрного пса не было ни усталости, ни печали. – До истинной встречи.

– «До истинной встречи», – хмыкнул вожак. – До истинной встречи с истинным псом… Ну что ж, до встречи, Пёс Истины! Но если при следующей встрече ты заставишь нас плакать, то вместо повёрнутых к тебе наших спин – узнаешь клыки на своей спине.

– Это не важно, – ответил чёрный пёс. – Доброй ночи у ваших боков! Тёплого снега под вашими лапами в завтрашнем дне!

…Стая – понурая дребёзглая вереница – размылась между деревьями, в кустах, в сугробных летящих межхолмиях. Чёрный пёс – удивлённый и внятный – долго смотрел вслед стае; неподвижный, – только чёрная с прорыжью шерсть моталась в ветре, перемешиваясь с искрящейся шерстью зимы. А когда стаи, в размыве, не стало видно, пёс наблюдал – удивлённый и внятный, внимательный и спокойный – как следы ушедших, подёргиваясь, затягиваются позёмкой.



-

«Иви! Иви, малыш…»

-

Пёс вздрогнул. Пёс опустил лицо в позёмку, глубоко втягивая ноздрями колючий скрипящий снег.

Вперёд.

Ветер. Ветер окреп; ветер всё неотвязчивей, жёстче охлёстывал пса то с одной, то с другой стороны.

«Что ж, нужно укрыться от ветра…»

Пёс остановился. Спокойно, внимательно огляделся.

Полузанесённая железная бочка, лежащая на боку. Огромная бочка. Чуть подрыть, чуть примять снег, и ночлег может быть вполне достойным… по крайней мере – не зависеть от ветра.

…Устроившись в бочке, чуть зарывшись в снег, пёс расслабился. Ему даже захотелось показать ветру язык, да делать этого не стоило, – пёс понимал. Ветер был другом. Излишне суров в иной раз – возможно, но надёжный и давний друг.

Пёс обвыкался в укромище.

«Помнится, мне уже доводилось жительствовать в бочках. В бочке… Та бочка была не железная – глиняная, и пахло там не снегом, но – снегом-морем… Да. И Псом Истины меня уже называли, полагая, что я сам себя так назвал, и не жалели издёвки и самого отборного презрения… Глупцы! Бедолаги… Им и невдомёк, как близко и под каким креном стоят их утлые жилища – их одинокие пристанища – у края бочки…»

Пёс закрыл глаза. Усталость… Как часто она прижималась, как беспомощна она была рядом с ним!..

Пёс закрыл глаза. Качнулся…

-

(– Эй, ты, голый идиот! хочешь заработать пару рыбёшек?

Здоровый, хмылкий… Должно быть, жрёт через каждый зевок, и всё – большими ломтями! …Но зачем же так долбить ногою по бочке?!

– Ну, ты что, не слышал? Давай, вставай и помоги моим лентяям сгрузить тюки с палубы! …Что тут, в вашем «прекрасном» городе, все такие лежебоки?

– Уйди, пожалуйста. Ты совершенно напрасно виснешь животом над моей крышей, – дождя нынче нет, и я в твоих услугах не нуждаюсь.

– Что? Что-о? …Да ты наглец! – Бочку тряхнуло от удара. – Слушай, связка мослов, тебе одолжение делают, а ты лаешься?!

Бочку опять тряхнуло.

Вот дурак. Так, пожалуй, и бочку развалит, – придётся вылезать. Первый ученик сегодня; сам пришёл, – теперь, пока не отпущу, не уйдёт. Вот так. Палка отсырела, – хорошо, – тяжёлая, хлёсткая! Бей ремесленника с зада, торговца с головы! Хотя у них – что одно, что другое… Бей дурака! – покуда искрой не полыхнёт! покуда душа не затеплится…

Бочку тряхнуло.

– Ну, вылезай, бесстыдник! Работать не хочешь – дай хоть полюбуюсь, какой ты есть. А то всё болтают: Диоген… Диоген… Вылезай!

– Лезу, милый, лезу… А работать как раз хочу, так-то… за тем и лезу…)

-

Пёс, не открывая глаз, рассмеялся.

«Видишь дурака – помни: брат пришёл… пришёл за помощью…»

Да как!? Как…

Рассмеяние оборвав – плеснулся стон. Пёс, будто бы уже и засыпая, но – заворочался, вскрипываясь отяжелевшим боком в снег. …Сколько их было, дураков… Сколько их есть! Как же им помочь, бедолагам?! как разомкнуть – вдосталь – объятия, чтобы вместилось всё сиротское сонмище? лавина… Лечь под копыта – и не быть размётанным в клочья, нет! но – собрать и остановить, но – вне беготни – научить шагу, омыть и направить. О! – …сколько раз под копытами, навзничь и вдребезги… Сколько раз! Сколько жизней… О!

А – сколько? Столько, сколько нужно.

«Мне ковыль – на плечи – опахалом… Мне земля – к коленям – как дитя… Мне весна – горбыльным перекрестьем – перекрёсток, вросший в небосвод…»

«Эй, сколько вас… Хватко и цепко вкрикиваетесь вы в жизнь, – а! а! а! – да так хватко и цепко, с таким усилием, что все силы в усилие и уходят. «Зачем?» «Как?» «Куда?» – не подходите… вот: не сближаетесь с этим и на прыжок улитки; вот: даже взгляд завзглядить – нет сил… вот: взгляд застрял в глазах, глаза – в голове, голова – на шее, и шея клонится, клонится, гнётся в ветре.»

…Широкая глиняная бочка, шероховатая, внутри же – гладкая, совсем как отшлифованная… Это я её отшлифовал, собою, – годы прошли. …Когда мальчишки, играя, разбили бочку, я на мгновение потерял себя. Но только на мгновение! Я сумел вернуться к себе, почти сразу… но в тот промежуток, кажется, заплакал…

-

Пёс спал. Он не видел снов.

Сны собирались со всех сторон. Они стучали по ржави и мёрзлости бочковой спины. Они ныли. Они колобродили. Зазывали. Сердились.

Пёс спал. Он не видел снов. Но – видел, видел, видел себя: снег… железная бочка… обникшая влажная шерсть…; пёс взял себя – согревая – в свои ладони… – согревая… чуточку тревожа сопящий вздрагивающий нос тёплым дыханием, дыханием друга, – себя. Себя…

Сны собирались. Сны толковали – друг с другом – о том о сём. Сны больше не сердились на пса, – укладывались вокруг вперемеш-снежьевым угревным кромешьем.

…Разжмурит иная галка очи – холод… холод… а и не холодно; посмотрит: с н е г …

-

Мир набухал и тужился, подобно огромному перезревшему апельсину, вдруг осознавшему себя роженицей. Мир переворачивался с боку на бок и загадочно – ох! – волнительно… – улыбался. Ах! что это? – да всё что угодно! ты только выбери.

Утро.

Пёс вылупился-выплыл из сна – клочковатый, сияющий инеем птенец; пасть разлепилась зевком; общёлком зубов – внимание. «Мир гораздо теплее, чем наши заботы о нём.» Мысль пришла следом за пониманием, – понимание пришло раньше. Именно. К этому пёс привык; привык давно-давно, из жизни в жизнь. Вот: разве возможно иначе? …Да, возможно – о-го-го… – пока тебя нет… нет… нет вообще – пока, – как тех, с кем он вчера беседовал… Когда? Вчера… – было ли?

Нет.

Да.

Шажок из бочки, первый, – хрупкий толчок. …Ни туч, ни ветра… ни пурги. О!: солнце! солнце, растущее из-за деревьев – игривый переливчатый бегемот, стесняющий все деревья в одну букву. Так! Так? Так! А сколько, сколько же должно быть букв, чтобы проступил изначальный смысл!?

Одна.

Пёс прочитал букву и обернулся: за его спиной росли крылья.

-

– Ты что, ополоумел?

Пёс поднял голову. По нижней ветке ближайшего дерева топоталась галка. Да топоталась не абы как, – что ты! – всполошено, возмущённо.

– Ты что? а? Ты что?..

Возмущённая галка никак – ну никак! – не могла развить мысль до окончательного восклицания, что и окончательно возмущало, взъерошивало её, – прямо-таки напропалую.

– А что? – слегка удивился пёс.

– Что!?! …Это вот что… вот что это там, у тебя за спиною!?

– Крылья, – радостно ответил пёс.

– Крылья!?? – галка топнула лапой и бормотнула в воздухе клювом. – Ты что, птица? Ты – птица?

– Я – пёс, – спокойно ответил пёс.

– Что это у него? – раздался любопытствующий голосок. – Ну и чудеса!

На ветку, выше той, где сидела галка, измелькнулся с соседнего дерева пушистый комок. Белка. Измелькнулась; застыла; заторопилась быстрыми мелькающими глазёнками рассмотреть диковинку.

Пёс сделал несколько шагов, из каждого шага – распрямляя, расправляя крылья.

– Интересно! – Белка заприплясывала. – Ой, интересно!

– Ничего интересного, – хмуро сказала галка. – Этот зверь спятил. – Забеспокоилась: – Спятил! …Ну ничего себе! Была бы орлом – морду бы ему набила!..

– За что? – обалдела белка.

– Ты что, дура, хвостатая? – на глазах непонятой галки навернулись слёзы. – Нам ещё летающих собак в лесу не хватало! Бегающих, прыгающих, тявкающих – сколько угодно, а теперь ещё и летающие! – Галка нервически засуетилась – что клювом, что лапами, – дело шло к явной истерике. – Вот расплодится этот барбос, – тут галка не выдержала и зарыдала, – расплодится и сожрёт тебя! А уж там – чего уж тут! – скорость мало-помалу разовьёт, и до меня – и до всех! – доберётся!

И пёс и белка слушали дёргающуюся всхлипывающую галку с раскрытыми ртами. Во даёт! …Впрочем – недолго: галка неожиданно замолчала, закачалась, и – в обморочной невнятице – рухнула на снег.

Пёс – в прыжок – бросился к ней. Подхватил балабольную истеричку со снега и стал встряхивать её, норовя привести в чувство.

– Добрался! – восторженно заголосила белка и захлопала в ладоши.

Галка – глаза приоткрывши, крылом дрогнувши – мутным взглядом обозрела происходящее, и, разумеется, обнаружила себя в лапах пса.

– Чудовище настигло меня!.. – простонала галка и снова запрокинулась в обморок.

– Э-ге-гей! – восторженно кричала белка, хлопая в ладоши всё непристойней и заливистей, да так, что снег, с конца ноября прочно закрепившийся на ветках, стал понемножечку осыпаться. – Э-ге-гей! Заходи справа! Лохмать ей уши!

Пёс, вздохнув, положил галку на снег и посмотрел на белку.

– Ты чего разоралась? – спросил он. – Чего шум-гам подняла, рыженькая?

– А холодно! – задорно сказала белка. – Надо же как-то греться.

– Но разве можно – так? Разве можно – так – греться? Это же гадко…

Внезапно – выплеснулась из облизь рухнувшей глубины усталость. Задрожали и подогнулись лапы, заиндевели кончики ушей, обмякли усы. Выплеснулась; обхлестнула, сотрясая тело; попыталась сковать... Да. На чуть-чуть…

Усталость не пугала пса. Слишком уж была она привычной, слишком уж давней спутницей… иногда – молотом, пригнетающим к наковальне, иногда – наковальней, распластавшей его на себе в ожидании молота, но – всегда! – пустяком, пустяшной угрозой, шелестящей, скрипящей тучей, которая совсем не туча, которая совсем мираж, и сердцевина – там, за сдувом миража – призыв и надежда.

Что же тут сделаешь? – ничего тут и не надо делать: так уж угораздило мир, так свело – гнуть тебя… ты не суетись, не тормошись, не проси, чтобы гнуть перестал, ты – не гнись.

-

(Мама… мама… Какое у неё красивое имя: Белая Гирлянда. Мама… Какая она юная! – но горечью стиснут взгляд и лица коснулись морщины… Мама…

– Мама, почему люди не летают?

Мама – сквозь слёзы – улыбнулась. Мама отвела взгляд и посмотрела на дрожащее пламя светильника. Долго смотрела… Вновь повернулась к затихшему на кроватке сыну; поправила сползшее одеяло.

– Спи, мой маленький… Спи… Скоро погаснет – уснёт – огонь, скоро вспыхнут – проснутся – птицы… а ты всё не спишь…

– Мама, ну почему? Почему люди не летают?

– Слишком они жадные, сынок. Слишком жестокие. – Мама вновь отвернулась к светильнику – к дрожащему, мерцающему, засыпающему. – Тяжело им от земли оторваться; и в землю уйти – когда время придёт – тяжело. Не любят люди мечтать – просто так, даром. Не любят летать…

– Мама…

– Спи, Тхёпага.

– Мама, а почему люди жестокие?

– Почему? – В глазах матери мелькнул гнев. – Потому что это легче всего! Любить – труд, а ненавидеть – всякому бездельнику под силу! Беречь, лелеять, растить – зачем? – когда можно отнять, затоптать, разрушить… О, здесь упрашивать людей не надо!: они толпой бегут к тому, во что можно вонзить клыки, по локоть погрузить руки!..

Он сдвинул одеяло. Мама плакала, беспомощно уткнувшись в лёгкие прозрачные ладони. В дальнем углу беспокойно заворочалась под одеялом маленькая сестрёнка. Мама…

Он встал на коленях в кровати и крепко прижался губами к мокрой материнской щеке. Какая она юная! – как глубоко ей довелось коснуться горя…

– Не плачь…

Отца он помнил хорошо: весёлый, красивый… Постоянно куда-то уезжал, откуда-то возвращался. Возвращаясь – всегда привозил подарки: ему и маме и сестрёнке, которая была ещё совсем-совсем крошечной, но так замечательно умела радоваться. Каждый раз – к приезду отца – он придумывал какую-нибудь песенку, а то и сразу несколько. Оказалось: у него замечательный голос, а музыка и слова приходили сами собой, их даже не нужно было искать. Сами собой… И отец и мать были в восторге от своего необычайного сына: удивлялись, покачивали головами, весело тормошили его… а отец – высоко подбрасывал вверх, – высоко-высоко, выше самых высоких гор… И родственники изумлялись, и соседи… Их молодая семья была в селе самой знатной, самой богатой, вызывающей зависть и уважение. Достаток, полный достаток, и даже сверх того. Но никогда этот достаток не прятался по углам и мешкам: они щедро делились – едой ли, одеждой ли, кровом – с теми, кто просил их и даже с теми, кто не просил, но в помощи очень нуждался. Всегда… …А потом – отец умер. Как только он умер – ближайшие родственники обобрали вдову и сирот до нитки, выгнали из дома, оставив им только ветхую хижину на окраине да малюсенький клочок земли… Почти все жители села одобрили этот разбой: кто-то – сам приложил руку, тяготея к поживе, кто-то – испытывая удовольствие от того, что можно смотреть с презрением и свысока на тех, к кому ещё недавно испытывали зависть. Теперь их семья стала самой нищей, самой ничтожной семьёй села. Издёвки, насмешки, оскорбления редкий день не стучались к ним в дверь. Обычным развлечением для некоторых сельчан стало отвешивание проходившему мимо Тхёпаге пинка – просто так, потому что проходил мимо… Иногда мальчику казалась, что его мама сойдёт с ума… А ему… а в нём, как ни странно, не возникало неприязни к обидчикам: глубокое всеохватное сострадание приходило к ребёнку, – нарастающим звуком, призывом, – пронзительное и незыблемое, как заснеженное вершинье гор, стеснивших его село.

– Не плачь, мама…

– Я и не плачу. – Всхлипнув, она отняла лицо от ладоней; в глазах – сквозь слёзы – блеснул жёсткий холодный крик. – Я не плачу, сынок. – Мать чуть отстранила его от себя, крепко взяла за плечи: – Тхёпага, Мила Тхёпага, запомни: ты должен стать большим и сильным…

– Хорошо, мама…

– Ты должен стать очень большим и очень сильным. Ты должен наказать тех, кто растоптал нашу жизнь.

– Но, мама…

– Ты должен! – громче повторила она и строго посмотрела в глаза сына. – Обещай мне…

О, какая тяжёлая тишина! Какой тяжёлый мир… Какие же плечи нужны, чтобы нести на себе этот мир! – какие же нужны ноги, чтобы дойти…

– Хорошо… Обещаю…

Внезапно, мамины руки ослабли. Вскрикнув, она упала на присыпанный соломой пол; замерла.

Так уже было. …И теперь он сидел на полу, положив мамину голову себе на колени; тихонечко напевал, гладил волосы; запоминал.

«Мама… мама… Я обещаю тебе больше, чем я обещал…: я обещаю тебе счастье… Мама… мама… И тебе, и – всем…»

Как долго… )

-

Вздрогнув, пёс – в одно проливное движение – расправил крылья. Первый же взмах – и тело стало горячим, лёгким. И всё вокруг – горячим, лёгким, простым.

Галка приоткрыла, и вновь торопливо закрыла глаза.

– Вставай, – улыбнувшись, сказал пёс. – Не ерунди.

– Не встану, – упрямо сказала галка, не открывая глаз.

– Это она спящую принцессу изображает! – хихикнула с ветки белка. – Ждёт, когда принц какой-нибудь целовать начнёт! …Ага!! – завопила белка. – Вот и волки! – целая компания принцев! Сейчас целовать начнут!..

– А-а-а!!! – даже не подпрыгнув – галка свечкой взвилась к небесам. – Караул!!!

Через мгновение галка была уже в какой-то невероятной дали. Крохотное пятнышко, навзрыд улепётывающее от судьбы…

– Ну зачем ты так!.. – вздохнул пёс.

– А чего она! – хмыкнула белка. Чихнула. Утёрла нос. – Покатаешь? Покатай, а!

И радостно уставилась на пса.

– Покатаю, малышка. – Пёс посмотрел на небо. – Снега сейчас не будет… но наверху – ветер, имей в виду.

– Ерунда! – беспечно махнула лапкой белка. Немного сконфузилась: – Только ты не очень высоко, ладно? Я ещё ни разу не летала…

– Я не высоко, – успокоил пёс. Мечтательно прикрыл глаза: – Мы с тобою поднимемся над лесом… Мы посмотрим – мы только посмотрим! – сверху на лес, и позволим лесу посмотреть на самого себя нашими глазами, – увидеть себя таким, каким он никогда себя не видел… Прыгай!

Белка – с ветки на ветку, с ветки на ветку, – и вот она уже на спине пса. Уютно устроилась промеж крыльев. Лапками крепко вцепилась в шерсть.

– Ты только потихоньку…

Звонкий шелест, – звон! звон! лепечущая сирень! – белоснежные, с рыжими промельками крылья упруго качнулись, расправились, взмыли; высокие трезвонные паруса, – лёгкие, проливные! – сияющая память времени. Всё выше и выше. И вот он – лес: чёрное и белое; зелёные всплески сосен; пёстрое, рассеянное по веткам, льнущее между стволами. Чуткие нежные верхушки деревьев порывисто трепетали в бурлящих потоках ветров; казалось: просторная быстрая река… и водоросли, вьющиеся из глубин… и мельтешащие рыбки, рыбы, громадные рыбины, – стайками и по одиночке, в разных направлениях, по разным делам… Так понималось: стоит подняться ещё повыше – и лес свернётся в пушистый мягкий клубок, сверкающий и далёкий, – в тёплое, дорогое, дарующее приют и ласку… в маленький золотистый шар… в блёстку, среди многого множества блёсток мироздания, которую трудно увидеть и которую невозможно – невозможно совсем! – проглядеть. Что это? – дымка… дымка… Туман… Мираж…; и мираж – пребывание в нём… и мираж – рождение в нём… и смерть… но то – идущее сквозь – утверждено незыблемо, видится вне миража, но и – в нём, но и – во всём сразу...

Лес смотрел на себя, торжественный и внимательный. Лес смотрел на себя, и – от грани до грани – понимал, и – понимал внегранно.

– Обалдеть… – тихонько выдохнула белка, крепче вжимаясь в горячее тело пса. – Это ж надо…!..

Пёс молчал… Пёс молча парил над лесом… Нет, не пёс – Большая Белая Птица, драгоценная и родная, истряхивающая из светлого оперенья память снегов. Птица… Конечно же – Птица! Но и мерцанье пса угадывалось из неё… но и мерцанье любого-всякого зверя…

– Птица, милая Птица, – шепнула белка, – давай вернёмся, спустимся вниз. А то я с ума сойду!

Птица крикнула. Птица запела. Птица стремительно ринулась вниз, – сквозь, сквозь, – лес разворачивался и дрожал, лес благодарно распахивал объятия, радостно шёл навстречу. Вниз, вниз! …Они плыли сквозь лес… сквозь водоросли, в цветении и извивах… над пёстрыми каменными грудами… над снующими обитателями глубин… Большая Белая Рыба с рыжим хвостатым комочком на спине неторопливо и строго, мягко раздвигая препятствия и неясности… продвигаясь неведомо куда… неведомо как…

Здесь сталкивались и сплетались миры. Здесь мысли привольно хождались, как привольно хождаются кони, не ведающие седла. Здесь чувства были чисты, и каждая нота, и обмельк всякого лика.

– Ах, Рыба, милая Рыба, – шептала белка, – мне кажется, что я уже сошла с ума. Но так хорошо! Хорошо…

Рыба качнулась, качнулась! Рыба ринулась – растренькивая паузы и чехарду – вверх, вверх! – хохоча, истягивая все струны, ударяя в колокольцы и колокола! Вверх-вниз!.. Вверх-вниз!..

Белка покатилась с гладкой спины, – ткнулась в пышный сугроб. Целая куча холодных белых искр! Целая тысяча! Миллион миллионов!

– Уфф-ф…!

Белка стряхнула с шёрстки снег. Напротив – в двух прыжках от неё – стоял чёрный, с рыжими подпалинами пёс. Пёс улыбался. Пёс широко-широко улыбался, приветственно поглядывая на белку смеющимися глазами.

– С прибытием, рыженькая!

– Ага!.. – Белка фыркнула, стряхивая снег и с усов. – Ну и дела! Ну и покатались!

Пёс поинтересовался:

– Всё ли в порядке? Не ушиблась ли? …Хвост-то цел?

Белка оглянулась.

– …Ой!

И впрямь: «ой!» Хвост был цел, – но не успел взгляд её добраться до хвоста, как уткнулся в крылья. Два маленьких золотистых крыла, лёгкие, как утренний сквозняк.

– Ну и ну! – Белка от неожиданности даже подпрыгнула. – Да я теперь не то, что орехи – звёзды собирать могу!

– Можешь, – подтвердил пёс. Напружинил лапы. Качнул хостом. – Мне пора. Мне пора, рыженькая. До встречи!

- До встречи! До встречи!

Долго стояла белка, – вглядывалась, провожала, – смотрела на бегущего…-летящего…-плывущего сквозь снег пса.

-

«…Он бежал, бежал, бежал, бежал. Он бежал сквозь леса и луга и улицы и дома и ветер, он бежал сквозь эхо, сквозь облака… Будто бы – плыл-струился, – вот как бежал! Отовсюду – солнце, да радуга, да иная сиянная живность, всюду – о! – невыразим, неизъясним, несказанен! Так, так: подошвами касался земли – не касаясь земли, а там, где бежанье свершилось – рассыпались сбитые слежавшиеся пласты, вспучивался-развеивался асфальт; обнажалось нутро земли, прекрасное, готовое ко всякому прекрасному изрождению, прекрасное в каждом своём желании. …Вот!: и то, что окружало его, наполняя весь мир, – алое-алое, с просыпью золота и серебра.

Я встретил его, и был очарован, и не мог удержать порыва окликнуть его, расспросить.

– Послушай! о послушай меня, бегущий! – кто ты?

Он не останавливался. Он продолжал бежать.

И я побежал вслед за ним, всем телом вжимаясь в скачущие линии-пружинки сиюсекундного бытия, в трепетный шлейф бегущего-несказанного. Да! – всем телом, и всем, что помимо тела, а потому услышал, – хоть и крохотного словца не было вопросу моему в ответ, – услышал, услышал! И прикоснулся к беседе» …

-

Равнина. Гнутся травинки под снегом… под снегом… Под тяжёлыми зреющими семенами…

Лето. Звонкое, напитанное немыслимой синевой небо… Первые капли дождя… Октябрь…

Осень.

Пёс остановился. Пёс посмотрел в сторону горизонта и зажмурил глаза. Улыбнулся…

-

«… – Куда ты бежишь? – склонилась Цветущая Вишня к Кузнечику, шевельнула цветками. – Куда ты торопишься? Почему не озираешься по сторонам?

– О! о! – заторопился Кузнечик, – я бегу к озеру! К озеру! К озеру! …Я мечтаю отразиться – и увидеть себя! О, я так мечтаю!

– Зачем? ну зачем, малыш? – ласково прошелестела Вишня. – Ты можешь остановиться здесь и дождаться схождения ягод. Самая спелая ягода – будет твоя.

– О! о! – заторопился Кузнечик, – я бегу к озеру! К озеру! К озеру!

И бежал, и бежал Кузнечик.

Многих встречал он в бежании. Тут была и Жёлтая Жаба, и Камень, и Облако, дремлющее над поляной. Все окликали его; расспрашивали; предлагали кто что мог – только бы утешить, обласкать странника, одарить его каплей покоя. Травы склонялись к Кузнечику, норовя докоснуться, обнять, – притянуть и прижать к груди.

Но – бежал, и бежал, и бежал.

…Ах, как мечтал он увидеть себя! – всегда он мечтал об этом… Вот как: отразиться! отразиться – и увидеть себя. А иначе… Мир был так плотно наполнен запахами, звуками, красками… заботами и надеждами… ознобом и памятью… – так плотно! – Кузнечик совсем заблудился, совсем растерялся, совсем опечалился и поник… И ещё – мир: один раз ему приснилось, что он – Кузнечик – мир… весь мир…

…Сколько бежал Кузнечик? – кто знает… Бежал и бежал. И добежал до озера.

И склонился.

И отразился, – весь, без остатка, до самого что-ни-на-есть мгновенного обмелька…

И склонилось озеро на Кузнечиком – вглядываясь, отражаясь… озеро над озером… вглядываясь, отражаясь – осознавая себя миром » …

-

Море… Берег… Тихий стеклянный прибой…

Взмывный огромный камень на берегу; пёс подошёл к камню, и – в прыжок – коснулся влажной вершины. Возлёг.

-

«…Я написал книгу, и Некто сказал мне, что моя книга – это всё, что знает человечество о дожде.

Разумеется. Так и есть.

Я написал ещё книгу. И ещё. И ещё много-много книг.

Именно так всё и возникло. И возник мир.

Как-то раз, растворяясь в дожде, я по рассеянности написал человечество. Мне стало стыдно. Стараясь как можно быстрее исправить случившееся – я написал знание.

…И – замер. …И – всколыхнувшись собственным отражением – замер.

…Задумался» …

-

То ли шёпот… то ли бурчание… – но что-то елозило рядом с камнем. Что-то тревожило пса.

Он посмотрел вниз.

В щель – между песком и камнем, стараясь как можно теснее прижаться друг к другу – забились два жёлудя. Продрогшие, в царапинах и тревоге, жёлуди никак не могли решить: затиснуться ли им глубже в щель, совсем уж уйдя в песок, или выйти на береговой простор. Тут ведь как: выйдешь на береговой простор – и ты уже берег, ты уже скалы, ты уже море… Ты – всё. А иначе как? – никак! И предчувствие осознания – смущало странников, заставляло метаться вне внятности и решений, вне дороги, закутавшись в полумрак щелевой обочины.

Пёс спрыгнул с камня. Придвинулся ближе к мерцающим желудям, всматриваясь.

Они были прекрасны. Они были ужасны. Они не знали – какие они, и это настойчиво сбивало шаг, путая, разбивая следы.

Пёс вздыбил шерсть; блеснувший оскал… горящий взгляд… Пёс крикнул! Грозное рычание – всеохватный сияющий поток – смыло и берег, и скалы, и море; истаяли, разбрызнувшись капелью, песок и камень. Ничего…! – только щель, в которую забились жёлуди; и щель разверзлась – провал, яма – втягивая в себя, собой наполняя, из себя – наделяя прочностью и пониманием; исчезая, исчезая… Два жёлудя – два светлячка – взмыли и понеслись, вначале – поодаль друг от друга, но – сближаясь, сближаясь… И сквозь них, и вокруг них, и ими – неявно, но внятно и навсегда – проступала дорога.

-

«…А птицы поют. А деревья колышут листвой. А тучи пляшут из ветра.

И горы стоят упираясь вершинами в звёзды. И хорошо горам. И хорошо звёздам.

Я же – о вас говорю, дорогие родные. Все вы мои родные, кто же ещё…





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...