Главная Обратная связь

Дисциплины:






Встреча на высшем уровне



 

Ответственность за судьбы мира, как ее понимал президент США, была связана прежде всего с советско-американскими отношениями Авансы советских руководителей по поводу возможности их улучшения и прежде всего возобновления контактов на высоком уровне начались буквально на следующий день после смерти Сталина Эйзенхауэр, однако, не торопился реагировать — прежде всего потому, что ситуация на вершине политической власти СССР была явно нестабильной, о чем свидетельствовали арест Л.П. Берии и объявление его вполне в духе сталинских традиций «врагом народа» и «шпионом» Понимая, что «коллективное руководство» является прикрытием власти одного лица, Эйзенхауэр выжидал, кто именно окажется в роли реального всемогущего руководителя

Вначале казалось, что им станет Г.М. Маленков. В этом убеждала опубликованная во всех советских газетах фотография Маленкова вместе со Сталиным и Мао Цзэдуном, под которой стоял текст «Мы глубоко верим, что Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Советское правительство во главе с товарищем Маленковым безусловно смогут продолжить дело товарища Сталина».647 Факт лидерства Маленкова вроде бы подтвердился летом 1953 года, когда он выступил с широковещательной программой повышения жизненного уровня населения и смягчения международной напряженности

Но сохранялись серьезные сомнения в прочности позиций Маленкова, так, первым секретарем ЦК Коммунистической партии Советского Союза в сентябре 1953 года был избран Н.С. Хрущев. Политический расклад стал еще менее ясным в начале 1955 года, когда Маленков был подвергнут критике и, оставшись членом Президиума ЦК КПСС, смещен с должности председателя Совета министров648, на которую назначен Н.А. Булганин, являвшийся ранее первым заместителем председателя Совмина. Эйзенхауэр не исключал, что реальной властью в СССР может овладеть его старый знакомый маршал Г.К. Жуков, ранее возвращенный из фактической ссылки на Урал, а в феврале 1955 года ставший министром обороны.

Пятнадцатого мая 1955 года министры иностранных дел Великобритании, СССР, США и Франции подписали государственный договор с Австрией, территория которой была оккупирована четырьмя союзными государствами. Договор предусматривал восстановление демократической, суверенной и независимой Австрии. Эйзенхауэр несколько раз повторил, что речь идет не о мирном договоре: хотя Австрия и входила в состав Третьего рейха с 1938 года, но была захваченной страной, получившей после войны свободу. В текст договора не было включено положение о постоянном нейтралитете страны, но об этом была достигнута договоренность, и 26 октября, на следующий день после выхода войск бывших союзников с территории Австрии, ее парламент утвердил Декларацию о нейтралитете.



Подписание Советским Союзом государственного договора рассматривалось западными державами как жест доброй воли. Эйзенхауэр счел его достаточным для проведения совещания на высшем уровне. Было объявлено, что 18 июля в Женеве откроется встреча глав четырех держав.

Готовясь к встрече, которая рассматривалась прежде всего как переговоры американского президента с советскими лидерами, Эйзенхауэр тщательно обдумывал предложения, с которыми выступит. ЦРУ и советники, политические эксперты пытались определить, кто именно из советского «коллективного руководства» является боссом. Преобладало мнение, что вес набирает Хрущев, но Эйзенхауэр относился к нему с недоверием, всё еще считая, что за спиной политиков в качестве реально властного лица стоит прославленный военный, его старый знакомый Жуков.

Основное внимание на встрече Эйзенхауэр решил сосредоточить на ограничении вооружений под открытым контролем, который осуществлялся бы путем свободного полета над территорией обеих стран самолетов, оборудованных новейшими средствами обнаружения военных объектов. Этот план «открытого неба» Эйзенхауэр огласил еще до встречи в верхах, на пресс-конференции 6 июля. Посыпались вопросы о степени надежности такого контроля: русские, мол, согласятся на сокращение вооружений, а затем станут производить новые средства ведения войны на тайных предприятиях. Эйзенхауэр заверил журналистов, что существует масса путей обнаружения подобных предприятий, коммуникаций к ним, аэродромов, пусковых ракетных установок и т. д.649

Госдепартаментом был подготовлен текст приветственной речи президента на открытии конференции. В основном согласившись с ним, Дуайт устранил наиболее острые выражения, употребление терминов «коммунизм» и «Советы» в негативном смысле, придал всей речи конструктивный дух. Несмотря на возражения Д.Ф. Даллеса, президент включил в речь слова о том, что он призвал всех американцев в день открытия конференции отправиться в церкви и молиться за мир650. Непосредственно перед отлетом в Женеву Эйзенхауэр выступил по радио и телевидению с обращением к американцам, в котором в самой общей форме выразил надежду на изменение духа американо-советских отношений, которое должно привести к миру, процветанию и спокойствию, ранее невиданным в истории человечества, завершив выступление теми самыми словами, которые включил в предстоявшую приветственную речь, — призывом молиться за мир651.

Эйзенхауэр отправился в Женеву в сопровождении не только жены, но и сына, который как раз в это время окончил Командно-штабное училище и, получив положенный месяц отпуска, присоединился к родителям.

Дуайт поручил Джону в течение всей конференции (18–23 июля) находиться как можно ближе к Жукову и внимательно слушать, что он будет говорить, иногда провоцируя его вопросами. Но в этом не возникло необходимости. Во время первого же приема отец и сын Эйзенхауэры оказались рядом с Жуковым, который сообщил, что как раз в это время его дочь выходит замуж, но он отказался участвовать в празднестве, чтобы «увидеть старого друга».

Понимая, что это всего лишь дань вежливости, Дуайт тут же повернулся к помощнику и распорядился подготовить для молодоженов и отца невесты сувениры, в том числе портативный радиоприемник — их только начали производить в США.

Эйзенхауэр был удивлен растерянности Жукова. Маршал произнес нечто вроде того, что в СССР «некоторые факты не соответствуют своему внешнему виду». Жуков говорил тихим голосом. «У него не было прежней живости и, в отличие от прошлого, он не улыбался и не шутил». (На самом деле Жуков и раньше, во всяком случае при посторонних, не улыбался и не шутил.)

Эйзенхауэр пришел к выводу, что его предположения о «закулисном диктаторе» не соответствуют действительности652. Это впечатление подтвердилось во время ужина, на который президент пригласил бывшего товарища по оружию. В беседе, проходившей лишь с участием переводчиков, советский маршал всячески уклонялся от политических тем653.

Теперь оставалось выяснить, в чьих руках — Булганина или Хрущева — находится власть. Произошло это уже в ходе заседаний. Пока же на открытии конференции Эйзенхауэр отказался от миротворческих интонаций, содержавшихся в проекте его вступительной речи, и выдвинул на первый план вопрос об объединении Германии на основе свободных выборов, причем подчеркнул, что единое германское государство должно иметь право на самооборону, что означало наибольшую вероятность присоединения Германии к НАТО. Говорил он и об угрозе мирового коммунизма, то есть использовал те пассажи, которые отверг в проекте речи. Причины такого крутого изменения позиции заключались, видимо, в том, что в последний момент, увидев (или предположив) нестабильность советского руководства, Дуайт решил поднять планку дискуссии, выступив с большими запросами, чтобы потом сделать вид, что идет на уступки.

Однако сближения точек зрения не произошло. Советская делегация предложила сократить вооружения, но предложения носили общий характер и не предусматривали мер проверки.

Эйзенхауэр был потрясен, когда на его вопрос, почему русские опасаются свободных германских выборов, Хрущев ответил: «У немецкого народа не было достаточно времени, чтобы узнать о великих преимуществах коммунизма». Советская сторона настаивала на создании единой Германии только при условии ее разоружения и нейтрального статуса. Американский президент с ходу отверг это предложение. В свою очередь его старания поставить на рассмотрение ситуацию в государствах Восточной Европы не дали результата — на этот раз Булганин представил их как попытку вторжения во внутренние дела других стран654. Эйзенхауэру всё еще не было ясно, кто играет первую скрипку в советской делегации.

Двадцать первого июля Эйзенхауэр внес на рассмотрение участников конференции свой план «открытого неба», заявив, что ограничительные меры в области стратегических вооружений имеют смысл лишь в том случае, если поддаются контролю. Он говорил: «Я всячески продолжаю искать в собственном сердце и в голове что-то такое, что могло бы всех убедить в искренности стремления Соединенных Штатов найти подход к проблеме разоружения». Президент предложил, чтобы каждая сторона предоставила партнерам схему своих военных объектов, после чего были бы созданы условия для аэрофотосъемок этих и других сооружений по выбору другой стороны. Согласно плану Эйзенхауэра, каждая сторона должна была предоставить аэродромы для размещения самолетов, оборудованных новейшими фотокамерами, которые могли бы совершать неограниченное число инспекционных полетов, контролируя соответствие действительного положения предоставленным данным655.

Завершив выступление, Эйзенхауэр тяжело вздохнул и произнес: «Я желаю только одного — чтобы Бог дал мне возможность убедить вас в искренности и последовательности нашего предложения». Когда он произнес эти слова, раздался сильный удар грома, и в зале потух свет. Едва присутствовавшие оправились от неожиданности и рассмеялись, Дуайт добавил: «Конечно, я надеялся произвести сенсацию, но не столь громкую!» Рассказавший об этом эпизоде переводчик Верной Уолтере иронизировал: «До нынешнего дня русские пытаются угадать, как у нас это получилось»656.

«Открытое небо» так или иначе было не за горами. И в США, и в СССР шли работы по созданию искусственных спутников Земли. Американцы не делали секрета из своих планов создания «маленькой рукотворной луны» величиной с футбольный мяч, разумеется, держа в глубокой тайне технические подробности. Советская сторона своих планов не разглашала.

Эйзенхауэр, видимо, всерьез надеялся, что советская сторона примет план «открытого неба». Об этом, казалось, свидетельствовало ответное заявление Булганина, что руководство СССР немедленно займется тщательным изучением американского предложения. Однако американского президента ожидало разочарование. После окончания заседания к нему подошел Хрущев с переводчиком и жестко предупредил, что не согласен с председателем Совета министров. Такая реакция сразу поставила все точки над «i» — Эйзенхауэр понял, что Булганин становится декоративной фигурой, а реальная власть сосредоточивается в руках партийного первого секретаря. «С этого времени я не тратил больше времени на Булганина», — вспоминал Эйзенхауэр657.

Хрущев категорически отказался от плана «открытого неба», назвав его шпионским, что на много лет похоронило проект. Можно полагать, что реакция Никиты Сергеевича была спонтанной и он просто не разобрался во всех аспектах этого плана, а природное упрямство усилило эту реакцию. Возможно также, что новый советский лидер в какой-то мере сожалел о ней. На одном из дипломатических приемов на вопрос, готов ли СССР сотрудничать с США в этой области, он ответил: «Да, если это в интересах человечества», — добавив: «Я что-то слышал об этом, но внимательно не изучал, а поэтому не могу сказать ничего определенного»658.

Несмотря на то что договоренность не была достигнута, Эйзенхауэр понимал, что проект «открытого неба» в ближайшее время будет реализован и произойдет это вопреки чьим бы то ни было пожеланиям, благодаря освоению космоса.

Никаких конкретных решений в Женеве принято не было, но Эйзенхауэр, как и его партнеры, положительно оценил результаты встречи. На заключительном заседании 23 июля он заявил: «Я убедился, что перспективы длительного мира, основанного на идеях справедливости, благосостояния и свободы, стали лучше, а угроза общей трагедии современной войны уменьшилась»659.

Наблюдатели и исследователи согласны в том, что летом 1955 года возник «дух Женевы», появилось «ощущение, легшее в основу всей последовавшей за встречей на высшем уровне дипломатии: нации, лидеры которых могут общаться друг с другом лицом к лицу, вряд ли смогут стать врагами»660. Главным результатом Женевской конференции было возобновление практики встреч глав государств. Такие встречи будут проходить не раз, в одних случаях завершаясь без результатов, в других давая существенные плоды, в третьих терпя провал, даже не успев открыться. Но так или иначе сам факт их проведения означал, что мир вступил в эпоху мирного сосуществования стран с разными социальными системами.

При определенных неудачах внешнеполитическая деятельность Эйзенхауэра в течение первого президентского срока завершалась на позитивной ноте. Главное, к чему он стремился, — сохранение мира, преодоление кризисных ситуаций при одновременном укреплении позиций США, ослабление холодной войны, которая весьма дорого обходилась американским налогоплательщикам, но не давала видимых результатов в геополитическом и военном соперничестве с СССР.

Явно преувеличивая заслуги Эйзенхауэра в предотвращении войны, некоторые его биографы пишут, что только он был на это способен. Может быть, какой-то части населения действительно так казалось, но ни один вдумчивый политик или политолог ни в США, ни за рубежом не осмелился бы столь высоко оценивать личную роль президента-генерала.

Было множество факторов, способствовавших тому, что крайне напряженные ситуации первой половины 1950-х годов не привели, к счастью, к ядерной войне. Позиция Эйзенхауэра была одним из таких факторов. С. Амброз констатировал: «В середине 1953 года большинство советников по военным, внешнеполитическим и внутриполитическим вопросам были против перемирия в Корее. Но Эйзенхауэр настоял на мире. Пять раз в 1954 году, по сути дела, все члены Национального совета безопасности, Объединенного комитета начальников штабов и Государственный департамент рекомендовали, чтобы он вмешался в азиатские дела, даже применяя атомные бомбы против Китая. Первый раз это было в апреле, когда ситуация в Дьенбьенфу стала критической, второй — в мае, накануне падения Дьенбьенфу, третий — в июне, когда французы сочли, что китайская авиация вот-вот вмешается в индокитайский конфликт, четвертый — в сентябре, когда китайцы начали обстрел островов Квемой и Мацзу, пятый — в ноябре, когда китайцы объявили тюремные приговоры американским летчикам. Пять раз эксперты советовали президенту нанести ядерный удар по Китаю. Пять раз он отвечал отрицательно»661.

Действительно, роль американского президента в сохранении зыбкого мира в эти годы нельзя недооценивать, как не следует считать его чуть ли не единственным миротворцем. Используя как открытую, так и тайную дипломатию, разведывательные и подрывные действия, подчас не гнушаясь фактическим санкционированием актов террора, Эйзенхауэр в целом оказался на высоте задач высшего руководителя внешней политики одной из двух тогдашних сверхдержав.

 

Глава пятая.





sdamzavas.net - 2020 год. Все права принадлежат их авторам! В случае нарушение авторского права, обращайтесь по форме обратной связи...